кури тут свои кислые конфеты

Чувствуется въедливый запах дорогого парфюма, табака и кислых жевательных конфет. И — совсем немного — человеческого пота. Парфюм перебивает большинство ароматов. Слышится протяжный хрип в груди, будто чьи-то органы скрепляют рвущиеся швы. И — чуть-чуть — дрожь мокрых губ. Маячат черные дыры глаз без выражения, и — слегка, только лишь слегка — звездится в этих дырах испуганное чувство. Мираж. Инуи всегда видел ослепительно красивые картины. Он никогда не отстранялся сразу. Инуи успевал с головой уйти под раскаленную воду оазиса, пока он устранял из гортани все затаенные и разорванные выдохи, пока четыре теплые ладони теряли границы с бесконечным пространством влажной кожи, пока мышцы ляжек дрожали. Только, когда прищуренный взгляд начинал размываться в черных кляксах, только тогда Коко сдвигался на край кровати, проезжая по складкам варварски смятых простыней. Инуи флегматично усмехается. Смешок получается не таким гладким, как планировался, но в голову юноши едва ли начинают проникать разумные мысли, а сердечный ритм еще не восстановился, набатом стуча по покрасневшим ушам. Он бесшумно подтягивается по спинке кровати, принимая наполовину сидячее положение и сгибая худые ноги. Тонкий поток летнего ветра, тянущийся от приоткрытой форточки, ласкает обнаженный живот Инуи. — Ничего не скажешь? Жилистая спина Коко не напрягается, потому что уже достаточно напряжена. Он молча нагибается, отчего под легко загоревшей кожей проступают позвонки, и находит в кармане скинутых брюк пачку тонких длинных сигарет. Короткий чирк спички, и между наспех облизнутых губ протискивается дымок, а сигарета начинает кочевать из пальцев в рот и обратно. Инуи не знает, зачем спрашивал, зная, что лишь впустую напряжет голосовые связки. — А что я должен сказать? Ко времени ответа коробок спичек вместе с примятой пачкой скрываются в кармане лежащих на полу брюк, а Инуи откидывает голову на твердую спинку кровати. Его сердце успокаивается и занимает привычную нишу в груди, а приятное расслабление растворяется по всему телу — юноша становится чуть более сосредоточенным, и второй смешок уже выходит поязвительнее. — Сигарету не предлагаю. И правильно, что не предлагает. Инуи не курит. Пересохшие губы даже почти изгибаются в улыбке. Из-под полуприкрытых век юноша наблюдает за неторопливо курящим Коко. Выбритый черный висок и чуть поблескивающая в иллюзорном свете уличного фонаря длинная сережка. Вздернутый нос, кончика которого касается испускаемый губами дым. Пальцы, сжимающие сигарету, подрагивают в области фаланг. — Я и не прошу. Фраза выходит язвительной, почти вызовом. Губы Коко тут же перекатываются по лицу в ухмылке — он не любит, когда Инуи огрызается. Огрызается, язвит и высказывает свое мнение. Инуи почти вздыхает и окончательно закрывает глаза, не ожидая ответной реакции, но Коко вдруг разворачивается. Его колено вновь оказывается почти вплотную к бледной коже Инуи, а пальцы с сигаретой будто бы сильнее сжимают её. — Тогда что тебе надо, Инуи? Заблуждается. Инуи ничего не надо от Коко. А вот что он хочет — это уже совсем другой вопрос. Юноша не двигается, лишь медленно и будто бы сонно моргает, когда взгляд чернявых глаз проводит дымную линию от подбородка до светлых волос под пупком. Наготы своей он не стесняется, а ведь Коко, наверное, оценил бы. — Даже не знаю. — скучающе тянет он. — Мог бы назвать меня по имени. Хоть раз. Коко отворачивается и громко фыркает. Последняя затяжка выходит нервной, совсем не такой, какой подобает быть затяжке расслабленного человека. Инуи издевается, и Коко знает, что Инуи издевается. — Прекращай. — Ах, да. — нежно усмехается Инуи в ответ. — Оно ведь не начинается на «А» и не заканчивается на «канэ». В лоб. Прямое попадание сквозь тугие мышцы и шершавый полукруг черепа. Инуи не делал так раньше. Или делал? Границы смылись давно, и выписывать движения по ним стало привычкой, почти такой же едкой, как курение. — Хватит. — снова пробует Коко. Не приказывает, а просит. Знает, что приказы на Инуи не работают. — Неприятно? — голос юноши все еще нежен, прямо как у молоденькой девушки, хотя сейчас он открыто и бесповоротно парень. — Хочешь, обниму тебя со спины и прижмусь к тебе грудью? Коко молчит, не двигается. Докуренная сигарета стремительно тухнет. В комнате уже откровенно воняет