Кецалькоатль

Поздней ночью Сокол и Змей На самой высокой скале Пели гимны Неба и Земли, Постигая величие высоты… Tenochtitlan. «Сокол и Змей»

Выполнение принятых на себя обязательств Иллуми считал делом чести. Правда, этот принцип применялся им крайне избирательно и касался исключительно семьи. И Хисоки. Не то чтобы Иллуми был из тех, кто не держит своего слова. Не то чтобы Хисока внезапно сделался частью семьи Золдик. Просто Иллуми не раздаривал запросто обещания, а большинство его обязательств по отношению к посторонним людям так или иначе касались интересов семьи. А Хисока… Он просто однажды предложил им — не то в шутку, не то всерьёз — исходя из особенностей сложившихся между ними отношений представляться двойной фамилией — Золдик-Моро. Тогда Иллуми ответил, что это может быть приемлемо. На его вкус слияние их фамилий звучало внушительно, будто имя могущественного и величественного мифического существа. По этим вполне логичным причинам Иллуми, оплачивая предоставленную компаньоном во время их недавнего путешествия на дирижабле информацию касательно младшего брата, сопровождал Хисоку «в одно очень живописное место». Конечную цель пути Моро не назвал, но, судя по его блестящему настроению, так и призывавшему забыть о времени и просто наслаждаться прогулкой — под знойным солнцем, среди отвесных скал и по вершинам зубастых каньонов — идти им предстояло ещё долго. Шли уже третьи сутки с тех пор, как пара охотников оставила арендованный транспорт у подножья горной гряды и продолжила путешествие по дикой местности пешком. Прежде в этих местах Иллуми бывать не доводилось, поэтому он молча следовал маршруту, выбранному Хисокой, через плотный ковёр чепараля, раскинувшийся на иссушенной солнцем почве. — К ночи мы уже должны быть на месте, а ты так ни разу и не поинтересовался, куда я тебя веду — за всё время нашего долгого и чудесного путешествия! — сокрушённо воскликнул Хисока, с хитрым прищуром бросая взгляд на шедшего с ним плечом к плечу компаньона. — Неужели тебе совсем не любопытно? Иллуми к нему даже не обернулся и ответил так, будто слова его являлись само собой разумеющимися, а заданный вопрос — не имеющим смысла: — Любопытство будет удовлетворено, когда мы достигнем пункта назначения. По губам Хисоки растеклась приторная ехидная ухмылка, и Золдик, отреагировавший беглым изучающим взглядом на его смешок, подумал, что где-то допустил ошибку. — Так значит тебе всё-таки любопытно, — протянул Моро так, будто желал спровоцировать партнёра. — Ты должен был ответить: «Я и так всё узнаю, когда мы доберёмся», если тебе было бы не интересно. — Мне интересно, что, по твоему мнению, могло бы мне понравиться. Иллуми ответил так просто и естественно, словно и не заметил чужой попытки его задеть, и Хисока ощутил лёгкий укол разочарования, оттого что в этот раз ему не удалось оставить трещину на крепком панцире нездорового безразличия своего спутника. Те мгновения, когда ему удавалось выводить партнёра из его титанического равновесия, Моро любовно лелеял и считал самыми драгоценными. Обвив одной рукой своего спутника за пояс, тесно прильнув к чужому сильному телу и тем самым заставив их шаг замедлиться, Хисока небрежно заправил свободной рукой мешающую смоляную прядь волос за ухо невыносимо безучастного компаньона и довольно проворковал: — Такое чувство, будто ты меня изучаешь, милый мой Иллуми… Внезапно в небе раздался пронзительный соколиный крик, и Хисока словно утратил к своему партнёру всякий интерес, ослабив объятие, так что Золдик, пропустивший последнюю прошептанную ему игривую фразу мимо ушей, свободно продолжил путь по горной звериной тропе под полуденным солнцем. Оставшийся позади Моро острым огненным взглядом проследил полёт небесного охотника, стремительной стрелой парящего в высоте, и улыбнулся своим мыслям. Иллуми всегда вызывал у него ассоциацию с соколом: такой же быстрый, сильный, гордый и безжалостный, с зоркими глазами, в застывшем взгляде которых плещется не поддающаяся усмирению тьма, а его оружие — точные смертоносные иглы — будто когти благородной птицы, используемые с совершенным мастерством хищника. Идеальный охотник. Достойный соперник и партнёр. Однажды Хисоке доводилось наблюдать, как в небе змей боролся с закогтившим его соколом, и это