Замкнутый круг

      Шотландское королевство, XVII в.

***

      Мягкое сияние разбудило меня, отрывая от объятий чуткого и болезненного сна. Луна, навещавшая меня время от времени, нынче сделалась полной, налилась молоком, точно доверху нацеженный удойник.       Я прерывисто вздохнула. Воздух был не таким, как раньше: запах прелой земли, будучи невыносимым, исчез. Замешкавшись спросонья, я для уверенности вдохнула второй раз, третий, одновременно пытаясь разобрать знакомые очертания. Царила тьма, и когда глаза освоились в ней, я поняла, что по-прежнему нахожусь там, где и находилась последние несколько недель, а значит, запах не мог исчезнуть. Я просто-напросто привыкла к нему.       Теперь и запахи оставили меня: ещё одно чувство притупилось. И внезапно жгучей волной накатило желание вновь ощутить запах земли, но другой — той, у подножья вековых гор, когда я по туманным ущельям собирала чернокорень и тимьян; той, с далёких полей, когда только-только зацветал вереск, наполняя всю округу сладковато-тягучей пеленой… Сейчас он наверняка уже распустил свои цветы — лучшее время для сбора.       Попытка встать и подойти к крохотному окошечку, из которого струился свет, не сразу увенчалась успехом: сколько раз я убеждала себя не засыпать сидя, прислонившись к сырой стене — спину сводило страшно… И пока я поднималась — вот каким маленьким было это оконце — ночное светило уже стало прятаться за стеной, печально улыбаясь и будто бы не желая покидать меня так скоро.       Я прикинула: два раза луны не наблюдалось совсем, и вот грянула ночь, когда она в третий раз сделалась полной. Когда меня забрали, был период сбора урожая; новорожденный месяц зыбко раскачивался в небе над западными хребтами, и первые звёзды пели ему свою неизменную колыбельную. Выходит, уже почти как три месяца я сплю на полуистлевшей соломе, спину непрестанно ломит от вездесущих холода и влаги, а скудную трапезу разделяют лишь тощие крысы, то и дело снующие по земляному полу в поисках хоть чего-то съестного.       Помнится, поначалу мне было так невыносимо здесь — в сравнении-то с простором полей! — а после я свыклась: оказывается, человеческому телу требуется не так уж и много места, а душе и подавно нет дела — есть ли место или нет. Не пространством она сытится.       Собрав силы, я поднялась на ноги и, сделав шаг, тут же оказалась у противоположной стены с небольшой квадратной дырой под потолком.       Если приподняться на цыпочки и, вновь приникнув к ледяному камню, схватиться за ржавые прутья решётки, то можно было увидеть улочку, ведущую к городской площади, а ещё пыль, подхваченную поступью людей самых разных сословий. Несмотря на их разнородность, все они слонялись здесь лишь с одной целью — скорее потратить накопленное: утром на хлеб и жизнь, вечером — на «воду жизни» и смерть. До чего забавно! Меня всегда веселила людская суета, но их желание добровольно вгонять себя в могилу взамен на час удовольствия в компании таких же жалких пропойц потешало ещё больше…       В любом случае, то было при свете дня. Сейчас же улица и площадь пустовали, а мне хотелось ещё раз взглянуть на ночную гостью: как никак, а это был почти единственный, кто навещал меня извне. Даже за солнцем, будучи в это время года редко скрытым из-за непогоды, я могла наблюдать исключительно в отражении от лат стражников или же ножа торговца, разделывающим несвежую рыбу для продажи беднякам. Не то, что луну. По извечным законам небесных путей ночной посланнице света удавалось самолично заглядывать к тем, кто пребывал в вынужденном одиночестве, утешая и скорбя по ним.       Писк в углу и шорох сена прервал мою задумчивость, и я вернулась на прежнее место.       В самый безмолвный час, когда даже переклички часовых растворялись во мгле, я не переставала ждать твоих робких шагов, звона ключей, скрежета старой цепи… Я жду тебя, чтобы понять: как бы ты смотрел в глаза той, в чьей невиновности уверен? Что бы ты сказал той, кого знал ещё ребёнком?       В моём распоряжении оставалось лишь немного времени — однообразного бодрствования, сменявшегося поверхностными грёзами. Сон и явь шли рука об руку, и порой я даже путала их местами — потому воспоминания казались такими далёкими и как бы лживыми. Но сейчас спать не хотелось, и разум, подстёгиваемый пустотой, спешил окунуться в воспоминания: на их истинность ему было всё равно.       Спустя неделю после заключения ты явился ко мне. Пришёл в компании нескольких мальчишек-пытчиков, важный и безупречно гордый — таким я тебя и помнила. Юнцы то и дело пронзали моё тело кривыми иглами, а я всё пыталась поймать твой взгляд — неужто ты не узнал меня? Но твой взгляд убегал от меня, да и сам ты был излишне суетлив — это, пожалуй, то новое, что изменилось в тебе. А мальчишки всё тыкали в меня иглами, их руки дрожали, и, хоть раны и не были глубокими, резкость их движений причиняла мне немалую боль. Я не знаю, что именно они искали, да и они, мне кажется, тоже. Дьявольская печать — да кто ведает, что это такое? Вся плоть содрогалась, изнывала в муках, а ты нарочито смотрел куда угодно, словно хотел убежать туда, где тебя не смог бы достичь мой плач.       