куревом. Выветривается запах кислых конфет. — Жаль, мягкой она не будет. — шепчет Инуи. И впрямь почти на ухо. Коко резко втыкает бычок в простынь: то ли хочет испортить её, то ли забывает об одинокой пепельнице на подоконнике — и через секунду его лицо уже вновь повернуто к Инуи. Они сидят почти вплотную. Черные брови гневно прыгают, а губы на бледном лице издевательски и чуть дрожа поднимаются. — Завались ты уже. — шипит Коко. — И не переоценивай свою значимость. Наши пути давно разошлись, и ты это знаешь. Знает. Инуи знает и не жалеет об этом. Жарко. Воздух из комнаты будто выкачали. Грудь Коко беспокойно дергается, видно, дышать обоим нечем. — Тогда зачем ты приходишь? — спрашивает Инуи. Действительно ведь приходит, каждый пятничный вечер, в один и тот же час. Коко снова молчит. Молчит и, очевидно, проигрывает. Проигрывает и, безусловно, думает, что лучше бы он Инуи отпиздил. Отвел за угол и вопросики обкашлял — вот только они не на уличных разборках. — Не. Переоценивай. Себя. — режет Коко. — Прихожу я тебя трахать. — О, я заметил. — Инуи улыбается, зная, как Коко взбесится от его улыбки. Поднимает бледную ладонь и оглаживает теплую скулу напротив себя. Коко резко хватает запястье и до боли сжимает, но не мгновенно. Совсем не мгновенно, позволив пройтись по коже и ощутить её дрожь. — Не трогай меня. — Десять минут назад тебе мои прикосновения нравились. Коко бьет его по лицу, наотмашь. Удар приходится справа, потому что слева Коко его никогда не ударит. Запястье падает из хватки, и Инуи роняет его на кровать, чтобы опереться. Вмиг поледеневшие пальцы второй руки аккуратно касаются пульсирующего носа. Не сломан, но кровь высморкать придется. — Чего ты, блять, хочешь от меня, Инуи?! — орет Коко. Он не станет орать громко, потому что тогда начнет хрипеть, и Инуи об этом знает. Он выпрямляется на кровати. Смотрит на Коко и широко улыбается, а по верхней губе и зубам уже стекает холодеющая кровь. — Чтобы ты прекратил наебывать себя. Коко вскакивает с кровати, будто пугается кровавой улыбки. Крови, очевидно, он не боится. — Себя или тебя? — издевательски фыркает Коко. Хватает трусы и брюки с пола, быстро натягивает. А руки-то дрожат — пуговицу с четвертого раза еле застегивает. — Я себя не наебываю. — Инуи спокоен. Спокоен, окровавлен и все еще наг. — Да? — Коко останавливается. Черные волосы липнут к потному лбу и затылку. — Но что-то из нас двоих особенным считаешь себя именно ты. — Просто признай, что я не замена Аканэ. — резко отвечает Инуи. Даже улыбка опадает. Еще пара слов, и дрожь будет бить их обоих. — Пойми, что приходишь не потому, что я похож на неё. Коко готов его убить. Разбить череп об угол кровати, выкурить две сигареты и непотушенные воткнуть их в зеленые глаза, прыгнуть сверху и придушить. Но Коко, такой отважный и жесткий Коконой Хаджиме, лишь натягивает майку и тянется к спинке стула за форменной курткой. — Не припоминаю, чтобы раньше тебя задевал статус замены. — ядовито цедит Коко. Взгляд гневных черных оазисов стреляет по комоду. Они оба знают, где Инуи хранит свою обувь. — У тебя есть чувства. — Инуи игнорирует чужую реплику, как и взгляд. — Ко мне. И ты об этом знаешь, Хаджи… — Схлопни уже свой гнилой пиздак. — рявкает и почти сразу глотает натужный кашель. — Мне ебля мозгов не нужна. Форменная куртка уже на нем. Щеки красные, а глаза будто подожгли. Еще немного, и они оба задохнутся. Кровь под носом Инуи присыхает к мягкой коже. — Ты сам спросил, чего я хочу. Коко застывает. Действительно ведь, спросил. И Инуи не врет. Никогда не врет Коко. — Я больше не вернусь. — плюет он. — Веселись тут со своим комплексом бога. Разворачивается и стратегически отступает к входной двери. Знает же ведь, что каждый раз клянется уйти с концами. Инуи хочет попросить его купить молоко в следующий раз, но отчего-то молчит. Дверь хлопает гораздо громче положенного. Коко вырывается в ночную прохладцу и чертыхается — забыл сигареты. Купит новые, ничего страшного. Возвращаться он не будет. Инуи откидывается на спинку кровати и тянется за кислой конфетой в ярко-зеленой упаковке. Засовывает в слегка кровавый рот и кидает фантик в пепельницу. Надо будет её убрать, ведь некому здесь курить. Силы плавно покидают обоих. Трудоемко это, однако: делать вид, что больше не придешь, и делать вид, что не боишься того, что он больше не придет.