зрелище он нашёл величественным и прекрасным. Два зверя яростно терзали друг друга, разрывая плоть врага и жаля, в свирепом сражении сплетясь телами настолько тесно, что создавалась иллюзия, будто змей обрёл крылья и воспарил. Эта борьба была превосходной иллюстрацией их отношений с Иллуми: подпустив друг друга слишком близко, они ни на миг не исключали возможности убить один другого. Или быть убитым… Только в один момент грань отчуждения между ними истончилась, прежде чем стереться окончательно, и два абсолютно непохожих соперничающих хищника слились в одно смертоносное существо. Словно родился легендарный Пернатый Змей, наконец восстановивший свою целостность, несмотря на кардинальные различия в природе каждой из составляющих его божественное естество сущностей… Проводив взглядом скрывшуюся среди горных вершин птицу, Хисока поймал в воздухе обронённое соколом перо, и, оценивающе повертев его перед глазами, скорым шагом нагнал Иллуми. — Постой-ка смирно, Иллуми-кун, — привычным плутовским тоном попросил Хисока, ловко пропустив меж пальцев шёлковую прядь волос, ниспадающих справа на грудь молодого убийцы, и упреждающе перехватил чужую руку, когда Золдик потянулся исправить то, что сотворил его своевольный партнёр. — Можешь не пытаться, — усмехнулся Моро. — Я использовал банджи-гам. Мужчина, которого одарили нечитаемым взглядом, весело подмигнул компаньону, задумчиво повертевшему в ладони сплетённый нэн локон, и добавил: — Тебе идёт. Кончик длинного антрацитового локона украшало дикое соколиное перо тигриного окраса. С такими же словами его отец, Силва Золдик, когда-то повязал матери в волосы ленту, украшенную алым атласным пионом… От этого непрошенного сравнения Иллуми ощутил, как трепетно заметалась внутри него годами взращиваемая жестоким укладом его семьи пустота, вытесняемая неким неопознанным чувством, от которого сердце сводило бешеными судорогами. Хисока определённо точно не был ему другом. С недавних пор Иллуми воспринимал его не иначе как члена своей собственной маленькой семьи. Как и обещал Моро, они добрались до места к ночи. Под тусклым светом серпа молодой луны, едва мерцающей над плоскостью огромного высокогорного плато, перед охотниками среди тёмных зловещих глыб руин возвышалось сооружение, грандиозное в своём величии. Пирамидальное строение с несколькими широкими террасами, к которым вели обветшалые от времени и стихий каменные ступени, и увенчанное храмовой постройкой, гордо устремлялось ввысь — в грозные ночные небеса, щедро осыпанные звёздами. — Это теокалли Кецалькоатля, — на слух монотонно произнёс Иллуми, но в предшествовавшем словам сдержанном вздохе Хисока расслышал восхищённое благоговение. И пусть скупой на чувства молодой убийца больше не сказал ничего, но по тому, как он невесомо и бережно, словно считывая кожей запечатлённый на этих священных камнях древний языческих дух, обвёл кончиками пальцев разверзнутую пасть и жёсткое оперение высеченного в барельефе Змея, Хисока уверился: его спутнику здесь нравится. — Поднимемся? — предложил Моро, жестом приглашая компаньона пройти вперёд, но Золдик, на мгновение коснувшись гармонично влившегося в его образ пера, вложил свою ладонь в чужую, и на прихрамовую террасу охотники взошли бок о бок. Среди торжественной тишины в сакральной темноте Иллуми это показалось уместным. Пока Хисока разжигал огни по периметру прихрамовой террасы, Золдик осматривался внутри храма, затем вышел к запылавшему бликами от костровых всполохов алтарю, обветшалому, но сохранившему следы былой значимости и по-прежнему крепкому. Подкравшегося со спины зловещей тенью опасного спутника Иллуми пожелал подпустить к себе, несмотря на промелькнувшую в ночи искру неуёмной жажды битвы, крови и… обладания. — Знаешь, дорогой Иллуми, — с диким трепетным восторгом проговорил Хисока так, словно совершенно неискренне каялся в совершённом грехе. — Я ведь со скрытым умыслом заманил тебя сюда… Пойманный перед древним алтарём, Иллуми ощущал позади жар пылающего уверенностью и силой тела, которые вливались в него через чужие касания ладоней к бёдрам, груди — к спине, щеки — к плечу, губ — к пульсирующей на горле артерии. В этих ощущениях хотелось раствориться, но Хисока, не позволив окончательно распалиться ни себе, ни партнёру, внезапно