Чахотка, государственность и другие страшные извращения

      В заслуженный отпуск Чжоу Цзышу провожали все офицеры Тяньчуан и все его оставшиеся в живых братья.       — Если я, — угрожающе сказал он Цзюсяо, который все ещё вяло отбрыкивался и от нефритовой бирки, и от перстня-печати главы тайной службы, — узнаю, что вы упустили заговорщиков, прошляпили шпионскую сеть или проспали покушение на регента с его величеством…       — Понял, понял, старший брат вывернет нас наизнанку, а после скажет, что так и было!       — Старший брат и глава ошибается, — подал голос вечный возражальщик Цзян Юйжань, — мы не бездарности из Пятого Управления, а мастера своего дела.       Все замолчали столь неловко, будто в здание Тяньчуан притащился лютый мертвец, причем лично умученный Чжоу Цзышу во имя долга и государства, причем с иском, подписанным личной главой Десяти Дворцов.       Последние два года Пятым Управлением в Тяньчуан было принято ругаться, а его покойного начальника приплетали к делу, когда надо было кого-то оскорбить и унизить.       Чжоу Цзышу прикрыл лицо рукой. Иногда ему очень, вот просто очень хотелось удавить своих братьев и подчинённых.       — Если я узнаю, что вы работаете, как Пятое Управление, я вас лично повешу! С такой тайной службой и вражеских шпионов не надо!       — Старший брат, ты в отпуске. Вот и езжай в отпуск!       — Попустись, цилинь без тебя не сдохнет!       — И тигр с черепахой не передерутся.       — А феникс с драконом не сойдут с ум…       На Цзян Юйжаня дружно шикнули все. С последствиями монаршего безумия братья Чжоу Цзышу имели дело, и им не понравилось.       К счастью, Цзян Юйжань это понял и зашёл с другого конца:       — Между прочим, в Чосоне море и солнце. И храмы красивые.       — И девушки хорошо поют.       — Наши не хуже! — грозно возразил Чжоу Цзышу, но тут Цзюсяо выдал отговорку эпохи:       — Тебя к нашим барышням не затащишь, а зря! Езжай уже в отпуск! Шисюн, сам посуди: очень трудно будет переплюнуть главу Пятого Управления, тот, неловко признаваться, был совсем олень. То есть, царедворец. То есть, ты понял.       Чжоу Цзышу признал, что в чем-то Цзясяо прав, вскочил на коня и поехал в Чосон, попутно пытаясь понять, как он дошел до жизни такой.       Три года назад Хэлянь И, которого он почитал умнейшим из людей и опорой страны, сошел с ума и чуть не утопил столицу в крови своих братьев и сестер. Чжоу Цзышу полагал, что будет служить господину до последнего вздоха и последует за ним, но изумился настолько, что пошел к седьмому принцу договариваться:       — Либо вы садитесь на трон, либо я сажаю на него вас! Это бойня! Она никому не нужна!       — Я не могу! Я дал слово!       — Вы хотите, чтобы нашу страну растащили соседи?!       Жизнь Хэлянь И закончилась ударом нефритовой шкатулки в висок. Жизнь седьмого принца — тоже, его отравили прямо во время коронации, и Чжоу Цзышу пришлось сажать на трон его сына — мальчика десяти лет, который все понимал и очень хотел быть достойным отца.       По счастью, Чжоу Цзышу нашел хорошего регента, с которым превосходно сработался, да что там, слетался!       Две умные змеищи, они прекрасно понимали и ценили друг друга. Регент ставил задачи вырастить приличного государя, а не как обычно, переловить всех агентов влияния и сделать так, чтобы Да Цинь воспринимали не как захватчика, а как державу учёных и просвещенных людей. Чжоу Цзышу — делал и совершенно случайно обнаружил, что начальник Пятого Управления бессовестно врёт не только вышестоящим, но и своим подчинённым, которые обязаны были считать вероятность войны с соседями. Этот старый опытный царедворец пережил и отца Хэлянь И, и его самого, провалил двадцать дел из десяти, но считался человеком исключительно верным и честным, что совсем не мешало множится числу его поместий.       Пораженный до крайности, Чжоу Цзышу прочитал отчёты за последние пять лет, распинал своих братьев, засадил их за столы, получил совершенно другую картину… и решил воспользоваться сведениями для укрепления власти регента, а заодно и проредить число придворных недоумков, которые любили мутить воду и очень, вот просто очень мешали Тяньчуан работать.        С давних пор Да Цинь имела с Южной Вэй спор за приграничные земли, которые отобрал ещё дед Хэлянь И, и министерства обеих стран уже шестьдесят лет уныло цапались за каждый иероглиф. Всего-то понадобилось, что запустить ложные сведенья о нападении, как партия войны взорвалась и потребовала немедленного наступления, благо из того донесения следовало, что армия у соседей разворована, а у солдат паршивое обмундирование. Зять начальника Пятого Управления, что сидел, а точнее, воровал в приграничье, понёсся в бой… и получил оплеух от вражеского генерала, которого предупредили люди Чжоу Цзышу. Войско полегло почти полностью, зять начальника Пятого Управления полгода проторчал в плену, люди Чжоу Цзышу показали себя наилучшим образом, как и господин регент, который размахивал белым флагом, делал хорошую мину при плохой игре, подписывал смертные приговоры членам партии войны и говорил:       — Произошла чудовищная ошибка! Мы хотим мира!       — Верните приграничные крепости!       — Этот никак невозможно! Но! Мы можем их купить и поставить совместные войска на условиях льготной аренды гарнизонов в Гадючьем Ущелье!       — Это место священно для наших предков!       — Для наших тоже! Давайте договариваться. Полюбовно, господа, война не нужна ни мне, ни вам, наша казна не бесконечная!       В результате мир подписали на очень выгодных условиях, а Чжоу Цзышу чуть не вывихнул руку, описывая имущество начальника Пятого Управления, которому милостиво дозволили повеситься на верёвке из белого шелка.       