И вскоре покинул меня, оставляя истекать сотней жгучих ручейков.       «Пытать, не щадить!» — кричал ты тогда, и от боли я уже не пыталась взглянуть в твои глаза.       — В чём же я повинна? — спрашивала я перед первой чередой пыток.       — Ты, адово отродье, послужница сатаны, уличена в приготовлении колдовских порошков и снадобий, коими творила ужасные лиходейства!       — Именем Христа скажи, кто меня обвинил?       — Не смей произносить Его имя, ты, подлая ведьма! Сам дьявол шептал тебе на ухо злые помыслы, и вот он оставил тебя! Начинайте, ищите на ней любые чёртовы отметины! Не щадить!..       Ты боялся смотреть в глаза той, кого знал ещё ребёнком, наспех бросал хорошо заученные слова той, в чьей непогрешимости был уверен. О, а ты был в ней уверен!..       Так произошла наша первая встреча спустя несколько лет разлуки. Только Бог ведал, при каких обстоятельствах нам суждено встретиться вновь. Он всегда говорил о чистоте, о святости духа, являлся поборником церкви и, невзирая на все нескончаемые реформы, с усердием метил в вышестоящие чины, полагая, видимо, однажды достичь самого Господа. Он был всегда таким истошно правильным! Но он не понимал, что власть развращает даже самых лучших из нас.       «Пытать, не щадить!» — кричал ты тогда, и пламя свечи содрогалось от крика. А следующей ночью ты вернулся, и, уткнувшись в мои колени, рыдал как дитя.       Я очнулась от неприятного чувства щекотки. Спугнув обнаглевшую от голода крысу, тыкающуюся мордой мне в шею, я перевернулась на другой бок в поисках удобного положения.       Правда ли он возвращался ко мне в одиночестве? Или это — плод уставшего разума? Я не могла ответить наверняка. Никаких доказательств не существовало, разве что затянувшиеся крошечные рубцы, покрывавшее всё тело. Но этих мучений мне не забыть, в их подлинности я и так не сомневалась.       Я опять перевернулась на другой бок и случайно задела локтём какой-то предмет. Нащупав среди соломы, я подобрала его. Луна давно ушла, и теперь глаза не могли послужить помощниками в определении найденного предмета. Однако руки, мои славные руки опознали в маленькой вещице неопределённой формы огарок свечи. А значит, мой старый друг и правда навещал меня в ночи…       О, не сомневаюсь, твоя спесь погубила тебя, раз ты так исправно выполняешь свою работу. А то ты не смог постичь причины, по которым она оклеветала меня. Не в моей власти решать, кому родиться, а кому, не успев сделать свой первый крик, вновь отправиться на небеса. Это не мне решать — и я это знаю. Кем же ты́ себя возомнил?       Я прикрыла веки, и передо мной пронеслась наша вторая встреча. Он был спокоен тогда, но даже в сумраке я смогла различить окутавшую его печаль. От прежнего яростного священнослужителя, достигшего сана епископа, не осталось и тени.       То было в ночь перед судом. Мы говорили недолго. Он всё убеждал меня, чтобы на следующий день, при вынесении окончательного решения, я ни в коем случае не раскаивалась, но в словах его сквозила неуверенность, будто он и сам не понимал — для чего он это говорит? А я не могла собраться и выслушать: его слова обтекали меня, превращаясь в бессмысленные звуки, проходили насквозь. Мне ещё подумалось: это же надо так отвыкнуть от людской речи.       И потому прервала его сама:       — И всё же, Яков… Кто донёс на меня?       Я заметила, как огонь от свечи странно отразился в его глазах. Будто на секунду он вторично готов был сорваться и обвинить меня во всех мыслимых и немыслимых грехах. Я насторожилась, готовая вновь быть окрещённой ведьмой или пособницей дьявола, но он не произнёс ничего подобного.       — Свидетель не захотел раскрывать своё лицо, и по букве закона это остаётся в его праве, — таков был ответ. Хорошо заученный, повторяемый несколько раз на дню ответ.       — Но ведь то — один свидетель… А по букве закона я остаюсь в праве быть обвинённой только имея двух свидетелях.       — Будет суд. Будут и свидетели.       После этих слов он в спешке покинул меня, даже не забрав свечу, которая минутой позже догорела.       Нахлынувшие моменты памяти не давали забыться. Я вертела в руках маленький комочек воска — так и вертела бы его до первых криков караульных на постах и звона городских ворот, но другой звон, тихий и близкий, отвлёк меня. Над миром ещё господствовала глубокая ночь, когда знакомая статная фигура предстала передо мной.       — Ты… Ты снова пришёл ко мне, Яков, — приподнялась я, тыльной стороной руки проводя по лицу: уж если б это и был мираж, то он должен исчезнуть.       