приступай к делам

рука огладила коленку, скользнула на ее внутреннюю сторону, и стало почти что щекотно. полуулыбка с губ антона не стекала с тех пор, как воронской вернулся домой, но теперь она зацвела пышно и ярко. между городами пути всего два часа на машине, но если очень хотеть и не бояться превышать – а валера очень хотел и не боялся превышать – то можно управиться за полтора. – я соскучился, – быть искренним тоже не было страшно. он поднял взгляд с голых коленок, торчащих из-под домашних шорт, на лицо антона, что вдруг смотрел на него так, будто был старше, мудрее и все на свете больше всех понимал. но ему на самом деле достаточно было понимать лишь парня, покорно сидящего возле его ног, несмотря на то, как властно ладонью тот провел дальше, сжимая антону бедро. в миг затянуло низ живота, сведя его нарастающим возбуждением. антон коснулся пальцами черных волос, едва за ухом не почесав, и ведомый надавившей ему на поясницу ладонью перемахнул через чужие колени и ловко уселся на них, опустив руки валере на шею. нужно было поцеловать его вот прямо сейчас, довольного, спокойного, самую малость уставшего, но разоравшийся телефон заставил его лицо недовольно скривиться, хмуря брови. антон терпеливо наблюдал за устранением проблемы: валера сбросил звонок, но не успел и отключить телефон, как тот затрезвонил снова. – да ты охуел, пес, – зло бубнил он себе под нос. антон давно привык к этим метаморфозам: от щемящей нежности для него до приемлемой грубости в адрес всех остальных. про манеры в воронеже вспоминали только в случаях крайней необходимости, за которую любовь принимали куда чаще, чем деловые переговоры. с третьего раза валера взял трубку: – че непонятного, если я сбрасываю? антон был слишком рядом, чтобы не услышать голос в трубке, что громко признавался в том, что он «кое-что проебал». капризничать, обижаться на отвлекающие факторы, вести себя как придурок, требуя сиюминутного внимания – это совсем не про него. ему было даже немного интересно, что там стряслось, в отличие от воронского, который не стал даже слушать: – впрочем, ничего нового. потом наберу. с силой вдавил кнопку сбоку, вырубая. вспышка злости плавно сошла на нет: пальцы, медленно перебирающие ему волосы на затылке, чертовски в этом помогали. валера глубоко вздохнул, и – снова свел брови к переносице. теперь орал телефон антона, лежащий на зарядке на тумбочке возле дивана. он потянулся к нему, заранее начав смеяться, но умудрился сделать голос спокойным, когда взял трубку: – да, лёш, сейчас передам. липов всунул телефон вспыхнувшему еще сильнее парню. – ты вообще нахер этот номер забудь, – процедил он, – у тебя одна минута, лёх, время пошло. не мытьем, так катаньем, но донской всегда добивался своего, ничуть не задетый привычно нефильтрованным базаром старого друга. валера потер переносицу и понял, что иного выбора, кроме как потерпеть и выслушать лёшу во имя высшей цели, у него нет. секундную паузу тот воспринял как добрый знак и принялся быстро, но красочно обрисовывать ситуацию. нового действительно ничего не было: ценный груз с ростова, отпахав половину трассы м4, не доехал до москвы. чтобы уебать крыс-перевозчиков, а также вернуть бабки и отмыть репутацию благонадежного поставщика, надо было сперва выяснить, где все это богатство свернуло не туда. с ростовской области оно точно выехало, а дальше пришлось звонить. но настолько озабоченный пропажей донской вызывал подозрения. валера никогда за деньги не трясся и чаще придерживался стратегии «не жили красиво – нехуй начинать». а репутацию отмывать, да проще новую уже было начинать. – че ты ссышь? – валера не мог уняться подъебывать лепшего кореша, – боишься прорастет, если его в кустах оставили? про здешнюю землю – никому сто лет ненужный чернозем – раньше говорили, мол, плодородный настолько, что палку воткни – вырастет. но в том, что фасованный по пакетам порошок, оказавшись в земле, может дать корни, валера сомневался. рука легла антону на поясницу, что ответно выгнулась, и этот непроизвольный изгиб сделал член воронского тверже. голос его стал грубее: – лёх, я твое добро хоть раз терял? – ладонь мягко прошлась по спине, совсем не надавив, но антон плавно подался ближе, оставляя между телами все меньше расстояния, – в москву позвони, только там у нас бабки по ветру пускают. ну или твой товар приняли и на плитку ебучую пустили, я не знаю. лёша и сам должен был об этом знать: обычно наркотики тихо-мирно едут от юга и до мкада, а дальше начинается элемент рандома. впрочем, спрашивать у московского, где на его территории проебали груз из ростова, означало автоматическую депортацию к чертовой матери из страны и вряд ли выселка будет в украину, как бы лёше того ни хотелось. донской замялся и лишь засопел в трубку, в чужих шутках была доля правды. – ты еще побольше народу на уши подними, и московский точно чисто ради тебя фскн воскресит, – валера нервно усмехнулся, – переименует только во что-то типа «федеральная служба по контролю за лёхой». лёша страдальчески заныл, а антон, удобнее устроившись на чужих коленях, прыснул от смеха. воронеж когда-то был городом панков, потом скинхедов, теперь вот стендап комиков. – все, давай, у меня дела, – с плохо скрываемым удовольствием воронской бросил трубку во всех смыслах, и телефон тоже упал рядом на диван. освободившаяся рука тут же нашла себе место на антоновой талии, а рот, наконец-то, можно было занять делом по-настоящему. чуть наклонившийся липов приблизил свое лицо, и в невыносимой близости от губ напротив срывались бесшумные вдохи. антон скосил взгляд и ждал, когда его поцелуют, щедро показывая свою готовность. – приступай к делам. ладонь воронского, сильная и нежная, опустилась ему на шею сзади и притянула к себе – губы столкнулись, раскрылись, втянулись в спешный поцелуй. с голодом, страстью, с языком, тут же оказавшимся так глубоко во рту. валере не хватило бы никаких слов, и он никогда их даже не пытался произнести – все пустое. важно было держать крепко, носить на руках, топить в нежности, кутать в ненавязчивую заботу, на которую раньше себе казался неспособным. однажды очень давно ему приказали приглядывать за мелким пацаном, и он справился – смотрел так, что аж с глаз не сводил. мальчишка давно вырос, и теперь начал отвечать – сводить с ума. валера его целовал торопливо и с жадностью, словно антона можно было действительно выпить до дна. воздуха стало все меньше, места в грудной клетке для ревущего сердца – тоже. оно билось в агонии, в долгой красивой любви. словно течением уносило: антон притирался все теснее, заерзал на бедрах, направляемый горячей ладонью, что сползла вниз, под пояс шорт, и крепко сжала ягодицу. тянуло, влекло, связывало канатом и тонкой ниткой слюны, что потянулась, когда поцелуй они нехотя разорвали. зеленые глаза, будто ведьминские, гипнотизировали и выворачивали наизнанку – столько в них было чистейшей героиновой похоти. антону потребовалась секунда на то, чтобы вернуть себе дыхание, и еще одна на то, чтобы одним ловким движением стянуть с себя через голову футболку. напускная робость была ни к чему: все знали, чего хотели и кто на что имеет право. к шее и плечам его тут же припали мокрые губы – валера целовал голодно и трепетно, тоже ничуть не стесняясь. влажные следы от поцелуев горели на коже, словно ожоги, и все равно их было мало. нужно было дальше, глубже, сильнее; ладони его начали стягивать оставшуюся одежду, но было неудобно, и антон, недовольно кряхтя, завалился в сторону, плюхнувшись на диван, чтобы стащить с себя шорты вместе с бельем. открытый, смелый, импульсивный – воронской вновь поймал себя на мысли, что он попросту пялится на эти спешные жесты, голые коленки, загоревшийся румянец на щеках. было так странно ощущать себя желанным, потому что привычка не вырабатывалась. каждый раз был ценным, другим и особенным. впору уже заскучать от обилия, но было лишь мало. катастрофически мало. антон поймал его взгляд, шально улыбнулся, а, перекинув ногу, вернулся на исходную. пальцы схватились за полы чужой майки и потянули наверх – валера вынырнул из ткани с чуть растрепанными волосами и абсолютно темным взглядом. его ладони вновь легли антону на