Едва посланники Южной Вэй уехали, как господин регент попытался его задушить:       — Ну ты и змеища!       — А ты разве нет?       Чжоу Цзышу потирал шею. Рука у регента была тяжёлая, но он, в общем, заслужил.       — Я думал, что займусь старым упырём и крепостями лет через пять!       — Сожалею, но я не люблю оставлять дураков и подлецов в тылу. Тем более, руки регента чисты, мы помирились с Южной Вэй и заключили хорошие договоры о поставках продовольствия и строительстве. Это вышло хорошее вложение.       — Боги! В следующий раз если ты решишь убрать дураков из разведки и армии, прежде обсуди это со мной!       Чжоу Цзышу так и обещал, и намеревался придерживаться своего обещания, но в прошлом году он начал покашливать — простудился на учениях в Южной Вэй, а в нынешнем сделался вдруг томно бледен и чуть не ушел на суд предков. Скрытая чахотка, сказали целители и заставляли его кувшинами пить молоко с медвежьим жиром. Регент пнул его в отпуск, дышать морским воздухом полгода и не волноваться по пустякам.       Надо ли говорить, что после этого Чжоу Цзышу взлетел на потолок?       — Но они же все развалят!       — Ты что, настолько плохой начальник? Мне тебя казнить, или сам справишься?       Пришлось, скрепя сердце, сдавать дела и ехать подальше от столицы, таких уже привычных интриг (ладно, что на этот раз мы откопали…), читать книжки, дышать морским воздухом и не беспокоиться от каждого известия, тем более что покои в лечебнице мало уступали комнатам во дворце и настраивали на самый приятный лад. Все равно Чжоу Цзышу искал в самых будничных и мелочных новостях следы по меньшей мере великого бедствия, а не найдя их, принимался строить предположения одно другого хуже.       Хорошо, хорошо! Ему сказали не волноваться, значит, он не будет волноваться. И грызть доски тоже не будет. И вычислять, сколько можно произвести ядовитого газа из тухлых яиц, это уже слишком.       Последнее оказалось труднее всего, потому что он не умел не думать и жадно вслушивался в то, о чем говорили другие постояльцы чахоточной лечебницы, люди на городских улицах и рынке.       А говорили они всякий вздор и чушь о том, что цены на вино задрали до неприличия, что любовница обобрала городского главу до нитки, что дети нынче непочтительные, все мужчины изменники, а все женщины — шлюхи. Слушать это было невыносимо, и Чжоу Цзышу пошел в бордель, послушать хорошую музыку и поглядеть на здешнюю знать, которая казалась ему скучноватой и провинциальной.       Девушки играли хорошо, а в поэзии так и вовсе разбирались превосходно, не говоря уже об умении поддержать беседу, гости были один другого унылее. Чжоу Цзышу уже задумался, а не договориться ли с хозяйкой этого почтенного заведения, как в общую залу через окно влезло создание, которое бы даже слепой не принял за барышню.       Даром, что создание было ярко накрашено, носило лилово-розовое платье и отчаянно стреляло глазами.       Но широкие плечи и рост! Но голос!       Голос у этого… существа был неприлично громкий.       — Тетушка Чхве, выручите!       Хозяйка этого почтенного заведения аж выронила веер.       — Молодой господин Вэнь! Что происходит?!       — Что-что, я любовнику проспорил! Я же не знал, что у него не я один такой! Между прочим, за бедным несчастным благодетелем Вэнем гонятся гвардейцы!       — Ещё бы им не гнаться, мужчинам запрещено носить женскую одежду! За это положено тридцать палок!       Во входную дверь отчаянно замолотили.       — Хозяйка, открывайте!       — В вашем заведении распутник!       Невиданное дело, но Чжоу Цзышу стало жалко эту ходячую нелепость. Человек всего-то решил хорошо развлечься и потрахаться, а его уже приговорили.       Чжоу Цзышу кивнул хозяйке.       — Он со мной. Госпожа Чхве, где в вашем почтенном заведении самые дальние, тихие и свободные покои?       Хозяйка указала на конец коридора. Чжоу Цзышу потащил за рукав соотечественника… и тут-то понял первую странность.       Кем бы ни был этот Вэнь, но он явно владел боевыми искусствами и позволял себя вести.       Едва Чжоу Цзышу закрыл дверь, как этот павлин кокетливо посмотрел из под ресниц и обмахнулся веером.       — Какое неожиданное спасение! Неужели благородный господин так пленился моей красотой?       Чжоу Цзышу закатил глаза.       — Молодой господин Вэнь, я не по этой части. Мне ничего не нужно от вас. Идите с миром.       Щеголь плюхнулся на кровать и томно потянулся.       Кровать под ним скрипнула, точно призывая заняться вещами непотребными и в высшей степени безнравственными.       — Ах, как жаль! С кем же делит ночи столь красивый мужчина? Спит под самыми нежными ивами?       Чжоу Цзышу подошел к окну. Во дворе сновали офицеры дворцовой стражи. Они отчаянно бранились и говорили, что командир за пропажу райской пташки им голову оторвёт, потому что трахать его лю…       Внимание Чжоу Цзышу отвлек оценивающий вздох.       Он обернулся.       Щеголь лежал на постели, вытянувшись во весь свой немаленький рост и смотрел на него, как кот на свежую рыбину.       — Не пойми меня превратно, — голос его звучал низко и обволакивающе, — но у тебя самая красивая спина на свете.       — Я все ещё не по этой части.       Чжоу Цзышу привирал.       Он, конечно, спал с женщинами, но… пару раз встречал мужчин столь красивых (чернокожего танцовщика с мечами, например), что задумывался о том, что был бы вовсе не против узнать, каково это, находиться с другой стороны одеяла.       Молодому господину Вэню знать об этом не полагалось. Равно как и раздевать его глазами.       — Я говорю правду. Ты гибок, у тебя широкие плечи, но изящная талия, а про лопатки и зад… тыл я вообще молчу. Как жаль, что такая хризантема цветет не для меня!       — На твоём месте я бы заткнулся из благодарности.       — Да, но ты на своем месте, а этот Вэнь — на своем. И он может лишь славословить Луну на небе, но не трогать. И смотреть на то, сколь его спаситель хорош в движении!       Аааа! Чжоу Цзышу уже двадцать раз пожалел о своем глупом великодушии. Здесь не тридцать палок, а вся сотня! И язык отрезать!       Он не мог, просто не мог не уесть этого наглеца.       — Молодому господину Вэню следовало бы умыться, а то он похож на распутную девку из моряцкого притона.       — Ты разбиваешь мне сердце! До чего грязен твой язык, братец! А ведь я с тобой говорил лишь о поэзии, ты же бранишься, как торговка рыбой.       — Какой есть, другого не будет. Лучше пусть молодой господин Вэнь скажет, что он находит в лопатках, не то я решу, что передо мной людоед.       Щеголь захохотал, как безумец.       — Я лишь скромный благодетель, что спасает человечество от него самого! Хочешь узнать, что красивого в лопатках? Я отвечу, мой чопорный друг. Когда красивый мужчина стоит перед тобой в позе лани, пьющей из ручья, и принимает твои ласки, то он, желая облегчить себе муки от наслаждения, сводит в исступлении лопатки и выгибает шею. Это всегда смотрится потрясающе. Я представил, как бы ты выглядел подо мной, как выгибал свою длинную, как у лебедя, шею, как сводил бы похожие на крылья бабочки лопатки, как сделался бы беззащитен перед даримым удовольствием и совсем потерял голову       Чжоу Цзышу покраснел, чего с ним не случалось последние лет восемь.       Однако он был все ещё второй змеищей Да Цинь и ответил холодно:       — Молодому господину Вэню только романы о надкушенных персиках писать. Я ведь могу поколотить тебя. Или сдать дворцовой страже.       — Не сдашь. У тебя отвратительный язык, но доброе сердце.       Чжоу Цзышу решил, что терпение его исчерпано, подлетел к постели, чтобы отвесить хорошего подзатыльника, но не заметил обманного маневра и рухнул на кровать.       Щеголь нависал над ним, как скала, и предвкушающе улыбался.       И держал крепко, так сразу не вырвешься. Кто… кто он вообще такой?!       Чжоу Цзышу напрягся. Ухо его опалило жаркое дыхание.       — Так-так, неужели прекрасная Луна упала прямо в мои объятия…       — Молодой господин Вэнь принимает желаемое за действительное. Или что, у него нет в жизни других занятий, кроме как укладывать мужчин на лопатки?       — Но что я могу сделать, если мужчина пришёл са…       Здесь случилось сразу несколько вещей. Во-первых, Чжоу Цзышу расслабился чуть ли не до бескостности, вывернулся из объятий щеголя и уже сам нависал сверху с некоторым удивлением оглядывая полные губы и умиленно-щенячьи глаза. Во-вторых, в дверь бесцеремонно вломились, и Чжоу Цзышу мгновенно, совершенно мимо головы проделал старый шпионский трюк, прильнув к щеголю как бы в поцелуе и рявкнув на стражников:       — Пошли вон! Дама занята!       Чосонские вояки, как и все люди в подобном положении, смутились:       — Виноваты, ошиблись! Мы полные ничтожества!       Едва за ними закрылись дверь, как щеголь довольно улыбнулся.       — Друг мой, ты, конечно, благороден сверх всякой меры, но целуешься отвратительно. Позволь дать тебе парочку уроков.       Одно движение — и сначала Чжоу Цзышу оказался на спине, а затем его атаковали со всем напором и пылом, со всей отпущенной наглостью, которой он ничего не смог противопоставить.       Это было и привычно, и непривычно. Чжоу Цзышу мог оценить мастерство и опыт, но… он не желал происходящего, он первый раз в жизни видел этого благодетеля Вэня, к которому не чувствовал ничего, кроме глухого раздражения, злости и обиды, совершенно неуместной для взрослого человека. Чжоу Цзышу попытался вырваться. Щеголь удвоил усилия, и Чжоу Цзышу, конечно, убил бы его, нажав всего три точки на шее, если бы…       Если бы его не скрутил приступ кашля.       Он чуть не захлебнулся собственной кровью, отличная, отличная была бы смерть для человека, который вырывал подследственным ногти.       Благодарение небу, щеголю хватило ума и совести прекратить, помочь Чжоу Цзышу подняться, простучать его по спине и даже, вот невиданная щедрость, поделиться ци.       — У меня чахотка, — сказал Чжоу Цзышу продышавшись, — я не сказал «да».       Ему хотелось пытать и убивать.       Щеголь взял его за руку.       — Прости, пожалуйста, — сказал он очень тихо и Чжоу Цзышу с большим удивлением понял, что этому человеку вообще-то очень стыдно. — Я повел себя непозволительно. Я просто решил, что ты хочешь, но по привычке всех ханжей стесняешься.       Чжоу Цзышу вновь закашлялся.       — Молодой господин Вэнь, — отчеканил он с холодным бешенством, — вопреки тому, что вы очень красивы, вовсе не каждый жаждет лечь с вами в постель. Я все ещё не сплю с мужчинами, а вы всё ещё выдаёте желаемое за действительное.       — А с кем спишь?       Ну все, сам напросился. Чжоу Цзышу скорбно поджал губы.       — С государственностью и ее тайнами.       Изящные брови недоуменно поднялись, губы сложись в скорбный круг. Щеголь смотрел на него с ужасом.       — Чахоточник, государственный служащий, что дальше, брат правителя? Мама, почему мне так не везёт?!       — Потому что людей надо спрашивать!       Чжоу Цзышу ушел рассерженный и совершенно разбитый. Из одной только вредности он пошел в управление королевской стражи и на пяти страницах написал разгромнейший отзыв о начальнике и его подчинённых, не упустив ничего.       В лечебнице целительница — немолодая, но очень красивая женщина — послушала его пульс и выдала нагоняй. Чжоу Цзышу покорно внимал, лекарей он слушался беспрекословно.       — Сколько лет у меня?       