Lighthouse / Маяк

Близится ночь. Разговоры давно стихли. За последние несколько дней план был обговорен от и до несметное количество раз; позиции, тыл, фронт, перегруппировки, кооперация и подкрепление, — каждый шаг выверен до доли секунд, разобрано множество возможных вариантов, от наиболее оптимистичных до самых удручающих. Последний рывок, который предопределит всё их дальнейшее будущее. Около столов, согнувшись над разложенными схемами, стоят те, кого ещё не отпустило: его перья подрагивают, улавливая быстрый шёпот и скрип ботинок. Огромный зал, созданный Цементосом в качестве штаб-квартиры, потихоньку пустеет: даже самые стойкие, измотанные ожиданием, уходят. Спать ли? Или лежать ночь без сна, размышляя о том, что принесёт завтрашний день? Выживут не все. Все они взрослые люди и состоявшиеся герои, все они это понимают. Впрочем… — Чёрте что, не могу тут сидеть! Пойду, к своим напоследок схожу, — голос Фэтгама громкий, слишком громкий в помещении с голыми стенами. Видя, как много возлагается на его стажёров в предстоящей битве, он взвинчен и натянут от напряжения, как пружина, готовая в любой момент выстрелить вверх. Многих убили, ещё больше — ранены. Без подкрепления в лице студентов им не обойтись, и все это понимают. Ястреб, к своему удивлению, разделяет его чувства: он и сам вчера разыскал Токоями, в каком-то судорожном наставническом порыве попытавшись как можно больше советов вложить в его маленькую птичью голову. Тёмная Тень, проникнувшись некой странной солидарностью, едва не начал чистить Ястребу перья, пытаясь его успокоить; лишь после этого у него получилось, наконец, закрыть рот. — На тебе лежит гораздо большее, чем на мне. Пожалуйста, постарайся вернуться к свету. Он слабо улыбается, вспоминая последние слова Цукуёми-куна: клялся-клялся, что новое поколение не его дело, а в итоге вон как распереживался. Надо признать, что в их ситуации сложно сохранять абсолютное спокойствие. В спину вдруг резко стреляет, и он вздрагивает от боли: отрастить крылья потребовало от него многих сил, да и ожоги до конца так и не отпустили, периодически напоминая о себе. Мысль о том, кто их ему оставил, вызывает в нём дискомфорт, но уже иного рода. Снова встретиться лоб в лоб с Даб- Той- Он медленно крутит головой, выискивая другую причину своего беспокойства. Во время обсуждения плана, Старателя, конечно же, поместили на передовые позиции, поставив отвечать непосредственно за Шигараки и Всех-за-Одного. Иной мог подумать, что никому бы не пожелал такой роли, но многие знали, что, на самом деле, это был наиболее предпочтительный вариант. Из простой человеческой солидарности его не обязали идти против собственного ребёнка. — Он будет в ярости, — хрипло сказал после этого Старатель, и о его голос можно было ободрать кожу при желании, — и пойдёт отыгрываться на Шото. Прошу выделить ему в напарники кого-то соответствующего, пока я… Не займусь им сам. — … буду сдерживать Всех-за-Одного. Ястреб знает. Знает не один день, не одну неделю: видит этот взгляд с того момента, как оказался слушателем в чужой больничной палате. Пустой и потухший, смиренный, от которого холодок бежит по спине, оставляя за собой кровавые борозды. Взгляд человека, готового к смерти. Старателя он находит, ведомый ощущением неестественного тепла; перья знают, что искать, всё тело неприятно покалывает, но он заходит в тёмную комнату без окон, в которой нет ни капли света. Обновлённый ЮЭЙ напичкан свободными помещениями вдоль и поперёк: простые комнаты для ночлега, в которых есть только самое необходимое. Школа стала пристанищем для сотен жителей. — Неужели не темно, Старатель-сан? — спрашивает он в кромешной тьме, и в ответ комната на мгновение озаряется пламенем: оно вспыхивает на усталом лице и, лизнув неровный шрам, гаснет вновь. — Что ты здесь делаешь? — от глубокого тона, находящего отклик в самих отдалённых уголках естества, у него предательски подкашиваются ноги; неловкий взмах крыльями, — на пол со стола (кто, чёрт возьми, ставит его на