отстранился, обошёл алтарь и встал перед жертвенным камнем напротив внимательно следящего за его действиями Золдика. Моро, лукаво замолчавший, Моро, выдерживающий интригу и глядящий на него с безграничным безумным обожанием, возбуждал в обычно нечувствительном парне острое любопытство и страсть, раскалывающую в его душе приевшуюся статичную мерзлоту. — Станешь ли ты мне супругом? — наконец произнёс Хисока. Он смотрел на партнёра выжидательно и серьёзно, но вместо ответа получил лишь удивлённый взгляд и бесхитростное замечание: — Это алтарь для жертвоприношений, а не свадебный. — Иллуми-кун, — мягко возразил Хисока, и в свете ночных костров его глаза блеснули обжигающим огнём. — Вступать в брак и значит приносить себя в жертву своему избраннику. Да и какая разница, у какого алтаря проводить церемонию бракосочетания? Поразмыслив некоторое время, Золдик признал доводы спутника логичными, однако не получивший ясного ответа на своё предложение руки и сердца Моро не был удовлетворён. — Так что? — Хисока, испытующе прищурив переливающиеся беснующимся огнём глаза, решил добавить своей речи колорита: — Согласен ли ты, сокол мой Иллуми, породить вместе со мной Великого Пернатого Змея, быть его оперением и крыльями, пока великая сила, могущественней нашей, не разъединит нас? И протянул над алтарём своему избраннику руку. В жизни Иллуми не было места моментам, когда он мог испытывать эмоциональный всплеск, определяемый человечеством термином «счастье». Всё, что касалось семьи Золдик, его работы, было долгом, обязанностью, которая исполнялась чётко, не раздумывая, механически. Рутинно. Иллуми так учили — изо дня в день, с самого детства. Даже его ненормальная любовь к Киллуа казалась чем-то заученным, незыблемо-привычным. Обязательным. Встречаться с Хисокой, проводить с ним время и получать от этого удовольствие было необязательно. Поддаваться на его провокации было необязательно. И сдерживаться с ним было необязательно. Хисока заражал его своей свободой, поощрял делать то, что хочется. В опасной близости с этим своенравным непредсказуемым мужчиной старший сын знаменитой семьи наёмных убийц Золдик запутался в коварной паутине эгоистичного беззастенчивого счастья. Иллуми протянул руку в ответ. Ладони мужчин сомкнулись на чужих предплечьях. — Согласен, — уверенно объявил Золдик, и тут же скептически добавил, испортив торжественность момента: — Только, на мой взгляд, мы и так уже жили как супруги. Уже как год мы спим вместе, и мы стали носить одну фамилию. В пространстве ночи прозвучал дразнящий смех и томный бархатный голос: — Прости, дорогой Иллуми, но всё это время мы жили во грехе… Произнеся эти слова, Хисока активировал свой нэн, и лёгкая лента энергии оплела соединённые руки возлюбленных, затем охотники, прочитав во взглядах друг друга одно и то же, взяли в свободные ладони своё оружие… Чёрно-фиолетовая аура манипулятора покрыла металлическую поверхность иглы; ярко-розовая — обволокла блестящий глянец игральной карты. — После смерти пользователя, нэн исчезает, — задумчиво проговаривает Хисока, поигрывая сияющей энергией картой. — Или же становится сильнее… Под влиянием мощи мифического единения, оба обвязанных энергетической тесьмой охотника переплелись руками, держащими мерцающее аурой оружие, неуловимым движением обменявшись символами свершившегося между ними таинства. Символами их жизней и душ. — Он усилится, — заверил Хисоку Иллуми, после того как их губы над каменным алтарём соприкоснулись, завершив импровизированный ритуал каноническим поцелуем. Нэн, замысловато оплетавший сомкнутые руки охотников, растворился в освещённой лишь кострами и тусклым месяцем полутьме. Чёрный пурпур смертоносной иглы как по волшебству исчез в ловких руках Хисоки; эксцентричный перламутр опасной карты был бережно спрятан Иллуми в потайном кармане жилета. — Потрясающий оптимизм, — искренне восхитился Моро и подозрительно усмехнулся так, словно в его уме возникла блестящая задумка. — Только нам предстоит ещё кое с чем разобраться… Не озвучив до конца свою мысль, Хисока с жадностью впился взглядом в чётко очерченную в сполохах пламени фигуру своего спутника, естественным плавным движением возлёгшего на алтарь, расслабленно раскинув над головой руки. — Солнце без жертвы не