Целительница тяжело вздохнула.       — Обычному человеку при хорошем уходе я бы дала от трёх до двадцати лет. Мы многого не знаем о чахотке. Открытое заболевание совсем не похоже на закрытое, не говоря уж о том, что эта дрянь поражает не только лёгкие, но и в редких случаях кости. У вас, господин Чжоу, очень высокий уровень самосовершенствования, вы хотите выздороветь, вдобавок, болезнь поймали на взлете. Если вы будете придерживаться лечения, то можете хоть бессмертие обрести.       Что?! Вечность работать! А можно тридцать-сорок хороших лет и поползти в Диюй, за все, что он в жизни сделал и ещё сделает? Ну пожалуйста!       И все же пилюли Чжоу Цзышу пил дисциплинированно. Вчерашняя история в борделе забылась, бывали у него в жизни огорчения и посильнее, чем нахальные щеголи, накрашенные, как девицы из весёлых кварталов. Сам Чжоу Цзышу, если на то пошло, замаскироваться умел не хуже, наоборот, в юности, до того, как вырос на полголовы и раздался в плечах, он такую небесную фею мог изобразить, что все шеи сворачивали. Сейчас из него бы получилась в лучшего случае склочная старуха-ростовщица или ушлая сваха с синеватыми от щетины щеками.       Из одного озорства и острого чувства противоречия он залез в свой походный сундук, приделал себе горб, косой глаз, нарисовал откровенно страшную, да что там, разбойничью рожу и пропел низким голосом отставной няни:       — Ци-эр, птичка моя, скорее домой!       И сам же расхохотался. Жалко, что пока Цзин Ци не сбежал со своим шаманом, Чжоу Цзышу в голову не пришло так над ним пошутить, а ведь двоюродный братец напрашивался!       Смыв с лица краску, он пошел купаться. Вода была теплой, море — ласковым и даже мысль о том, что вечером его ждёт три башни пилюль, не могли испортить настроение Чжоу Цзышу.       Не могли. В отличие от давешнего щеголя, на этот раз одетого и причесанного подобающе. Все же накрасили его вчера просто ужасно, как корову. Ладно, ладно, просто барышня из него получилась ещё хуже, чем из взрослого Чжоу Цзышу фея.       — Молодой господин Вэнь ошибся дорогой? — спросил он морозно-учтиво. Щеголь с широкой улыбкой протянул ему фляжку вина:       — Молодой господин Вэнь пришел извиняться.       На Чжоу Цзышу, на котором не было ничего, кроме нательных штанов, он смотрел так, словно хотел облизать и обглодать до косточек.       — И как же он меня нашел?       — Ты злюка. Ладно, ладно! Я всего лишь увязал два и два: раз ты болен чахоткой, то наверняка приехал к тётушке Цзинь лечится. Она держит лечебницу, где ставит на ноги и полумертвых. Я пришел, и я не ошибся ни в одном из своих выводов. Вдобавок, ты красавец и на тебя приятно посмотреть.       С нечитаемым лицом Чжоу Цзышу поднял с земли свою одежду.       — Ты, кажется, хотел извиниться.       — Хотел! Но разве я сказал хоть слово неправды? Или ты любишь прибедняться?       — Нет.       Просто Чжоу Цзышу давно выучился относиться к собственному лицу и телу не как к части себя, а как к шёлку, где можно изобразить ученого, головореза, царедворца, солдата, нищего, купца или торговца рыбой. Его лицо служило лишь основой для всех этих изменчивых и ложных «я», а красота… чаще всего она была лишь помехой на пути к целям, как и лишняя приметность.       Но красота была и частью его действий и средством, если он выполнял обязанности брата покойного короля, она изумительно располагала к себе людей, она усыпляла бдительность самых подозрительных. При мысли, что на него могут смотреть, как на цель, что его могут так нахально лапать глазами и неприкрыто вожделеть, Чжоу Цзышу ощутил лишь досаду.       Щеголь печально вздохнул.       — Прости. Я все время забываю, что ты не любишь радостей надкушенного персика. Давай выпьем и забудем случившиеся. Можешь считать, что я вчера слишком много выпил.       Вопреки всякому здравому смыслу, Чжоу Цзышу стало жалко этого красавчика, которому, видимо, не слишком везло в любви и в дружбе.       — Чжоу Сюй, — представился он, завязав верхний халат и поклонившись, — офицер Северной Армии Да Цинь.       Именно так гласила придуманная им легенда.       Щеголь украдкой выдохнул.       — Вэнь Кэсин. Благодетель, любитель вина, поэзии и красивых мужчин. Разрешит ли офицер Чжоу обращаться к нему «А-Сюй»? В конце концов, знакомство наше началось с весьма затруднительных обстоятельств, которые и врагов сблизят!       — Удивительно, и почему же молодой господин Вэнь в них угодил? Не стоит ли ему подумать над своим поведением?       Один раз шисюн — всегда шисюн. Чжоу Цзышу мысленно дал себе пинка. Ему не платили денег за перевоспитание обрезанных рукавов.       Щеголь, то есть Вэнь Кэсин, печально вздохнул.       — Этот Вэнь долго размышлял о своих ошибках и пришел к выводу, что всему виной отсутствие у него старшего брата. Покойная матушка этого Вэня говорила, что однажды он вляпается и плохо кончит.       Не повестись на честные и такие жалобные глаза было невозможно. То есть, глава Тяньчуан конечно бы не повелся и стал бы вести себя как очень подозрительная собака, но Чжоу Цзышу приехал в Чосон отдыхать, жариться на солнышке и лечить чахотку. Отчего бы и не дать этому Вэнь Кэсину шанс?       — Молодой господин Вэнь, я прощаю вас при условии, что вы больше никогда так не поступите.       — У А-Сюя золотое сердце!       Улыбался Вэнь Кэсин широко и искренне, и лицо его сделалось похожим на морду очень шкодной и изобретательной лисы. От этого почему-то потеплело на сердце.       — Этот Чжоу не любит враждовать с людьми. Особенно из-за глупостей.       В конце концов, этот Вэнь Кэсин не пытался украсть треть содержания армии и построить себе на эти деньги дворец. Подумаешь, один неудачный поцелуй и бесстыжие речи, можно подумать, относись слова это павлина к женщине, они стали бы менее непристойны!       