входе?) падает что-то маленькое, и он быстро подбирает успевшие укатиться детали перьями поменьше. Свечки. Да, каким бы внушительным ни было оснащение ЮЭЙ, всё же провести свет в несколько сотен комнат за ограниченное количество времени даже здешним хозяевам не под силу. Он спотыкается об обогреватель, бесполезно пылящийся почти в центре комнаты, и думает, что Старатель явно не присматривался, выбирая себе убежище. — Будь так добр, — он протягивает несколько свечей — сколько получается удержать в руках — пока перья уже бесшумно передвигают в их сторону стол. Старатель наклоняется, и совершенно внезапно в нос бьёт резкий запах. Он едва не роняет одну из свеч, но вовремя берёт себя в руки: почти зачарованно смотрит, как мельчайший огонёк загорается на кончике пальца. Мгновение спустя тьма, наконец, рассеивается достаточно, чтобы он сумел увидеть бутылку с чем-то янтарно-коричневым у ножки кресла, в котором сидит Старатель. — Не слишком ли легкомысленно? — слова должны звучать шуткой, но отчего-то выходит с натягом. Он опирается о стол, сдвинув все свечи подальше от себя и своих крыльев, и чувствует боком, повёрнутым к свечам, пекущий жар: свечи, несмотря на размер, горят недурно. Однако, приземлиться в комнате больше негде, так что он вздыхает, отодвигаясь ближе к краю, и вновь смотрит на одинокую бутылку. Старатель отвечает не сразу: его глаза слегка полуприкрыты, и в темноте в них отражается пляшущее пламя свечи. Ястреб, зачарованный, не может оторваться от этого зрелища. — Моя причуда… весьма быстро уничтожает алкоголь при должном нагревании, — наконец, говорит он, а затем, не глядя на Ястреба, обхватывает бутылку и делает большой глоток. Пар валит из его носа и рта, и Ястреба тянет неумолимо ближе. — Впечатляет, — он сглатывает, чувствуя, как в горле пересохло, — завидую. Я бы тоже с радостью напился напоследок, — он улыбается, не позволяя голосу дрогнуть, — остаётся дождаться, когда это всё кончится, и потом как следует надраться. Старатель смотрит словно сквозь него. Его глаза вновь пусты; в свете пламени складки и шрам на его лице проступают как никогда отчётливо. Глубокие тени залегают в этом скорбном выражении, и Ястребу отчаянно хочется разгладить каждую морщинку, провести пальцами и смахнуть эту вековую усталость. — Что ты пьёшь? Хочу знать, чем тебя угощать, когда этот час настанет. И в этот раз заплачу за всё я, — голос всё же подводит его под конец, и он откашливается, на полном серьёзе рассматривая идею урвать себе пару глотков. Однако, для его не самых впечатляющих, особенно после восстановления, габаритов, такое решение будет фатальным. — Ты уже… заплатил достаточно. Голос мрачный, ровный, почти нечеловеческий. — Я настаиваю. Нам еще ни разу не удалось выпить без стороннего вмешательства. — Напои как следует Мируко, — он взбалтывает бутылку, уходя от ответа, и Ястреб скрипит зубами. — Ликёр? Виски? Коньяк? Признаю, у меня не слишком богатый опыт. А ты, кажется, неплохо разбираешься. Поделишься советом? От взгляда, которым одаривает его мужчина, ему становится не по себе. Гнетущая тишина надолго воцаряется в помещении, и, когда Ястреб, теряя терпение, вновь открывает рот, его перебивает неожиданно отчётливый поток слов. — Коньяк хорошей выдержки не разбавляют. Греть его в руке не стоит, да и вообще греть — теряется аромат. Бурбон… довольно дрянной на вкус, обычно в него добавляют всё, что под рукой найдётся. Виски пьют охлаждённым, первый глоток- — Стой, стой, — он в полной растерянности пытается понять, что сейчас происходит, но напор Старателя не оставляет ему шансов. — Скотч придётся поискать на свой вкус, слишком они разные, но, думаю, времени у тебя будет достаточно. Ром- — Старатель-сан- — От слишком горького ликёра может вывернуть так, что жить расхочется, так что не хватайся за всё, что тебе подсунут. — Ста- — Когда-то я был в командировке в Корее и попробовал соджу. Думаю, он тебе понравится. Тебе обязательно нужно побывать там и- Старатель совершенно глух к его воззваниям, и в