Но он не исчез. Более того, не брезгуя фигура села подле меня, и лёгкое прикосновение сутаны к моей руке заставило поверить в реальность пришедшего человека.       Он протянул что-то. Пальцы выпустили свечной огарок и тот, тихо стукнувшись, снова затерялся во тьме. Лишь когда озноб пробежал по коленям, я поняла, что протягиваемое — вода, которую я случайно пролила, принимая чашу из рук Якова. Я начала пить и старалась не торопиться, зная цену каждого глотка.       — Злоба и зависть заставила её продиктовать твоё имя…       Слова не проходили сквозь меня, как это было в прошлый раз. Я отчётливо слышала каждое из них.       — …Это моя сестра, Дафния. По весне ты принимала её дитя, которое не захотело рождаться на этот свет. Ты положила ей в руки её же мёртвого сына. Вот она и донесла на тебя, обвинив в умышленном детоубийстве.       Я оторвалась от чаши. Я чувствовала, как на колени падали с губ драгоценные капли, но мне уже не было холодно.       Яков, видимо, растерялся перед молчанием: он ожидал ответа, которого не последовало. И тогда он продолжил говорить, и прежняя суматошность сквозила в его речи:       — Ты помогла многим разрешиться от бремени, и всё у тебя выходило славно и гладко. И сколько хворей разных ты изничтожила — все так и рассыпались в благодарностях перед тобой. А если уж и бывали случаи, когда не удавалось что, — так на всё воля Господня. Известно, что трудно без твоих умений придётся, потому никто и слова бы никогда не вымолвил, обвиняя тебя. Но не моя Дафния.       Последняя фраза повисла в тишине, которая вовсе и не являлась тишиной: она гулко отзывалась в висках, дробью воскрешала былые дни. Теперь епископ не собирался продолжать, да я и сама прекрасно понимала, что это ни к чему.       У меня имелись недоброжелатели, но сестру Якова я к ним никогда не причисляла. Всегда складная да ладная, чуть что — обращалась ко мне, когда и повод был невелик. И другим не переставала меня советовать, но уж больно усердно она это делала. Многие были знакомы со мной и всегда отзывались по-доброму, но Дафния всё равно водила ко мне людей… Что ж до ребёнка — я и показывать его не хотела, а она, не оправившись от родов, сама бросилась к бездыханному малышу. А как увидела, зашлась в хриплом смехе: «Я всего-то убедиться хотела. Мне ещё один рот не нужен».       И лишь в тюрьме, под покровом безвременья, мне удалось сопоставить — кто есть кто.       — Я и не надеялась, что ты сам признаешься. Думала, это — выше твоей гордости.       — Так ты знала?       — Догадывалась.              Я не видела его выражения лица, но я бы не отказалась увидеть перемену в нём. Свёл ли брови, как бывало раньше в минуты смятения? Поджал ли губы, как бывало раньше в миг осознания?       Не сразу, но я поняла, что именно такая услужливость Дафнии давно должна была насторожить меня, поэтому я не удивилась рассказанному; я удивилась тому, что этот рассказ заключал в себе исповедь.       Переложив из одной руки в другую, я вернула чашу Якову, толкнув ею куда-то в плечо.       — Пускай твоя сестра… А что до второго свидетеля, чьё имя также было скрыто от меня на суде?       — Этот свидетель был приведён по моему наставлению.       Где-то пропели петухи. Рассвет, вкрадчиво заглядывая в камеру и будто стыдясь своего появления, застал нас в расплох.       Как же так? Он… собственноручно… Но почему? Если только он сделал это в угоду сестре, возможно, под натиском угрозы или запугивания… Тогда встаёт на своё место и то, почему он не хотел, чтобы я раскаивалась при вынесении приговора: не подтверди я свою вину, мне ещё можно было сохранить жизнь даже при двух свидетелях. Чувство вины подстёгивало его в ту ночь, подстегнуло и нынче вернуться ко мне.       Я облокотилась на стену — прижалась к ней всей спиной. Мне пришло на ум, что этот холод стал таким родным, таким… моим. Сухость и зной, полуденные часы и духоту я никогда не любила. А холод согревал, и это было так необычно, сумасбродно.       Наше время подходило к концу. Якову нужно идти. Я повернулась в его сторону, чтобы что-то сказать на прощание, но застыла перед прямым, твёрдым взором. Глубина глаз поразила. И я не могла прочесть, что означала эта глубина. Да, я наконец поймала его взгляд, но в это мгновенье я ощутила пойманной именно себя. Я растерялась.       Он встал и направился к выходу. Ключ блеснул в его узловатых пальцах.       Я поднялась по стене вслед за ним.       — Огнём? — не помня себя, прошептала я, не отводя взгляд от ключа.       Я видела, как он стиснул кулаки, и ключ задрожал от напряжения. Я видела, или это — игра неверного света?       Он произнёс слово, всего-навсего одно слово, и оно не было ответом на мой вопрос. Оно было куда большим — чертой, итогом, последним вздохом:       — Сегодня.       Это был наш последний разговор.

