в + с или безрассудные чувства

       chvrn – delirium Они – это мятая постель, грязные простыни, старые одеяла и разбросанное шмотье по всему периметру комнаты. Немытая гора посуды, коробки от заказанной пиццы, пустые баночки из-под газировки, пластиковые стаканчики с оставшимся на дне дешёвым пивом. Они – это разбитая бутылка вина, потерянные вещи по пьяне, режущий слух смех, тлеющие сигареты, запах пота, секса и горького едкого дыма, распространившегося по всей двухкомнатной квартире. Становится нечем дышать, приходится открывать окна, впускать холодный ноябрьский воздух, мёрзнуть и запираться в чужую зипку. И, хотя отсутствие кислорода волнует кого-либо не слишком сильно, из колонок продолжают играть заезженные песни, а ребята, беспрерывно, – неразборчиво орать текст, Ване не хочется задыхаться в происходящем, и он, одиноко, по тихой грусти, сидит у подоконника. Они – это дискомфорт и неприятность. Тошнотворные лица, блядские улыбки и пошлые грубые шутки. Они – это жутко и аморально. Но им всего по семнадцать, самое время совершать ошибки, брать ответственность и платиться за них. Но... Он – это молчаливое успокоение, уют, спасение и чистый кайф. Это совокупность чего-то светлого, родного и самого доброго, максимально контрастного с остальными. Он – это крашеные в блонд мягкие кудрявые волосы, небрежно закреплённые забавными разноцветными заколками, очки в круглой оправе, потёртые конверсы, ярко-розовые кофты (но не сегодня, ибо не походит на чёрный дресс-код) и самое важное – чокеры. Он – одновременно развязно и дерзко, но всё равно так цепляюще и красиво, по сравнению с ними. Очаровательная внешность удачно миксуется с постоянным чёрным юмором, лютым сарказмом, и выстраивают настоящий образ Сергея Пешкова, – гения постиронии, клоуна и особо профессионального шута. Пешков внезапный и резкий, со своими загонами в голове, но самый чистый и искренний, когда дело касается дружбы, а уж тем более романтических чувств, от которых он всякий раз отмахивался. За попытками осознания того, как и почему Ваня здесь находится, он приходит к выводу, что ситуация не может целиком быть под знаком "минус", но, оглянувшись, снова выпадает из мира в мучительно долгие скверные мысли, надеясь отключиться прямо на месте и не доживать до утра. От громкой музыки начинает мутить. Живот крутить от нарастающей тревоги. Хочется вырвать невкусный ужин вместе с сердцем и всеми органами в общем, лишь бы не чувствовать боль и неизвестное заточение в моменте, из которого, словно, не сбежать больше никогда, навеки остаться в цикле окружающей преступности в виде наркотических веществ и выпивки. Хотелось не видеть ужаса перед глазами, острые осколки и истеричных друзей. Не слышать стоны из соседней спальни, удары по батареям от соседей, которых было по-человечески жалко, истошных визгов девочек, которые лезут на шею к (пока ещё) свободным парням. И все, как одна, надеятся на одинаковый исход. Секс на одну ночь. Всех накрывало по-разному, а Ваню сносило в тоску ещё с первого глотка и первого тоста Славы, организатора сей вечеринки. Сносило его не только от спирта, но и по ряду других причин. Например, по той, что сейчас сидела на кожаном диване в конце зала и активно беседовала с Парадеевым Сашей. Грусть топила куда хуже, сердце хотелось выблевать ещё больше, но не получалось. Интересно, почему. В голову ударяет тревожность пуще прежнего, но терять было уже совсем нечего, поэтому, как только Саша уходит к остальным ребятам, Ваня, осторожно, стараясь сохранить равновесие, медленно перебирая ногами, подходит к Серёже. Тот не произносит и слова, смотрит вокруг, будто не замечает и складывает руки на груди. Ваня зипку на себе расстёгивает, потому что в эпицентре было жарче, чем у подоконника, и неловко топчется на месте, не решаясь ничего сказать. Тогда Пешкову приходится начать первым. – Вопросы какие? – тот крутит в руках hqd, но не затягивается сладким дымом (потому что привык рядом с ним), а просто ждёт ответа. Ванёк тем временем (по привычке) залипает на изящные пальцы, на каждое их движение, размеренное и плавное, и пьяный разум представляет как...