голую задницу, а тот припал к его груди теснее, почти касаясь его живота напряженным членом. губы прикоснулись к уху, антон доверчиво выдохнул: – дотронься до меня, – и спустился короткими поцелуями до шеи. валере было достаточно: одной рукой крепче сжимая ягодицу, второй он провел ниже. пальцы коснулись кольца сжатых мышц – было мокро и липко, поэтому, ни за что не переживая, он сразу же ввел указательный и средний внутрь. спину антону пробило крупной дрожью со сладостным послевкусием. теперь у валеры настала очередь тяжело дышать парню в ухо: – детка, ты готовился, – глупая констатация будоражащего сознание факта, – так сильно меня ждал? ни выебываться, ни кокетничать не было смысла. антону нравилось быть честным – говорить о чувствах, не скрывать желаний, слушать свое сердце. оно тянулось к человеку, что неизменно был рядом. антону говорили, что у него что-то вроде синдрома утенка: рыбы в море было навалом, а он зациклился все на одном и ничего лучше для себя не знал. валера не считал себя даже относительно нормальным, тем более – всего этого счастья достойным. но оно было у него в руках, а отказываться он еще не совсем поехавший. член ныл под тугой ширинкой, губы все еще клеймили светлую кожу с россыпью веснушек яркими пятнами, что потом потемнеют и останутся как награды. антон облизывал пересохшие губы, гнул спину от движений пальцев внутри, и воздуха в комнате словно совсем не осталось. четыре стены, а между ними только искры, что все щелкали, подстрекая пламя разгореться. – сладкий, – протянул воронской, а затем прикусил нежную мочку уха. у антона мелко дрожали пальцы, когда он потянулся к его штанам. пуговица, замок, спустить штаны и вытащить твердый член – все в спешке, что вынуждала валеру сдерживать довольную улыбку. возбуждение не давало соображать внятно, а от прикосновений к горячему стволу дрогнул уже он сам. липов сжал в ладони его член и нервно сглотнул, будто пытаясь избавиться от застрявших поперек горла слов. они просились, копились, и от них болезненно ныло под ребрами. антон не знал, куда их деть, а потому впился губами в губы. в голове вдруг стало так чисто и просто, что, разорвав поцелуй, он прямо в рот валере выпалил: – давай сюда свой член. у того сердце забилось куда-то под горло, и, только вытащив пальцы из растянутых мышц, валера опомнился. повел головой, заглянул в глаза. взгляд там был совсем поплывший. антон смотрел на него бесстыдно и прямо, с красных мокрых губ срывались неровные выдохи. – хочу его, – он повел задницей так, чтобы ближе и чувствовать чужое возбуждение, – в себе, – оттенок стыда сделал его лицо еще уязвимее, трепетнее, – пожалуйста. глядеть бы на него такого вечно. воронской прошел взглядом по груди, животу и плечам, по теням и изгибам, с полуоткрытым ртом, ловящим нагретый воздух. осознание, насколько они одно целое, било по мозгам лишь чуть меньше, чем по нервным окончаниям невыносимая близость. можно откинуться назад на спинку дивана, расслабиться, оставить антона одного справляться с нехитрыми действиями, но убрать рук с его кожи невозможно. валере нравилось, когда контакта между телами было так много, что кружилась голова, поэтому он, с силой сжав бледные бедра, медленно опустил антона себе на член, входил так размеренно, что сердце пропускало слишком многое. он застрял бы навечно в этом кадре – продал бы полжизни за то, чтобы его сохранить в памяти в самых четких деталях. в этом было что-то нездоровое и садистское, но то, как менялось лицо антона и искажалось тенью боли от каждого сантиметра члена внутри себя, доводило воронского до сумасшествия. в нем голодно и пьяно все, бесконтрольное право обладать развязывало руки, что-то темное в нем шептало, что ты теперь можешь делать все; но валера опустил взгляд ниже, и нет, его руки связаны намертво желанием держать антона на себе до тех пор, пока все не закончится. ему злое и ревнивое просило, чтобы больше никогда и никто не видел тебя таким красивым, таким уязвленным и властным одновременно, таким же – насколько сам воронской был силен и слаб перед этой страстью. антон сделал вдох