нет смысла

громко, в центре страницы, чтобы все наверняка увидели: "учеными доказано". ацуши берет эту газету чтобы скоротать время в метро. "чтобы приобрести привычку, надо продержаться двадцать один день", — читает ацуши. раз доказано учеными, то правда, наверное. он достает телефон. ацуши удаляет эту переписку. он удаляет ее третий раз и обещает себе больше не писать на его номер. он взрослый мальчик, и справляться со своими проблемами должен самостоятельно. верно? "как в..." он стирает только набранные буквы. писать нет смысла. нет смысла даже тогда, когда, — он знает, — дазай-сан где-то у себя в ловушке из четырех стен, дышит спертым воздухом и запахом алкоголя. нет смысла даже когда, — ацуши знает, — дазай-сан травит себя сигаретой в открытое окно и позволяет темным мыслям разбирать на кусочки. ему писать не стоит. нет смысла. двадцать один день. просто так выходит, что ориентацию дазая со всеми его гейскими выходками зовут любым женским именем на расстоянии пяти метров, и ацуши это — не изменить. просто так выходит, что три недели уже почти проходят, а у ацуши опускаются руки, и, честно говоря, ему не хочется даже пытаться их поднимать. просто так выходит, что оставлять эмоции на самотек оказывается худшим решением, а озера игнорируют все берега и заливают прекрасные сады и долины. просто так выходит, что ацуши влюблен. дазай догадывается. он не может не догадываться: один из лучших детективов вда, и все равно, что притворяется, будто наоборот. недоверчиво щурит глаза, ухмыляется, и здоровается как обычно. ацуши здоровается в ответ. на этом все заканчивается. ацуши не собирается ему писать. банальное "как вы?" ему не позволено. и встречаться взглядами не позволено. и, — наверное, — о чем-то говорить. ацуши хочет превратиться в серую тень. прислоняется к стенам, пытается сжаться, чтобы не быть заметным, чтобы не мешать дазай-сану своим существованием. он же и спасения тогда не заслуживал. он слишком ничтожный для этого. и он знает — ничьей вины в этом нет. его — особенно. но не злиться на себя не получается. не волноваться за дазай-сана — не получается. не думать о том, чтобы написать ему — не получается. ацуши страшно. страшно, когда дазая нет в агентстве долгое время, страшно, когда он снова шутит про свою смерть. ацуши с облегчением выдыхает, когда после отсутствия на весь офис раздается звонок с чужого номера. когда куникида громко кричит, а после посылает ацуши или танидзаки его спасать. или забирать, или отбивать с боем, — чего только не бывает за столько месяцев работы. впрочем, неважно. ацуши страшно. говорят, куникида беспокоится. он срывается чуть чаще, а после будто сочувствующе спрашивает: "ты чего, шкет?". йосано-сенсей иногда бросает на него тревожные взгляды, но все хорошо. ведь ацуши на самом деле не меняется. он улыбается. он спасает кошек, застрявших на дереве, потому что не может иначе. он покупает кеке сладкую вату, цветные пластыри и водит иногда в парк аттракционов. смотрит в ее волнующиеся глаза и думает, что все было бы намного проще, будь он хоть немного похож на дазай-сана. он помогает людям, ссорится с акутагавой, и думает, что они, наверное, в одной лодке. а потом отбрасывает эти мысли, как утягивающий на дно якорь, и пытается продолжать идти. и внутри остается концентрат тупой боли, которая уходить вовсе не собирается. кека клеит на его пальцы свои пластыри, хоть они оба знают, что это не помогает. ацуши широко улыбается и благодарит ее от всей души. — ты часом не боишься меня? — как-то вылавливает его дазай-сан. ацуши натягивает радостное лицо, пока на душе будто кошки скребут: — что вы? нет конечно! "я просто хочу чтобы это закончилось. может, оно пройдет, если я не буду видеть вас?" ведь в его чувствах нет смысла. а значит, нет смысла и пытаться что-то менять.