В прочем, не важно, что он там себе представляет. – Серёж, мне хуёво что-то, – выпаливает Бессмертных и чешет затылок. – Тебя на улицу вывести? – у Пешкова иммунитет на подобный отдых. Он часто пропадал на чужих хатах, а уж тем более у Славы Бустеренко, и даже принимал особо активное участие в распитии алко, прежде чем уйти в долгий тильт. Он умел отрываться, но не умел останавливать почти никогда. Сегодня останавливал только Ваня своим присутствием. Серёже не хотелось выпускать его из виду. Нужно было контролировать, как маленького ребёнка, держать в тепле и следить за количеством выпитого, и, опять же, всё равно, что между ними было. На вопрос парень смущённо кивает, скрывая смутный взгляд за чёлкой. Ванюша – самый порядочный, в своём смысле, мальчик, у которого из плохих привычек только нецензурная брань, сейчас был ещё более мягким и податливым в руках Серёжи, которые слабо придерживали за спину, лишь бы старший без происшествий вышел из злосчастной квартиры. Более послушным и молчаливым, не желающим оскорбиться или язвительно пошутить. Кратче – не вёл себя как сучка, а молча шёл за другом, доверяя как самому себе.        PVNDV – floor Входная дверь за ними захлопывается, и, кажется, никто из ребят вовсе не заметил их исчезновения, и Ваня очень этому рад, потому что этот момент казался до бесконечности интимным, сокровенным. Хотя одновременно беспокойным для Серёжи. Не пересчитать на пальцах, как много тайного хранят в себе подъезды. Первую влюблённость подростков и их надёжно спрятанный от общества поцелуй. Чью-то разбитую на жалкий пазл жизнь. Безграничное ожидание, оглушающую тишину, откровенные разговоры, горькие слёзы и безмятежные улыбки. Всё это – в изрисованных балочниками с краской стенах, облезлой штукатурке, поцарапанных окнах. Лестничных перилах с шифрованием первых букв имён и кривым сердечком напротив знака "равно". Ваня криво улыбается, глядя на подъездные надписи и борется с внутренним желанием пририсовать рядом подобную "В + С". Так по-детски, но так многозначимо. Он шатается из стороны в сторону, понимает, что вот-вот сорвётся в слёзы. Уже можно, когда нет любопытных людей вокруг, и парни остаются один на один со своими проблемами. Останавливается на лестничной клетке, резко берёт Пешкова за воротник свитшота, притягивает к себе так близко, оставляя между ними жалкие несколько сантиметров. Вглядывается в пустые глаза напротив, делая себе больнее в тысячи раз. Он чувствует скрежет ножа по своему сердцу, которое выплюнуть так и не вышло, хотя он бы отдал всё, лишь бы потушить разразившийся пожар в глухой, как зимний тёмный лес, душе. Щёки горят, солёная вода стекает с бешеной скоростью, но парень не отстраняется ни на секунду, надеясь разглядеть хоть каплю заинтересованности, которую Сергей так победно скрывает в отсутствующем взгляде. Младший равнодушен и подозрительно тих. Не реагирует ни на руку, больно сжимающую его шею, ни на истерику своего бывшего партнёра. – Скажи что-нибудь, – заикаясь, требует Бессмертных, царапая шею Пешкова слишком грубой хваткой в порыве налетевших эмоций. – Тебе нужно успокоиться, – сдержанно произносит в