чуть спокойнее и ровнее, валера его волнение чувствовал кожей, и когда оно хоть немного стихло, то попробовал толкнуться глубже. здесь не было места нежности; все, что ему оставалось – это сдерживать голод, чтобы не сделать антону вдруг хуже. но лицо у того изменилось, взгляд стал еще рассеяннее, капли пота текли по шее, зацелованные губы раскрылись в немом стоне. с них сорвалось необдуманное «сильнее», и пальцы валеры в его задницу впились намертво. он все же откинулся назад, взмокшая спина неприятно коснулась дивана, но так было удобнее трахать тело на себе еще сильнее, быстрее и глубже. и движения бедрами быстро набрали нужный ритм – так, чтобы антон содрогался и приглушенно стонал. хотелось до оглушения эти стоны себе в самое ухо, болезненно-терпкими и значительно громче. звуки фоном отступили, растворяясь, перед этим – самым важным. знакомым до боли голосом, который в голове был всегда, но теперь вытеснял оттуда все и записывался на пленку. у антона на коже останутся следы от пальцев, будут гореть, а он – носить их с гордостью. он подмахивал, упираясь ладонями валере в грудь, а перед глазами все чернело и плыло, и он не понимал, темнота ли там или взгляд напротив. с ним хорошо, идеально и правильно; член внутри двигался свободно, быстро и так сильно, что выбивал напрочь весь дух, а из горла – приторный, тихий, бесстыдный скулеж. в пустой голове лишь осталась парочка рефлексов – хватать воздух и крепче держаться. чтобы время тянулось дольше, чтобы сахар плавился длинно на языке. валера влажной горячей ладонью обхватил член антона у самого основания. и у него на лице ни усмешек, ни самодовольства, а на губах – только дыхание, рвущееся из груди шумно, со звуком. вторую ладонь он впечатал в ягодицу, сжимая до боли, до алых отметин. антону выбора нет, он двигался всем телом быстрее, грубее, измотано; у валеры от сдавливающей неги у самого туго выгнулась спина. чужой вес не ощущался ничуть, антон весь был как никогда тонкий, обезоруженный, все еще жадный. опускался на член с до оглушения громким, пошлым, грязным звуком – шлепком кожи о кожу, и еще – и еще – и еще, с ритмом, что становился важнее сердечного и за которым воронской не успевал дышать, не способен был держать глаза открытыми. он сжимал член антона пальцами, и свой собственный под жаром его бедер чувствовал уже на самой грани. там механика тела, трение, желание, воспаленный инстинкт и наслаждение. ладонь валеры поползла по мокрой дрожащей спине вверх в тот самый момент, когда оргазм оглушительный и оставил у него перед глазами только золото света; когда влажная кожа стала как клетка и сквозь звон пустоты остался только шум дыхания; когда ослепительно громко и внутрь. и пальцы валеры, как последняя оставшаяся сила, милостивая и сжалившаяся, единожды провели по горячему стволу, второй рукой давя антону на плечи, шею, загривок, чтобы наклонить к себе, чувствовать эту выгнутую спину, его последний стон впечатать себе в рот, выпить его залпом, в один глоток, в один вдох, украденный с истерзанных губ. не поцелуй – слепое жадное касание, как попытка всего его себе целиком и навечно. он обхватил антона крепче поперек талии, не давая между ними быть ничему, даже воздуху, и касание губ превратилось в поцелуй с вернувшейся ленностью, влажностью, нежностью. тот едва дышал и обмяк в его руках. валера кутался в тепло – оно все от антона. липкое касание кожи, так будто они вросли друг в друга, и хоть бы так было взаправду, воронской согласен. согласен мягко, но крепко прижимать к себе худое плечо, одним жестом пресекая все лишние движения, целую вечность, если мирозданию прямо сейчас суждено сломаться вслед за ним самим. это будет не вечная жизнь, а вечная смерть, захлебывание янтарной смолой: на вид сладкой, наощупь горячей. под ребрами затянуло от теплого дыхания на коже и необдуманных мягких прикосновений. кончиками пальцев валера провел по острым лопаткам и плечам, скользнул едва ощутимо, словно этими руками синяков не понаставлял. словно его руки были только про любовь, но так точечно, выборочно. и антон знал – только ему одному.