Подлинное искусство

Преврати свою боль в шедевр. Один мазок. Второй. Масло на холст ложится ровно, гладко, словно бы нет в нем той боли, что есть в самом Поттере. Один мазок. Второй. То, что уже сломано, сломать не выйдет. Поэтому он будет в порядке. Не сегодня, не завтра, но будет. Обязательно будет. Линия за линией, черта за чертой белоснежный холст заполняется красками, порождая картину, полную слез и любви. Северус. Его любимый, лучший на свете Северус. Лучший даже после всего, лучший до сих пор. Гарри к боли с детства привык — сперва приют, затем однокашники, неожиданные друзья и/или родственники давно погибших родителей; судьба к Поттеру вообще на редкость жестока: то одно, то другое. Северус был его профессором в университете. Самым ненавистным как для всего универа, так и для самого Поттера. До поры до времени, конечно. Просто эта ненависть была такой яркой, такой взаимной, что… Они и не заметили, как этот ураган чувств перерос во что-то другое, видоизменился так плавно и естественно, что и понять трудно по первости. Просто однажды они проснулись в одной постели, привычно обменялись едкими фразочками и отправились вместе в вуз, только там и обратив внимание на то, что что-то да изменилось, что-то да не как всегда. Да, Гарри сам поражается, что такое вообще возможно. Вот именно настолько они подходили друг другу. Словно изначально созданы только для того, чтобы быть вместе. Пусть ядовито, желчно, язвительно, с вечными ссорами, с постоянной руганью, пусть, зато так совершенно. Они продолжали вести себя как обычно, только вот все чаще обнаруживали себя в одной кровати. Впрочем, едва ли им было до этого дело, не дети малые, вполне умеют словами через рот объясняться и проблемы решать, принципам никаким на горло наступать не приходится. Им было так чертовски хорошо вместе. По крайней мере, так считал Гарри. Хотя они и «вместе» так-то ведь не были. Просто поблизости, рядом, но совершенно отдельно. Глупо-то как. Один мазок. Следом другой. Кисть обмакнуть и по-новой. Порождая подлинное искусство. Искусство, созданное болью, страданиями, ведь только такое и может быть подлинным, ведь только с таким и знаком сам Поттер. Им не нужно было скрываться или притворяться, ведь все действительно оставалось как было. Ненависть между ними казалась столь явной, что никто не посмел бы и предположить что-то неладное, пусть даже их и замечают порой на пути в универ вместе. Хотя нет. Не вместе. Рядом. Чего стоит искусство? Денег? Едва ли. Оно стоит крови и пота, стоит человеческой жизни. Не зря говорят о том, как люди душу в свои творения вкладывают, оно ведь так и есть. И Гарри один из них. Он пишет очередную картину, создает еще один тайный шедевр, по-настоящему прекрасный, но созданный лишь для того, чтобы затем быть забытым в чулане. Такое людям попросту не покажешь. И ведь до этого лет пять прикасаться к краскам вовсе не мог. Но вот, пожалуйста, все равно будто и правда рожден быть художником. Просто все его нынешние картины, на которых он изображает Северуса, отчего-то отличаются невыносимой чувственностью. Даже если Снейп на них всего лишь сидит за чтением, на него посмотришь — уже стояк. Нельзя не реагировать. Не то чтобы Гарри думал о своих навыках слишком много, но в данной оценке уж точно не ошибался. Видимо, это и есть та многострадальная душа. Блики единственной на всю комнату лампочки весело играют на черных как смоль волосах. О, как же он был прекрасен, этот чёртов Снейп. Со всеми морщинами, горькими складками у губ, со всеми изъянами, он был просто невыносимо, до дрожи в поджилках, до подгибающихся пальцев на ногах прекрасен. Все шло своим чередом, и они оба, пожалуй, всем были довольны. Опять же: до поры до времени. В какой-то момент Гарри приспичило завести разговор, о, как же он сейчас клянёт себя за это. Стоило молчать, молчать, держать язык за зубами, играть желваками, но молчать, черт побери. Не сдержался. Сказал. Спросил. Разрушил. Всё, что было, разрушил сам, своими руками. Быть может, если бы он промолчал, быть может, если б хотя бы подождал, быть может… В тот день они разругались знатно. Раньше такого еще не случалось — до битых тарелок, до пепельницы в осколках. Потому что Гарри хотел «люблю». А Северус это «люблю» не знал и не ведал. Даже больше, скорей ненавидел. Всей душой презирал. О, как же Гарри жалеет об этом. Еще пару мазков и будет готово. Очередная картина, очередной шедевр, очередное материальное доказательство всей его боли, всего ада, что разросся где-то внутри. Гарри стоило бы промолчать тогда. И, быть может, они бы привычно вернулись в постель, чтобы затем, после еще пары раундов, спокойно уснуть, готовясь встречать новый день. Но нет же… Кисть — в воду. Кисть — в краску. Кисть — в красный. Северус вышвырнул его прочь. Вышвырнул, как паршивого щенка, как увязавшегося вслед голодранца. А что Гарри? Гарри ушел. Ушел, может быть лишь немного в слезах, да, взрослый мужчина, совсем не солидно, но о чем речь, если он только познал любовь и только узнал, что за боль та несет в себе. В его голове все крутилось едкое: «кем себя возомнил?» Вновь и вновь повторялось: «просто секс». И набатом в висках, как контрольный, билось: «ничуть не лучше папаши». Можно было б решить, что Гарри пишет об этой боли, о боли отказа, о боли унижений, насмешки. Можно было бы. В другой какой-нибудь сказке. Нет, Гарри не из тех, кто так просто сдается, не из тех, кто подохнуть от отказа готов, совсем нет. Он рванул было снова туда, в место, что почти домом стало… Подумал, может Север остынет, может поговорят, взрослые же люди, а Север, он же всегда такой, остёр и скор на язык. Кисть — в воду, что уже цвета крови. Кисть — в стену, подальше, прочь, лишь бы не видеть, не знать, не чувствовать. А перед глазами — картина. А перед глазами — смерть. А перед глазами — Северус, распростёртый на тротуаре. В тапочках, в домашних штанах, как был, видать, почти сразу рванул за ним. В тапочках, размокших уже в этой луже крови. Он пишет картины, где Северус жив и счастлив. Но каждый раз вместо этого по итогу видит лишь одно. Раз за разом, заканчивая новый шедевр, ему кажется... Он пишет лишь смерть.