Кукла

Молодой Предвестник впервые проходит через серую и однообразную вереницу сочувствий, понимающих кивков и тяжёлого молчания. Что есть смерть? Никто толком не знает, но Тарталья стал на полшага ближе к пониманию сути этого слова. Быть может, поэтому ему теперь постоянно холодно. Чайльд вздрагивает, ежась, когда кусачий холод подземелья вгоняет безжалостно клыки в его тело. Свет здесь тусклый и по-неуверенному слабый, но Иль Дотторе, — или как его там, — кажется, это вовсе не смущает, хотя Тарталья едва различает его силуэт впереди себя. Вопрос мерзким комом стоит в горле, не вырываясь никак наружу. — Примите мои искренние соболезнования, — начинает вдруг Дотторе, и голос его отражается от стен коридора. Ступени уводят их всё глубже под землю, и Аякс искренне старается не думать о лишнем, но непрошенная ассоциация всплывает перед глазами навязчивою картинкой. Впрочем, она не совсем верна: в конце концов, её тело так и не нашли. Вряд ли её погребли достойно. Нет, не так. Вряд ли её вообще погребли. Надо бы ответить хоть что-то, но тошнота подкатывает к глотке, и каждый шаг даётся уже чуть труднее, чем дался предыдущий. Тарталья чувствует себя будто бы в пульсирующем вакууме, не в силах вымолвить ни слова, но другому Предвестнику, верно, слова и не нужны. — Быть может, мне не стоило выдергивать вас сейчас, — рассуждает Дотторе, но в голосе его ни нотки сочувствия, — простите мне эту оплошность. Холод выгрызает его изнутри, и он лишь считает ступеньки, дрожа осиновым листом. Аякс устал и болен, Аякс не знает, что этот безумец решил продемонстрировать ему в такое время, но хочет, чтобы это поскорее кончилось. Натужный скрип двери. Аяксу всегда было интересно, почему Дотторе обустраивает свои лаборатории в местах…подобных этому. Запах спекшейся крови и…гнили ударяет в нос крепким кулаком, и Тарталья морщится, а Дотторе шумно втягивает носом воздух, с наслаждением смакуя, кажется, эту вонь. — Проходите, не стоит стесняться, — Дотторе чуть насмешливо склоняет голову, придерживая дверь и как-то по-лакейски протягивая руку. Тарталья проходит в лабораторию. Холод голодным хищником душит, сжимает глотку и терзает дрожащую плоть. Аякс стискивает зубы, отмечая про себя, с каким педантизмом расставлены столики и разложены инструменты на них. Впрочем, за ширму в дальнем углу старается не смотреть на всякий случай, а пятно крови на стене предпочитает игнорировать. Тарталья не боится крови, но Тарталья боится отчасти подобных безумцев. Тарталья опасается Дотторе, пристально смотрящего ему в спину красными своими глазами. Аякс видит нечто, накрытое тканью, прямо посреди лаборатории, и оборачивается на безумного доктора, хмурясь. — Признаться, у меня ушло много времени, — Дотторе лениво подходит к этому, хватаясь за край ткани, — чтобы обустроить всё именно так, как получилось, но результат оправдывает все средства. Грязно-белый кусок ткани летит на пол, и Тарталье будто поддают хорошенько под дых. Он отворачивается, зажимая рот рукой. — Ну же, — разочарованно тянет Дотторе, — взгляните хорошенько. У Аякса уходит две попытки, чтобы повернуть голову обратно. Ему требуется ещё три, когда боковое зрение улавливает картинку более детально. Она стоит, такая красивая и настоящая будто бы, стоит, устремив свои наивные стеклянные глаза прямо на него, улыбается ему незаметной почти улыбочкой, а пряди её волос так по-правдивому падают на её плечики. Горечь и непонятное отвращение смешиваются в груди Тартальи, и он, смотря на эту куклу, не может собрать разум по крупицам и понять в конце концов почему она вызывает в нем откровенный животный ужас. Он проглатывает слезы. — Вам нравится, верно? Я сделал эту куклу специально для вас. Ухмылка Дотторе видна только наполовину. Аякс не может оторвать взгляд от куклы, чувствуя себя по-глупому беспомощным. Он не может понять, почему из-под выреза платья на груди куклы виднеется уродливый шрам.