***

      Жгли многих, столь многих, что, казалось, всё небо от края до края задыхалось пеплом. Я видела это ещё будучи свободной, и тогда я убегала искать солнце в вересковые луга. Но отныне небо могло дышать: костры сменились петлями, позорные столбы — деревянными помостами.       К югу собирались кучевые облака. Всё вокруг — напоённое прохладой, свежестью, дождём. Никакого пекла, никакой ненавистной духоты!       День болью резанул по глазам, успевшим отвыкнуть от яркого света.       Нас вывели наружу, и мы столпились у входа в темницу. Мы спотыкались друг об друга, босые, угрюмые и напуганные, словно овечки, окружённые стаей волков. Но потом нас разделили и, подстёгивая копьями, заставили вереницей двигаться в сторону главной площади.       Я смотрела под ноги и не могла найти привычные облачка пыли. Возможно, роса или утренний дождь были тому причиной, но мне подумалось, что это — слёзы природы, оплакивающей невинные души, скрепили собой песок.       Нас привели на эшафот. Также, чередой, выстроили в ряд.       Народ начал стекаться со всех концов города. Гул, точно морские волны, накатывал и стихал, накатывал с новой силой и вновь разбивался о восторженные лица новопришедших.       Я искала лишь одного человека и нашла его, когда к месту казни подъехали члены суда, палачи и прочие священники, конвоированные куда большим числом стражи, нежели той, что сопровождала нас, осужденных.              Зачитывать приговор являлось его обязанностью. Яков поднялся на помост и оглядел нас. Только после того, как он нашёл меня и остановил на мне свой взгляд — долгий, скорбный, — он приступил к оглашению вердикта — единого для каждой из нас.       — Милостью божьей мы, члены епархиального суда…       Я слушала его голос, властно пролетавший над площадью и внезапно замершей толпой, и смотрела на связанные руки; они казались мне непривычно белыми — такими я их никогда не видела.       …сведущие в праве и богословии, желая служить единственно Господу и истине, имея пред собой святое Евангелие…       Он читал так мучительно долго, но лишь отдельные фразы отпечатывались в сознании. Я продолжала смотреть на руки, стараясь не обращать внимания не затянувшиеся пунцовые розы-шрамы. Но это было почти невозможно: их яркость на бледной коже была невыносимо притягательной.       …выносим обвинение в занятиях еретической извращённости всем ныне присутствующим четырнадцати девам…       Я всё ещё разглядывала руки, которые приняли столько новых детей в этот несправедливый, проклятый богом мир. Может, это — моё проклятье? За это я расплачиваюсь?       …таково наше решение перед лицом Бога и всех ныне собравшихся.       Как только последнее слово сорвалось с его губ, вой толпы, перешедший на визг и весёлое гуканье, разразился с новой силой. Да, возможно, мне не найдётся места у престола Всевышнего; в таком случае я с радостью бы убежала в цветущие луга — торжество простора, — где ветер играл бы с моими волосами…       Приговор пришёл в исполнение. Близилась моя очередь: справа уже доносились сдавленные хрипы несчастных, коих успел коснуться палач.       Последний раз я взглянула на руки; первые капли, павшие с небес, будто заявляли о скором освобождении от оков. Провозвестники спасения! Я запрокинула голову, подставляя воде сухие губы, щёки — всю себя.       Природа не умирала в бездушной пыли — она воскресала под каплями надвигающегося ливня.       Петля сдавила шею; ноги перестали ощущать под собой опору. Но я успела заметить, как Яков, ринувшись прочь, затерялся в людской массе, а после, выбравшись из её плена, упал на колени.       Толпа вместе со склоняющимся к земле человеком закружилась в быстром танце, начала собираться в единую точку, а после — распалась на кучу разноцветных осколков.       И я увидела себя, бегущей к свету; покой был моим спутником, свобода вела за руку. Я мчалась вперёд, подобно ветру, и утопала в собственном неистовом смехе…       Где-то впереди меня ждали вересковые луга.