Очень близко

Юнги остановился у дверей гримерки, постучал, и через несколько мучительно долгих секунд ему ответили: — Заходи. Чимин еще переодевался. Он запретил приходить на съемку, и теперь стало понятно почему: на нем оставались полурасстегнутая рубашка, трусы и еще — матово блестящие сапоги до середины бедра на высоком, очень узком каблуке. Юнги прикрыл за собой дверь и щелкнул замком. Он был уверен: Чимин не хочет, чтобы его сейчас видели. На кресле валялся халат — наверняка в нем он шел до съемочной площадки и обратно. Как в кино с эротическими сценами: актеры снимают халат, изображают секс, а потом надевают халат обратно. Даже если на экране их увидят миллионы людей, эта беззастенчивая нагота — не для всех и каждого, не часть повседневной жизни, не норма. Она существует только в те пару часов, пока работает камера. — Как ты? — спросил Юнги. Он был удивлен, что Чимин согласился на такой костюм. От многих можно было ожидать, но не от него. Вся эта смущенная легкость, профессионально накрашенные глаза, нежнейшее воркование с налетом феминности заканчивались где-то на восьми кубиках пресса и привычке сидеть, расставив колени шире плеч. Сапоги до жопы на двенадцатисантиметровом каблуке должны были стать серьезным ударом по его самоощущению. Чимин пожал плечами. — Это не я. Ясно. Юнги осторожно приблизился. Чимин сидел на краешке стола, рубашка едва прикрывала пах. — Они настаивали, — сказал Чимин. Юнги знал, как это бывает: «последовательное развитие публичного образа» и «но в ваших шоу вы все равно показываете себя совершенно с другой стороны, не беспокойтесь». — И я подумал, что мог бы. Сыграю и это. Образом больше, образом меньше. Он сидел, вцепившись в столешницу, и рассматривал носки сапог. Ах, если бы Юнги знал, как его утешить. Всем им рано или поздно приходилось делать что-то, к чему они не были готовы. Чего не хотели. Чего делать не стоило. — Давай помогу снять. Он готовился уже встать перед Чимином на колени, но тот мотнул головой: — Да черт уже с ними. Просто посиди со мной. И Юнги придвинулся совсем близко, аккуратно обнял его за спину. Чимин был очень горячий, чуть влажный, от него густо пахло тяжелыми зимними духами и косметикой. Он дышал приоткрытым ртом, прикрыв глаза, голова клонилась к плечу. Съемка очевидно вымотала его. Юнги легко провел пальцами по ткани рубашки, подцепил полу и уложил ладонь Чимину на бедро над краем сапога. — Посидеть с тобой так? — Он повел рукой выше, до паха, потом мягко приложил к животу. — Или так? Провел вдоль резинки трусов справа налево, слабо, с намеком, надавливая. — Или так? Чимин дал свое разрешение беззвучно, одним движением губ, — и отвел ногу, открываясь сильнее. Юнги нырнул пальцами под ткань трусов и обхватил его горстью — мягкого, теплого, совершенно не возбужденного. Чимин не смотрел на него. Так и сидел, прикрыв глаза, только его запястье, скользнув от колена, едва ощутимо коснулось тыльной стороны ладони Юнги сквозь ткань. Настолько слабо, что это не было ни просьбой, ни попыткой направить — скорее робким, почти неохотным обозначением того, что Чимин хотел бы и дальше чувствовать ладонь Юнги там, где она находится. Долгое время Юнги думал, что Чимин просто позволяет ему делать все эти стыдные вещи, но от молчаливого согласия ему срывало крышу. Это было лучше, чем секс. А потом он понял, что Чимину эта странная близость важна едва ли не больше. — Они говорили, что я красивый. Спорить с этим было сложно, но Юнги знал Чимина достаточно, чтобы молча ждать продолжения. — Наперебой. Просили надеть платье. Он закусил губу и пробормотал уже невнятно: — Сказали, что не отличили бы меня ни с первого, ни со второго взгляда. — Странно, — медленно произнес Юнги. — Я вот держу тебя за яйца. Думал, у женщин таких не бывает. Чимин некрасиво, влажно фыркнул. Звук был подозрительно похож на всхлип, и Юнги поспешил ткнуться губами в висок, пахнущий лаком и пудрой. — Ты можешь поднять меня, а я тебя нет, — напомнил Юнги. — И когда трахаешь меня, держишься дольше. И как же миллионы влюбленных в тебя девочек-подростков? Кстати. Хочешь, буду называть тебя оппой? Чимин наконец посмотрел на него. Морщинки, появившиеся в уголках глаз, выдавали успех предложения. — Думаешь, если бы ты и правда был женщиной, им бы нравилось так же сильно? Чимин приник к его плечу и глубоко задумался. Ожидая его, Юнги начал рассеянно гладить кожу под большим пальцем. Мягкие волоски щекотали подушечку. Триммер, не бритва. Юнги нравилось и то, и другое, если он делал это сам. — Не надо, — прошептал Чимин ему в шею. — Если продолжишь, я захочу трахаться. Но я не хочу хотеть трахаться. Я хочу оказаться дома и уснуть. — Отвезти тебя? — предложил Юнги. Надо все-таки снять с него эти сапоги. — Ты ведь уже отпустил менеджера? — Думал, сам доеду. — Чимин вздохнул. — Хорошо, что ты зашел. — Хорошо, что я зашел, — подтвердил Юнги. У него не было ни малейшего желания оставлять Чимина одного после съемки, хоть этой, хоть другой, да и менеджер тут был не помощник. Он аккуратно вынул руку из трусов Чимина, ласково погладив по животу напоследок. Вжикнули молнии, голенища отделились от ног Чимина двумя мягкими шкурками, обнажая выпуклые мышцы и круглые колени. Чимин был поразительно красивым, у Юнги иногда захватывало дух от этого. Он даже не мог осуждать людей, чей восторг невольно ранил Чимина. Он нравился Юнги каким угодно: в драной майке и с трехдневной щетиной, потный после сцены, с розовыми волосами и с зелеными, пьяный, веселый и расслабленный, наутро, с больной головой и привкусом рвоты на губах, скользкий, мягкий и горячий внутри, твердый внутри него самого, злой и беспомощный от болезни, падающий с ног от усталости. Он понравился бы Юнги любым, каким еще Чимин позволил бы себя увидеть: в юбке, в кружевах и в краске на голое тело тоже. Юнги хотел бы ревновать ко всему морю восхищения, в котором купали Чимина, но уже не мог после почти невзначай оброненного как-то давно: «Я же не могу пойти к нему и сказать: эй, сунь мне руку в трусы и больше ничего не делай, я просто хочу успокоиться». Он помог Чимину надеть треники и толстовку: «Подними руки», «Все, опускай». Нашел ему чистую маску. Как маленького, замотал в шарф, натянул шапку. Взял за руку: — Ну что, домой? И Чимин, сонно улыбаясь, ответил: — Домой.