какой-то момент этого оказывается достаточно, чтобы в порыве раздражения он оторвался от стола и, качнувшись вперёд, зажал чужой рот рукой, для поддержки уперевшись другой рукой в спинку кресла. Их глаза оказываются опасно близко, и он едва не тонет в невыносимой синеве — тёмной от горя, буйной, подобно беспокойному океану, над которым ему так часто доводилось пролетать. Ему хочется нырнуть в ледяную воду, задыхаясь, добраться до самого дна и вновь вдохнуть жизнь в то, что когда-то спасло из тьмы его самого. — Я не хочу слышать это сейчас, — медленно говорит он, продолжая прижимать ладонь к опаляющей коже. На таком расстоянии он видит испарину на лбу и капельки пота, скользящие вниз по мощной шее, а горячее, на грани обжигающего дыхание словно действует лучше любого напитка: он сам опьянён, и притом без всякого алкоголя. Старатель, не отрывая от него взгляда, резко выдыхает через нос, и звук удивления срывается с губ; столб нагретого пара заставляет его неловко спружинить на ногах в неудачной попытке выпрямиться, чтобы отдалиться от внезапной волны жара; всё заканчивается рукой на чужой ноге, оказавшейся там в поисках опоры. Ястреб чувствует, как каменеют под пальцами мышцы, от которых его отделяет один лишь костюм. Они снова смотрят друг на друга, ошарашенные тем, что происходит. — Я не хочу слушать это от тебя сейчас, — вновь говорит он, на этот раз пытаясь сдержать вдруг пробудившуюся злость, — не хочу напиваться с Мируко, или Джинистом, или кем-то ещё. Я хочу, чтобы мы выжили, сняли с себя эти удавки и опять вдохнули полной грудью. Я хочу первый раз в жизни узнать, что такое похмелье, когда можно себе позволить лечь и лежать, и не потому, что тебя превратили в инвалида, а потому, что ты стал причиной того, что теперь можно себе это позволить, — его рука сжимается сильнее, но сила его руки — ничто по сравнению со стойкостью мышц, выточенных за десятки лет работы, — я хочу, чтобы Япония выдохнула, когда её герой номер один вернётся с поднятой рукой и скажет, что всё позади. Я- Чужая ладонь обхватывает его запястье, и контраст их рук заставляет его внутренне содрогнуться. Он уверен: при желании Старатель мог бы перебить ему кости двумя пальцами. Старатель отводит его руку в сторону, и он опять частично теряет опору; почувствовав это, Старатель усиливает хватку, не давая ему упасть и оказаться ещё ближе. Борьба двух взглядов в тишине. Упрямство. Напряжение. Он вдыхает крепкий запах алкоголя и почти чувствует его на собственном языке. Сдерживать себя становится как никогда трудно. Его всегда манило это пламя, сколько бы вреда оно ни причиняло. Он бы отдал всё, чтобы поддаться, наконец, этому раздирающему изнутри желанию. Взгляд Старателя тяжёлый; нахмуренные брови и поджатые губы яснее слов говорят, как сильно ему не нравится его положение. Всполох пламени обводит край скулы, взбирается по виску и скрывается в волосах; Ястреб знает, чего он пытается добиться. Низкий поступок, да к тому же совершенно бесполезный. Я знаю, что ты мне никогда не навредишь. И он остаётся на месте, не отстраняясь и не отступая. Проходит долгое мгновение; Старатель с раздражением вздыхает, отводя глаза, и Ястреб, наконец, выпрямляется, разжимая свою железную хватку на его ноге. Он стоит между расставленных ног, возвышаясь над номером один, и всё равно чувствует себя до смешного… незначительным. Крылья, его большие крылья придавали ему уверенность и весомость. То, что с таким трудом успело отрасти к сегодняшнему дню, не идёт ни в какое сравнение с тем, что когда-то отбрасывало тень на всё, что было перед ним. Он знает, что не только его голова занята этой мыслью. Старатель смотрит на его крылья с горечью и хмурым сожалением, и Ястреб почти видит, как разверзается бездна ненависти в его глазах. Ненависти к самому себе. Одно перо срывается из-за спины и вдох спустя находит мощную шею, слегка оцарапав подбородок для выразительности. Старатель вскидывает голову, прижав свободную руку к лицу. — Перестань смотреть так, будто я беспомощный