ответ и просит ровно дышать, аккуратно убирая ладошку от себя, хотя не отпускает, а лишь осторожно гладит тыльную сторону, не обращая внимания на ноющие ощущения под затылком и, тем самым, вынуждая Ваню расплакаться сильнее. Серёжа же понимает, что это – последствия алкоголя, шумной компании, тяжёлого дня на учёбе. А ещё расставания, потери близкого человека и жуткой отдалённости от своей самой глубокой любви. Он ждёт несколько минут, пока старший перестанет плакать, и молча обнимает. Прижимает к себе нежно, со всей любовью, которая, правда, всё ещё в нём преданно жила, и уходить, на самом деле, никуда не собиралась. Руки на талию кладёт, успокаивающе гладит по тощим бокам, а в ответ чувствует, как его шею на раненом месте поглаживают пальчиком, будто извиняясь за содеянное. Подъезд слышит сбитое дыхание, любой приглушённый шорох, каждую мысль, пробегающую в их сознании беглой дорожкой, сменяясь с темы на другую и не приходя ни к одной, которую стоило бы озвучить. – Ты в порядке? – наконец шепчет Серёжа, бережно отцепляя от себя хрупкое тельце. – Пойдём на улицу, пожалуйста? – такой ласковый и драгоценный, Ваня шмыгает носом, поправляет соломку на голове и за руку тянет друга вниз по лестнице. Уровень доверия подскакивал всё выше, и, наверняка, если бы мир сейчас был обречён на падение метеорита, без малейшего шанса на выживание, но будь Серёжа рядышком вот так, и, скажи, тихо, томно, таким же серьёзным тоном, как секунды назад, на ушко: "мы будем жить" – Ваня бы поверил ему.        EΛEVEN FADED FLOWERS - Tension Они выходят во двор. Холодный воздух будто бы отрезвляет, но Ваня не хочет отпускать чужую руку. Он боится, что потеряет связь с реальностью, снова окажется в бесконтрольном состоянии и без Серёжи под боком. – Они такие мерзкие, – произносит старший, вместе со словами выдыхая пар изо рта от морозной температуры. – Нужно было сразу говорить, что ты хочешь уйти, – младший хочет посадить Ваню на детские качели, но как только отпускает руку – видит растерянность, беспомощность, узнает в этом начинающуюся паническую атаку, так что сразу прикасается обратно. – Ванюш, всё хорошо, я рядом, слышишь? – похлопывает по плечу, вздыхая. – Я ненавижу, когда ты так нужен.., – без Серёжи Ваня тонет, и от понимания становится жутко. Потому что дальше – хуже. Кто знает, что будет, если подобные ломки начнутся в его отсутствие? Да ладно, брось, Ванечка, это всего лишь действие алко. – Ты хочешь поговорить? – Я был не прав? – Я всё разъяснял. Повторить ещё раз? – Пешков делает паузу, боясь подобрать неправильные слова, но срывается само. – Довести до паничек ещё раз? – Я так скучал, – Ваня ковыряет носком кед землю и медленно качается (всё-таки получилось) на качелях, прижимая к щеке любимую ладонь. Он был готов умирать в его руках хоть прямо сейчас, но пусть только не отпускает. – Поправлю. Сутками трахался вдоволь, плача обо мне в перерывах? – смешок срывается с уст Серёжи. Эта фраза была сказана будто совсем не тем парнем, что был перед Ваней ещё пять минут назад, но не пугал, потому что был прав. Тепло ласковых рук не позволяло разреветься, но замолчать на долгое время – да. Ваня правда тратил время на забвение. Сбегал из разных квартир в попыхах, натягивая на себя одежду, ругаясь грязными словами в свой же адрес. После каждой ночи он не мог смотреть в зеркало и подолгу не вылезал из ванной, как будто ледяная вода могла спасти его от грехов и разврата. Просыпался в страхе, холодном поту, с крупной дрожью, которой не помогал самый тёплый плед и четыре слоя одежды. Вместо женского писклявого голоска он слышал его. Вместо её, тонких, как спички, представлял