Вэнь Кэсин разулыбался ещё шире.       — Тогда предлагаю выпить в честь того, что я соблазнил А-Сюя на мир!       Какое счастье, что Цзин Ци сбежал куда подальше, не то он бы высказался! Он бы так высказался, что Чжоу Цзышу не знал бы, куда себя девать.       — Сойдёмся на том, что здешнее вино хорошо.       Тем более, что это было правдой. Букет у вина оказался насыщенный и богатый, внутренний разговор оно заглушало и вовсе изумительно. Чжоу Цзышу наблюдал за своим собутыльником и приходил к выводам более чем странным.       — Молодой господин Вэнь где-то служит?       — Нет, конечно! Государственная служба — скучное и ответственное занятие, а я для него слишком люблю поэзию. Вот скажем, об этом хорошо сказал Ли Бо:              Ветерок шелестит,       Н ночными ветвями струясь.       На террасе Гусу       Веселится подвыпивший князь       А красотка Си Ши       Танцевать попыталась, хмельная,       Но уже засмеялась,       На ложе из яшмы склонясь.              Чжоу Цзышу порадовался, что его чарка с вином пуста, иначе он бы зашелся в приступе кашля. Этот Вэнь Кэсин был бесстыж, как куртизанка, и заставил бы покраснеть любого, однако одевался он мало того, что многослойно, так ещё и закрыто, будто желая не то отстраниться от происходящего, не то спрятать что-то. Внутренняя ищейка Чжоу Цзышу сделала стойку и решила дознаться до правды.       Точно шутя, он кинул первый пробный камень:              Видны повсюду персика цветы,       От них вершина горная красна.       И Шу-река стремится с высоты,       И бьёт о берег вешняя волна.              Теперь кашлять пришлось Вэнь Кэсину.       — Это же стихотворение от лица девицы.       — Разве у поэзии есть пол?       — Кто тебе сказал такую глупость?!       Чжоу Цзышу наблюдал, и тем больше не нравилось происходящее.       Вэнь Кэсин весь состоял из противоречий: носил шелка и кутался в поэзию, но при этом в манерах его проскальзывало нечто звериное и неудержимое, то он искренне веселился, то переходил к яду и печали, то был липуч, как репей, то требовал его не трогать. Чжоу Цзышу исподволь задавал вопросы и делал выводы.       Судя по всему, родители Вэнь Кэсина погибли очень рано и его на воспитание взял дядя: человек жестокий и деспотичный, который наказывал племянника за малейший чих и менял правила поведения в доме двадцать раз на дню. Лет шесть назад он умер, и Вэнь Кэсин оказался обладателем большого состояния, которое теперь с удовольствием проматывал на наряды и куртизанок. Единственными привязанностями его были младшая сестра — невысокая барышня лет четырнадцати, та ещё заноза, да седая тетушка, сердечно любившая племянника и прощавшая все его выходки. Она же и была его первым учителем боевых искусств.       Чжоу Цзышу не стал спрашивать, как умер этот дядя, равно как и выражать соболезнование.       Не прошло и месяца, как они поладили. Вэнь Кэсин собрался уезжать: из дома прислали письмо, его ждали неотложные дела       Тогда-то Чжоу Цзышу и предложил провести не шуточную драку, а полноценный поединок, ведь неизвестно, получится ли увидеться ещё хоть раз.       — Ты должен быть добр ко мне, А-Сюй, — сказал этот человек, когда Чжоу Цзышу предложил ему дружеский поединок, — я лишь любитель и вряд ли устою перед тобой.       — Не попробуешь — не узнаешь.       Сражался Вэнь Кэсин превосходно, но это был боец, не признающий вообще никаких правил, яростный и совершенно не умеющий своей яростью владеть. Вернее, этот боец прятался под тремя слоями парадных одеяний и Чжоу Цзышу пришлось порядком его разозлить, чтобы все это вытащить. Расплачиваться за это пришлось, правда, лежанием на спине.       Вэнь Кэсин крепко прижимал его к земле и уже вернулся к прежней маски благодушия.       — Это была чистая случайность. Этот Вэнь слишком ленив и не смог бы победить такого мас…       Не в силах слушать этот вздор, Чжоу Цзышу приподнялся на локтях и поцеловал полные губы. Вэнь Кэсин сначала опешил, а затем впился в него, как собака в мясо.       — Это называется «меня не волнуют мужчины»?       — Не волновали. Что, если мне приглянулся ты?       Чжоу Цзышу тоже несло.       Начать хотя бы с того, что ему понравилось дразнить этого человека и целовать его губы. Месяц назад, скажи ему хоть кто-нибудь, что глава Чжоу не будет возражать против поцелуев и всего остального, он бы отправил человека лечить похмельную голову, а лучше в пыточную. Теперь же он ясно понимал, что не возражал бы и против большего.       Тем более, что Вэнь Кэсин выглядел таким счастливым, будто ему подарили луну с неба.       — Вот как? А-Сюй передумал или хочет развлечься? Сердце этого Вэня не игрушка.       Чжоу Цзышу не стал напоминать про переодевание в женский наряд и скверно нанесённую краску на лицо. Каждый человек ищет в желании если не любви и дружбы, то хотя бы принятия. Вместо сотни слов и убеждений он вновь поцеловал Вэнь Кэсина, с каждым разом входя во вкус все больше и больше.       — Сам решай, — сказал он, поднимаясь с земли и отряхивая пыль с одежд, — что тебе делать с этим знанием, лао Вэнь. Этот Чжоу не из тех, кто навязывает выбор.       Чжоу Цзышу собрался уже уйти, как его сграбастали в объятия, прижали к ближайшему дереву и принялись целовать так пылко, что подкашивались ноги. С лёгким ужасом он понял, что ему по вкусу чужой напор и властность, но решил ничего с этим не делать.       — Я приду к тебе сегодня. А-Сюй ведь разрешит?       — Разрешу. Мне как-то готовится?       Чжоу Цзышу рассмеялись в плечо.       — Не больше, чем обычно в таких случаях. Не боишься пожалеть?       — Нет. Ты же не собираешься резать меня по кускам и заставлять глотать мечи?       — Пока нет, но вдруг ты распробуешь?       Чжоу Цзышу предпочел не отвечать.       Будь он дома, в положении главы тайной службы, брата покойного государя и дяди нынешнего, он бы ещё долго отвергал свое совершенно очевидное влечение к Вэнь Кэсину, но в Чосоне все возражения отмелись сами собой.       Вэнь Кэсин не был ни его подчинённым, ни целью, ни крупной политической фигурой, ни шпионом соседей. Больше того, если бы Чжоу Цзышу предложили взять в Тяньчуан такого человека, он при отравил советчика быстрее, чем иные говорят слово «нет». Вэнь Кэсин, конечно, умел красиво предаваться порокам, но все планы своего начальства он разболтал бы во сне или, что ещё хуже, проиграл бы в кости.       А его жажда поклонения и признания?! Шпион и убийца должен уметь работать тихо и незаметно.       Зато с Вэнь Кэсином было весело. Опасно, ведь Чжоу Цзышу так пока и не разгадал его загадок, но недаром говорят, что выпивка в хорошей компании — половина удовольствия. К слову, о выпивке: Чжоу Цзышу купил в лавке три кувшина вина.       Вино должно было помочь им обоим развязать пояса и не задаваться дурацкими вопросами.       Вот именно, должно было.       Перед самым приходом Вэнь Кэсина принесли письмо от Цзюсяо: Цзян Юйжань и его сеть вышла на след Хозяина Долины Призраков. Обитатели горы Цинъя гордо шли третьей строкой в списке больших неприятностей Да Цинь.       «Пятый брат пишет, что успешно завербовал Белого Призрака. Среди тамошнего сброда он занимает положение, наиболее подходящее для сбора сведений. Пятый брат было решил, что его кормят ложью, но Белый Призрак много рассказал о десятке Великих и дал их портреты. Сотрудничать с нами он согласился в обмен на лучшую жизнь для себя и брата: они сыновья крупного землевладельца, у которого обманом отняли поместье. Я уже послал следователей разбираться в этом деле. О Скорпионах по-прежнему ничего. Единственное, что нам удалось выяснить, что нашим ядовитым друзьям покровительствует кто-то из Пятиозерья. Но это уже что-то. О других делах. Из службы дворцового обеспечения гуя с два выбьешь новые сапоги. Сапожников мало повесить, это не обувь, это радость любителей лотосовых туфелек»…       Послание Чжоу Цзышу сжег и вовремя. Вэнь Кэсин не мог не покрасоваться на фоне полной луны, да ещё в бирюзовых одеждах, и влез в окно.       — У тебя такое лицо, будто пишут со службы.       — Ты угадал. Мой заместитель ругается со службой снабжения. Не хочешь выпить?        — Хочу. Но не вина.       Вэнь Кэсин слез с подоконника и посмотрел на Чжоу Цзышу голодными глазами и шагнул вперёд.       — Ли Бо сказал, что в сравнении с устами красавицы вино — вода. Отчего бы мне не проверить это утверждение на зуб?       Чжоу Цзышу заткнул болтливый рот поцелуем и сам не заметил, как увлекся нехитрым действием.       Вэнь Кэсин положил руки ему на талию.       Это и походило, и не походило на то, что знал Чжоу Цзышу. Прежде он был ведущим, а теперь вели его, каждым жестом, каждым движением уговаривая сдаться и позволить все, на что хватит желания или воображения. И Чжоу Цзышу сдавался, удивляясь, как легко он доверял власть над собой в чужие руки.       — Бедному А-Сюю, — доверительно зашептали ему в самое ухо, — слишком много приходилось решать за других, а он и рад уступить… может, мне тебя по голове погладить?       Вместо ответа Чжоу Цзышу поцеловал мягкие губы. Он одновременно хотел и отдаться, и властвовать, и подчинять, и подчиняться, а потому гладил без стеснения сильное тело. Снимать все эти слои шелка оказалось до странности весело. Вэнь Кэсин стонал так, что восстало бы у мертвого, и вот это чувство своей власти над удовольствием другого человека пьянило сильнее вина.       Вэнь Кэсин повалил его на спину, а затем попросил встать на четвереньки:       — Разве не мне сегодня надлежит заботиться о тебе? Или А-Сюй боится доверить мне свой тыл?       — Ты слишком лестно о себе думаешь, — сказал Чжоу Цзышу, становясь на четвереньки. Он никак не ожидал, что Вэнь Кэсин примется вылизывать его, как кошка, раскрывая при этом пальцами и неся очевидные всему свету бесстыдства.       — Какой господин Чжоу нетерпеливый!       Чжоу Цзышу и хотел, и не хотел происходящего. С одной стороны, Вэнь Кэсин умел доставить удовольствие, с другой — неприятно было ощущать себя тем, кого до этой жажды удовольствия низвели, особенно, когда между ягодиц ткнулись горячим языком.       — Не надо! — попросил он в запоздалом смущении, но получил лишь укус и ещё более безжалостно точные прикосновения.       — Тише. Я делаю лишь то, что хочу.       — Моей смерти, да? — спросил Чжоу Цзышу хриплым голосом и попытался отползти. Его вновь опрокинули на простыни и принялись гладить и растягивать.       — Зачем? Я лишь хочу удовольствия себе и тебе. Или тебя смущает мое бесстыдство?       — Представь себе, да!       — Господин Чжоу, вы ханжа. То есть, порадовать друг друга — это ужас, а воровать, убивать, трахать вражеских и своих гусей — в порядке вещей?       Чжоу Цзышу не выдержал и взвыл в подушку.       — Дались тебе вражеские гуси!       — Дались, ещё как дались! В детстве меня выпасывал один такой… Эта тварь мало того, что была злющей, так ещё и постоянно щипала меня за задницу!       — Бедный, бедный лао Вэнь.       Но шрамы на его спине и плечах точно оставил не гусь, а кнут. И кнут этот держал в руках очень жестокий человек, прекрасно умевший бить. Что… что это вообще за дядя такой был? Чжоу Цзышу хотел было приласкать многострадальную спину, но его мало того, что вновь опрокинули, так ещё и связали руки!       — Я смотрю, А-Сюй так и горит желанием, но сегодня веду я, а не он.       — Боишься, что я ударюсь о землю и превращусь в того самого гуся?       Вэнь Кэсин вжал его в постель. В бедро Чжоу Цзышу уперлось немаленькое доказательство чужого желания, и ощущать такое было дико и непривычно.       — Только попробуй, и я тебя зажарю за все, что между нами было!       Дальше как-то само собой дело пошло на лад, и хотя Чжоу Цзышу поначалу не особенно понравилось чувствовать чужой член в своей заднице, он довольно быстро сообразил, как можно получать удовольствие в таком положении, и даже признал этот свой опыт заслуживающим повторения.       Вэнь Кэсин помог ему вытереться и хмыкнул.       — Что?       — Ничего. Этот Вэнь всего лишь думает, что мужчине, который загорается от чужого желания, жить не легче, чем женщине, которая смеет вожделеть.       — Не знаю, — Чжоу Цзышу пожал плечами. — Мне это никогда не мешало. Я не отвлекался на пустяки.       — А потом на твою голову свалился наглец в женских тряпках и испортил тебя… Хочешь ещё раз, или…       — Или, — подумав, ответил Чжоу Цзышу. — Сейчас мне слишком.       Вэнь Кэсин, благодарение небу, не стал настаивать, только обвился вокруг него бесконечно длинными руками и ногами.       — Этот Вэнь понимает. Некоторые цветы требуют особого ухода.       Чжоу Цзышу стукнул его подушкой.       — Спи.       Утром они должны были расстаться, возможно что навсегда. Чжоу Цзышу проводил своего гостя и вернулся к лечению. Спустя три дня, когда Луна уже покатилась на убыль, он проснулся от поцелуев.       — Ты же уезжал?!       — Я решил задержаться на несколько дней. Тетушка переживет мое отсутствие, или ты что, — яркая улыбка вдруг показалась хищной, — не рад меня видеть?       Чжоу Цзышу не стал говорить очевидностей. Утром, после бурно проведенной ночи он заставил Вэнь Кэсина убрать устроенный на подоконнике беспорядок, и ему даже хватило выдержки не повестись на самые грустные глаза в мире.       — Давай, давай!       — Какая же ты жестокая красавица, А-Сюй!       — Ничего не желаю слушать.       Вэнь Кэсин, конечно, безобразие убрал, но рисовался, и рисовался при этом с половой тряпкой так, что все столичные куртизанки рядом с ним казались образцом целомудрия, о чем Чжоу Цзышу не преминул сообщить. Надо ли говорить, что разговор завершился в постели?       Несколько дней обернулись двумя неделями, две недели — месяцем, месяц — почти полугодом.       — У меня прежде никогда такого не было, — сказал ему Вэнь Кэсин, глядя на осенние листья клёнов, плещущиеся в воде, — я редко с кем проводил две ночи подряд.       Это при его липучести и привязчивости! Чжоу Цзышу погладил его по голове.       — Не ты один.       — Не сравнивай, мы разные. Я не хотел, чтобы удовольствие приедалось, а у тебя — служба. К слову, в чем она заключается? Ты не похож на обычного вояку.       Вот же умный, особенно когда не надо! Говорить правду Чжоу Цзышу не хотел, лгать тоже.       — В обязанности этого человека входят слежка и проверка.       — Так ты тот сторож, что сторожит других сторожей?! Тогда неудивительно, что ты до сих пор не женат.       — Лао Вэня это огорчает?       — Лао Вэня это радует. Господин Чжоу спит по обе стороны кровати. Господин Чжоу не знает, каково жить с пониманием, что опять выбрали не тебя, а что положено. Что бы ни было между нами дальше, но сейчас ты выбрал меня. Спасибо тебе за это.       Вэнь Кэсин очень многого не договаривал о себе. Чжоу Цзышу на него не давил. Во-первых, ждал, когда тот сам все расскажет, во-вторых, делал выводы. И чем дальше, тем больше они ему не нравились.       Взять хотя бы то, что Вэнь Кэсин ни разу, хотя он предлагал, не согласился поменяться местами. Чжоу Цзышу это принял, чужие желания следовало уважать, в конце концов, мужчиной его делали поступки, а не роль младшего брата. Про себя он просто считал и записывал отговорки.       У тебя ещё мало опыта.       Или я всего лишь берегу твое драгоценное здоровье, чахотка очень коварна, ты же не хочешь сложиться от приступа во время штурма задних врат? Будет больно и мне, и тебе.       Чахотка, к слову, пошла на излечение, хоть Чжоу Цзышу и терпеть не мог ни медвежьего жира, ни молока.       Или на словах Вэнь Кэсин соглашался и был «за», но так увлекался игрой на флейте или чем-то ещё, что Чжоу Цзышу чувствовал себя безмозглой и затраханной медузой. Тем более, что в постели Вэнь Кэсин был очень хорош и умел.       Или мне слишком нравится видеть А-Сюя в роли наездника, когда он ездит верхом, бедрами торопя этого жеребца к цели. А-Сюй, ты что, смущаться вздумал? Рот мне затыкать! Нет нигде бедному влюблённому ни счастья, ни покоя! Тебе разве трудно меня порадовать?       Выводы напрашивались самые грустные: видимо, тот самый дядя не только поднимал на племянника руку, но и, когда пришла пора, растлил. А может, поступил гораздо грубее, и взял то, что отдается даром и добровольно, а племянник копил силы и через три года рассчитался за все, вот только… вот только Чжоу Цзышу не мог припомнить ничего подобного за последние лет десять.       Равно как и не мог припомнить богатого землевладельца по фамилии Вэнь.       Странности все разрастались и разрастались, Чжоу Цзышу не находил им объяснения, вернее, находил, но они ему не нравились.       Цзюсяо изредка присылал весточки из дома.       «Наши глаза и уши в Долине доносят, что нынешний Хозяин — человек развращенный, пресыщенный и жестокий. Он поднял мятеж против прежнего владыки, и жестоко его убил, содрав живьём кожу. Подчинённые, и в особенности Призрак Перемен — начальник наших глаз и ушей — его ненавидят и желают смерти. Цели его неясны, Долина управляется плохо и держится на одном лишь страхе, среди Призраков нет единства, но… Белый Призрак предполагает, что у Хозяина Долины большой зуб на Пятиозерье и он скоро начнет действовать. Пятый брат просит своего человека быть осторожнее и не попадаться под горячую руку. Шисюн, мне кажется, эта история закончится прескверно. Слово Пятиозерье прозвучало уже дважды и мне это не нравится. Наш человек в школе Зеркального Озера говорит, что недавно глава серьезно повздорил с Чжао Цзином и Гао Чуном, отношения с которыми в последние два десятка лет не отличаются теплотой. Если допустить, что в Пятиозерье кто-то использует Скорпионов в своих целях, то мы ждём большую резню в течение полугода. Пятый брат предлагает договориться с Чжан Юйсинем: из глав Пятиозерья он наиболее покладист…»       Чжоу Цзышу подумал и написал ответ.       «Начинание верное, но мы не благотворительная служба великой вдовствующей императрицы. У Чжан Юйсиня трое сыновей, младший — чуть старше его величества. Предложи от моего имени и от имени господина регента Чжан Юйсиню отдать своего третьего сына на обучение во дворец. Сын — политический заложник заставит этого человека слушаться и убережет от поспешных решений не в нашу пользу. Разумеется, вы должны обставить это дело не как угрозу (не вздумайте посылать Хань Ина, он совершеннейшая бестолочь там, где надо применять ум и обходительность, а не грубую силу), а как великую честь, милость и спасение жизни. Слегка сгустите краски, внушите мысли, что резни не избежать. Пусть Чжан Юйсинь думает, что это мы нужны ему, а не он нам».       Чжоу Цзышу сжег одно письмо и запечатал другое как раз перед приходом Вэнь Кэсина.       — Служба.       — Она. Мне скоро возвращаться, и накопилось изрядно нерешённых дел.       — Это всегда так. Тетушка шлёт мне негодующие письма и требует заняться делами, но разве я виноват, что у меня любовь. Могу я сделать тебе подарок?       — Если это порадует тебя.       Чжоу Цзышу ждал сборника стихов или кинжала, но… перед ним на стол легла шпилька из белого нефрита.       — Ты сошел с ума? Это же…       — Сорт бараний жир. Все верно. Но в моем сердце А-Сюй стоит выше императоров, богов и владык. Примеришь?       От смущения Чжоу Цзышу чуть не ляпнул, что он вообще-то не женщина, чтобы дарить ему такие подарки, но… все разбилось о чужую искренность.       — Я не смогу носить ее открыто.       Нет, формально он имел право, как брат покойного государя, дядя нынешнего, сын принцессы и глава тайной службы.       Но Вэнь Кэсин делал подарок армейскому офицеру, а не главе Тяньчуан, у которого руки были в крови по локоть.       — Достаточно, что она у тебя есть. Надеюсь, мы однажды встретимся.       — Мне нечего подарить тебе в ответ, — только и смог сказать Чжоу Цзышу.       Его чуть не задушили в объятиях.       — Мне достаточно всего одного А-Сюя. По правде говоря, я хотел подарить спинное ожерелье-змею, чтобы она красиво лежала между твоих божественных лопаток, но я решил, что ты меня им же и задушишь, и обзовешь извращенцем.       — Правильно решил, — сказал Чжоу Цзышу, целуя подставленные губы, — это уже похабщина!       — Но она бы так красиво на тебе смотрелась!       Расставаться было горько. Запоздало Чжоу Цзышу понял, что кажется влюбился в этого невыносимого человека, но… это никак не мешало ему получить выписку от целительницы и вернуться домой.       Регент смотрел на него с завистью.       — Ты похож не на умирающего, а на куст пиона, под которым резвилась лиса.       — Хорошее лечение творит чудеса. Мои подчинённые ничего не развалили?       — Нет. Они превосходно справлялись, правда, твой пятый братец — ворона. Только и может каркать.       — Это его работа.       В конце концов, именно за это бесценное качество Чжоу Цзышу и ценил Цзян Юйжаня.       Поприветствовав своих людей и выслушав доклады, Чжоу Цзышу взялся за дела.       — Чжан Чэнлин, — сказал ему пятый брат, — прибудет через месяц.       — Хорошо, — кивнул Чжоу Цзышу, — этому мальчику надо будет оказать достойный прием. Пятый брат хотел ещё что-то?       — Хотел. — Цзян Юйжань кивнул и достал из папки бумаги. — Я таки вытряс из Белого Призрака портрет нынешнего Хозяина Долины. Надо сказать, он очень смазлив и слывет любителем удовольствий обрезанного рукава. Что неудивительно, с такими-то губами! Одно слово, лис.       — Дай сюда.       Портрет лёг на стол. Чжоу Цзышу забыл, как дышать.       Художник, конечно, несколько привирал и не передал ни своеобразия лица, ни гармонии черт, но… главное, то есть сходство, он передал.       На листе рисовой бумаги был изображён Вэнь Кэсин.       Мир Чжоу Цзышу, конечно, не рухнул в очередной раз.       Он всего лишь зашатался.       Вот и объяснение всем странностям. Эта шкатулка открывалась очень просто, вот только внутри вместо куска парчи лежали бинты от лотосовой туфельки и невыносимо воняли.       — Старший брат, что-то не так? Чахотка?       — Все хорошо. Портреты остальной десятки мне на стол.       — Будем немедленно исполнено. Но разве наша первая цель — не Скорпионы?       — Пятый брат совершенно прав. Однако наши люди и те, кто поставляют нам сведения, нуждаются в том, чтобы их предупредили об особенностях тех, кого им предстоит вести.       Чжоу Цзышу намеренно не использовал слово «убить».       Справившись с дрожью в руках, безупречным почерком под портретом Вэнь Кэсина он вывел следующие слова:       «Обаятелен, умеет втереться в доверие кому угодно, переменчив нравом. На задержание, разработку и уничтожение, если возникнет необходимость, посылать только проверенных и устойчивых людей, среди которых ни в коем случае не должно быть красивых и привлекательных мужчин».       Чжоу Цзышу закончил последний иероглиф.       На душе было холодно и пусто.