ребёнок, Старатель-сан, — прохладно говорит он, — кажется, мы уже решили этот вопрос. Во время обсуждения их позиций и назначения групп Старатель категорически против того, чтобы Ястреб бился в первых рядах, тем более рядом с ним. — Я не знаю, насколько сильно придётся разгореться, — жёстко прерывает он начавшийся протест, — я спалю тебя и даже не замечу. У тебя мало перьев, пользы от тебя против Всех-за-Одного не будет. Лучше займись поддержкой из тыла. — Я прекрасно знаю, каково биться с тобой бок о бок, если ты вдруг забыл, — парирует он, не собираясь отступать, — одно моё перо может вскрыть этому ублюдку глотку и избавить нас от проблем. Я не собираюсь отсиживаться, пока есть хоть малейший шанс на успех. Они смотрят друг на друга в молчаливом споре, но Ястреб не настроен идти на попятную. Один и два идут друг за другом. Я не позволю тебе быть там одному. — Старатель, Ястреб прав, — в разговор вмешивается Лучший Джинист, и их взгляды, наконец, расходятся. — Мы поставили на кон всё, что у нас имеется. Делать поблажки сейчас неразумно. — Он будет в ярости, — мрачно говорит Старатель, убрав руку от царапины и сделав ещё один щедрый глоток; Ястреб не дыша наблюдает, как поднимается, а затем опускается его кадык. — Он спустит свою злость на Шото, и его уже будет не остановить. Я должен- — Ты ничего не должен, — обрывает он, зная, чем это закончится, — неужели у тебя так мало веры в сына? Какого из, — ядовито и скорбно говорят его глаза, и Ястреб в порыве сочувствия хватается за повисшую руку. — Шото будет в порядке. И Тойя- Старатель вырывает свою руку. — Тойи больше нет, — жёстко говорит Старатель, но он не смотрит на Ястреба. — Так говорит герой Японии, но не убитый горем отец. Старатель закрывает глаза рукой, и бутылка выпадает из ослабевшей хватки. Поднимая её перьями, Ястреб слышит судорожный вздох, и сердце его болезненно сжимается. Медленно и осторожно, он вновь отводит руку от лица, и его взору предстаёт то, отголоски чего он наблюдал последние несколько месяцев. Он видит перед собой тень — тень уставшего, измождённого скорбью, совершенно потерянного мужчины, по сей день не ведущего, как ему быть дальше. — Я знаю, что ты собрался сделать, — шепчет Ястреб недрогнувшим голосом, — я знаю, что ты… Ты не планируешь вернуться живым. — Ты глупец, Старатель-сан, — бормочет он, проводя пальцами по венам на тыльной стороне его ладони, — как же ты не поймёшь? Уродливая маска трещит по швам; дыхание учащается, и вторая рука Старателя, вцепившаяся в подлокотник, едва заметно дрожит. — Это должен быть я, — выдыхает Старатель, — это всё моя вина. Я должен был искать лучше. Должен был найти его и позаботиться о нём. Мой сын… Его слёзы горячие. Ястреб знает, потому что тянется вперёд, утирая их с лица. Старатель жмурится и пытается отвернуть голову в сторону, но слишком невыносима боль, которой так и не дали выплеснуться целиком. — Он убьёт себя. Я видел. Ты видел. Ты- — его затравленный взгляд обводит шрам Ястреба, скрывающийся за воротником куртки, — ты сам чуть- — он сжимает зубы, и Ястреб чувствует под пальцами дрожь; слёзы продолжают катиться вниз, испаряясь на полпути; руки обжигает, но он продолжает мягко утирать влагу с чужого лица. Он чувствует боль, но вовсе не за себя. — Энджи. Имя слетает с языка так, будто было создано для него; они оба замирают, глядя друг на друга. Волна жара бьёт прямиком в нутро, вынуждая прильнуть ближе, ближе- — Ты справишься, — он облизывает сухие, безумно сухие губы, трусливо замерев на месте, — ты же столько всего выдержал, ты- — Ястреб, я не- — Ты нужен Японии, — обрывает он, судорожно вцепляясь в чужие запястья. Энджи горячий, его кожа почти обжигает, и воздух вокруг них кажется тяжёлым и удушающим, будто раскалённым добела, — т-ты нужен своей семье… Одни, совсем одни — в темноте комнаты, спрятанные от чужих глаз, оба пережившие так много, оба- — Ты нужен- — задыхается он, жмурясь, — нужен мн- Всё происходит слишком быстро. Невозможно сказать, кто из них тянется вперёд первым — и это совершенно не имеет значения. Поцелуй, полный отчаяния и чувств. Разделённых чувств. Разделённой горечи. Разделённой боли и усталости, пронизывающих до самых костей. Ястреб обхватывает руками чужое лицо, отвечая на поцелуй так, будто стоит ему отстраниться, и жизнь будет окончена. Возможно, так оно и есть. То, что ожидает их, чудовищно, уродливо в своей сущности, опасно и беспощадно. Он не хочет отстраняться, не желает возвращаться в реальность — здесь и сейчас он жив и, о, он действительно живее всех живых, и с каждым новым мгновением страх отступает под натиском рук, до боли сжавших его в объятиях. Секунда. Пауза. Вздох. Две пары глаз. Двое сердец, не знающих покоя. Сколько же они повидали? И не этим ли близки? Язык Энджи такой же горячий, как и он сам. Ястреб ощущает во рту вкус алкоголя, и ему мало. Ноги саднит от нового положения: Энджи огромный, и его раздвинутые ноги вынуждают Ястреба самого развести их, прижавшись к нему неимоверно ближе. Он не знает, когда успел оказаться у него на коленях, но ему всё равно. — Энджи, Энджи, — как в тумане бормочет он, шаря руками по лицу, шее, зарываясь в отросшие огненно-красные волосы, вдыхая запах дыма и чувствуя, как сам пьянеет. — Это ошибка, — слышит он и лишь сейчас осознаёт, что вновь закрыл глаза. Но хватка на нём не ослабевает ни на секунду, и он встречается взглядом с голубой бездной, сверкающей и невыносимой. — Скажи мне в глаза, что не хочешь этого, — шепчет он, сжимая руку в волосах, — скажи это, Энджи. Время останавливается, и его сердце вместе с ним. Сколько раз за его недолгую жизнь его ранили - не сосчитать. Он пережил всё, но, кажется, именно сейчас подошёл слишком близко к обрыву. Ты моя погибель, — думает он, продолжая смотреть, — единственная и окончательная. Позволь мне взлететь, и меня хватит на нас обоих. Он слишком поздно осознаёт, что на губах появился привкус соли — его ли? Энджи целует его как тонущий в пучине — отчаянно и без остатка. Их языки сталкиваются и расходятся вновь, и крылья расправляются за его спиной, и он взлетает высоко, к самому солнцу, чувствуя облегчение и одурманивающую эйфорию. — Я люб- — Нет, — выдыхает Энджи, и пар валит из его рта, от его плеч и ушей, и Ястребу жарко, — нет, не говори этого. — Я хочу быть рядом с тобой, — он припадает губами к уголку рта, щеке, задевает нос, целует уродливый шрам, — лишь это давало мне сил, лишь поэтому я сейчас здесь. Это всё ты, ты… Энджи опускает голову ему на плечо, тяжело выдыхая. Его руки на поясе Ястреба — нерушимый замок. Ястреб перебирает красные пряди руками, чувствуя, как горит всё тело. — Мы справимся, — шепчет он, — ты справишься. Ты герой номер Один, ты Энджи Тодороки, пламя, которое поведёт остальных. А я всегда буду рядом с тобой — просто протяни руку, и я сделаю всё, чтобы протолкнуть тебя вперёд. И это моё слово. Энджи невесомо целует его в шею, и шаткий вздох срывается с его губ. Ему хочется большего, неимоверно большего — но нельзя. Не сейчас. И всё же… Он почти жалобно стонет, чувствуя следующий поцелуй, и неосознанно жмётся вперёд — как же несправедлива жизнь. Он так боится, что завтра может лишиться всего — а ведь у него есть так мало. Но разве нужно ему что-то ещё? Разве ему когда-то нужно было большее? — Глупый мальчишка, — слышит он, и Энджи вновь поднимает голову, — на что ты себя обрекаешь? Ястреб улыбается, любовно обводя взглядом каждую чёрточку на уставшем лице, и проводит пальцами по колючей щетине, такой же невыносимо красной, как остальные волосы. — Если бы ты знал, — неопределённо отвечает Ястреб, прижимаясь лбом ко лбу Энджи. Спрятанные ото всех, они молча теплятся в крохах счастья и умиротворения, открывшихся им перед самой бурей. — Ты же понимаешь, что уже от меня не отвяжешься? — улыбается Ястреб, чувствуя лёгкость, какой не испытывал уже много месяцев. — Мы обсудим это после, — ворчливо отвечает Энджи, и сердце Ястреба делает прыжок. — По рукам, — шепчет он, когда они случайно трутся носами. А может и не случайно. — Договорились.