его – самые крепкие надёжные руки. Поцелуи с однодневками были торопливыми и бесчувственными. Самыми неприятными, наполненными мстительностью, завистью, скукой по самому родному и лучшему. Девчонки видели это, но любой Ваня в кровати – желанный и страстный, хотя перед Серёжей всё равно был другим. Не таким. Особенным только для него одного. – Закурим? – поправляет чёлку, поднимает голову вверх и вглядывается в черты его лица. Освещение нулевое, но глаза постепенно привыкали к темноте, давая возможность наслаждаться его красотой даже сейчас. Серёжа тем временем ласково проходится по линии подбородка, не давая свободы действий и ухмыляется. – Ты не куришь, – и это не звучит как факт, как напоминание, или дружеский подкол. Это – предупреждение о том, чего явно делать не следует, и Ваня понимает это, коротко кивает и всё же опускает голову вниз, сосредотачивая внимание на кедах. Перечить ему – себе дороже. Привычка, кстати говоря, подкралась незаметно, но присутствовала у младшего уже давно, с самого знакомства. Он не позволял себе даже доставать из карманов пачку сигарет при старшем, не то, что курить. Навязчивые мысли "почему?" он перекрывал одним оправданием, которое звучало, как самая смазливая цитата из клишированных фильмов про любовь. "Если вдруг захотелось курить – дымом боишься убить его запах". И неважно, что сейчас Ванин свитер был прокурен дурным на квартире. Никотин – тотальный запрет и данное обещание, которое Бессмертных не собирался нарушать ни при каких обстоятельствах, так что уже через секунду снова был в объятиях любимого. Слова остаются недосказанными, проблемы не решаемыми, но, казалось, оба понимают друг друга без всякой формальности.        the neighborhood – wires [pitched down] Серёжа обнимает слишком чутко, слишком сладко и приятно. Малейшее прикосновение к голой спине под свитером заставляет сдохших бабочек оживать, жадно вдыхать кислород, лишь бы снова вернуть себя к существованию. Ваня, как котёнок, ластится и тает, уткнувшись в плечо и замирает, когда младший слабо сжимает худые бока. – Поцелуй меня, – шепчет на ухо, как будто кто-то посторонний мог услышать. Чувствует, что в очередной раз краснеет, как двенадцатилетняя девственница и цепляется за его свитшот, пытаясь унять смущение. – А ты заслужи, – смеётся Серёжа, но выполняет просьбу моментально. Сладкие искусанные губки идеально сочетались с горьковатыми (от всё тех же сигарет), но самыми желанными Ваней. Он целует требовательно и властно, вымещая всю злость через страсть. Скучал. Пешков не искал замены, не пытался забыть. Он терпеливо ждал, когда снова сможет заговорить, прикоснуться к желанному телу и обязательно показать всему миру, какой его мальчик волшебный и неповторимый. Серёжа спускается к шее, грубо кусает, сцеловывает чужие следы, на которые Ваня сам смотреть не находил в себе силы и тщательно скрывал отходящие багровые метки по несколько дней под кофтами с горлом. Парень "возвращает всё на свои места", зализывая ранки и приспуская воротник свитера чтобы насладиться содеянным, пока старший пребывает в эйфории. Тихонько стонет, чувствуя себя таким беззащитным, но по-настоящему там, где и нужно быть. Запускает пальчики в кудрявые волосы, запрокидывает голову назад и вдыхает холодный воздух, когда в очередной раз понимает: насколько он принадлежит. Ваня Бессмертных – тряпичная кукла, марионетка и почти его собственность. Мальчик, нуждающийся в любви и опеке, которую безусловно получит в полной мере и отдаст в ответ то же самое. Их любовь наивна, пламенна, трогательна, сентиментальна и безрассудна. Но, абсолютно точно – навсегда бесконечна.