взойдёт, — охрипшим от экстаза предвкушения голосом закончил свою безумную мысль мужчина, лихорадочно облизнув вмиг пересохшие от внутреннего жара губы. Иллуми, апатично устремляющий взгляд непроницаемо-чёрных глаз в такой же бездонный тёмный космос, незыблемо-спокойный, призывно раскинувшийся на ритуальном камне, напрочь уничтожал самообладание и замещал его дикой неконтролируемой жаждой. — Согласно ритуалу, жертве необходимо вырвать из груди сердце, — как заученные, ровным тоном проговорил Иллуми кровожадные слова, по-прежнему созерцая чернильные небеса своим гипнотическим взглядом соколиных глаз, точно он обращался не к своему спутнику, а к самому небу, при этом чёткими движениями, в которых можно было угадать призванную раздразнить партнёра леность, расстёгивая на себе брюки и задирая майку, чтобы обнажить грудь. — Ты мне его уже вырвал, — глухо рычит Хисока, прежде чем взобраться на алтарь и наброситься на добровольно отданную на растерзание жертву. От остывающих камней вверх поднималось приятное тепло, вплетаясь в жар разгорячённых тел, слившихся на жертвенном камне в ритуальном экстазе сакрального соития. Обласканные диким светом огня, под тайным свидетельством молчаливых звёзд, двое, ставшие единой плотью, отдавали в дар великому божеству древнего храма свою жизненную силу, вложенную в энергию, страсть, семя и кровь… Снова и снова, без устали, без передышки — пока рассвет не ознаменовал, что давно забытое людьми божество удовлетворено дарованной спустя множество веков жертвой. Рождение нового солнца молодая чета встречала в первобытной наготе, сидя обнявшись на жертвенном камне. Иллуми откинулся на грудь партнёра, а Хисока, приобнимая его одной рукой за влажный от пота и семени живот с чётким рисунком мускулатуры, игрался с вплетённым в волосы возлюбленного соколиным пером, касаясь его кончиком чужого соска и тут же слизывая с бледной кожи пробегающие по ней мурашки от таких незамысловатых манипуляций. Моро нашёптывал партнёру неприличные глупости, только Золдик упорно игнорировал его попытки завязать бессмысленный разговор на грани бесстыдства с последующим воплощением слов в действие. Иллуми был напряжённо задумчив. — Хисока, — спросил, наконец, завершивший долгий мыслительный процесс и пришедший к некоторым выводам молодой Золдик. — Я — бог? Удивлённо приподняв тонкую бровь из-за внезапного вопроса с замахом на неподражаемую амбициозность, Моро весело фыркнул. Всё-таки Иллуми в понимании некоторых вещей был феноменален. — Пожалуй, ты очень близок к нему, — ответил Хисока, но, заметив, как с отголоском тусклого разочарования его новоявленный супруг опустил голову, скрывшись за тёмной завесой волос, добавил: — Хотя… Да. Он переместился так, чтобы быть с Иллуми лицом к лицу, и сказал: — В конце концов, тьме и разрушению тоже нужен свой бог. — Значит, это правда, — Золдик со значением уставился своими холодными бездушными глазами в искрящиеся весельем глаза партнёра, и поделился умозаключением, к которому он пришёл: — «Боги любят сильнейших». Ты часто любишь это повторять. Я убедился, что так и есть. — Как славно! — Хисока расплылся в довольной улыбке. — И комплимент, и признание в одной фразе! — Я всего лишь сделал логическое заключение исходя из имеющихся посылок, — сухо объяснил вставший с алтарного камня парень, осматриваясь и отмечая в пятистах метрах от теокалли небольшое озеро, где можно было умыться и привести себя в порядок. — Милый мой Иллуми, — игриво промурлыкал довольно сощурившийся Моро, наслаждаясь чудесным зрелищем молочно-белой спины, округлых крепких ягодиц и соблазнительных сильных бёдер своего молодого супруга. — Ты даже представить себе не можешь, насколько романтичным ты порою бываешь! Золдик же, собрав разбросанную вокруг ритуального камня одежду, передал Хисоке его вещи, потом поднял в раздумье глаза к небу и в безотчётном жесте постучал указательным пальцем по нижней губе — маленькая черта в грозном убийце, которая своенравному магу казалась неимоверно милой — и вдруг заявил: — Как вернёмся, составим брачный контракт. Хисока мгновенно изменил своё мнение: в Иллуми не было ни капли романтики. Зато имелся прагматизм, достойный бога. Но ради своего сильнейшего тот, кто звался Богом Смерти, был готов на всё. Ведь боги любят сильнейших…