Noisy suspense

      Иногда, чтобы почувствовать, что тонешь, совсем не обязательно падать в воду. Чтобы выпустить из лёгких весь воздух и задохнуться, достаточно лишь одной обрывистой фразы.       — Я хочу уйти, — голос Эндрю отстукивает в голове, словно шарик от пинг-понга.       — Хорошо.       Отвечая, Нил, на самом деле, не задумывается о смысле этого самого «уйти». Уйти куда? В комнату? Хорошо. Прогуляться? Хорошо. Курить? Нехорошо, но «хорошо». Что угодно сопровождалось бы ответом «хорошо». Эндрю свободен в действиях настолько же, насколько свободен птичий полёт или пути насекомых на этой планете. Джостен, вероятно, никогда бы не стал запрещать или контролировать каждый шаг своего…человека. Может, дело в воспитании, а может в недостатке чувств? А? Достаточно ли Нил Эндрю любит?       Эндрю допивает остывший кофе, моет за собой кружку, пока Нил на кухне разбирается с поломанной духовкой и уходит, оставив опустевший стул, нагретый собственным телом. Уходит недалеко — в комнату. Это Нил прекрасно слышит.       Шуршит одежда, скрипят шкафы. А Нилу хоть бы что. Как назло, мерзавка-печь сломалась в самый неподходящий момент. Хотелось сделать имбирное печенье на ужин и запечь курицу с овощами. Налить красного вина в бокалы и включить какой-нибудь невозможно сопливый фильм, разделить этот вечер вдвоём. Как и всегда.       Бытовая жизнь Джостена никогда не пугала, даже наоборот, привлекала всем нутром. Спокойствие и равновесие — две его движущие силы с недавнего времени.       — Черт! — Нил закрывает дверцу, но пытаясь открыть, натыкается на новую проблему — она больше не открывается. И Эндрю снова заходит на кухню. Боковым зрением Джостен видит, что блондин натянул на себя куртку и обулся в кроссовки. Почему-то Нила это совсем не заботит. А может стоило бы?              Ну, по крайней мере, его больше волнует эта чёртова дверца. И почему не открывается?       — Нил. — Эндрю, не дождавшись реакции, окликает, увлеченного совсем не им, парня. А Джостен оборачивается в тот же миг, смотрит прямо в глаза непонимающим взглядом и застывает. У Эндрю всегда такие глаза? Будто…бурое матовое стекло. Его цвет глаз сейчас — совсем не янтарный блеск минералов, которые Нил привык сравнивать с мёдом или карамелью. Сейчас словно уголь: не сияет, не блестит и будто даже…не любит.       — Что такое? — Но Джостен совсем не понимает таких «мелочей». Ничего, кажется, не понимает. И даже когда бросает беглый взгляд в коридор, туда, где стоит маленький чемодан, будто готовый выбежать за дверь в любую секунду, то всё равно не понимает.       — Я. Ухожу. — Эндрю будто всеми силами пытается вложить в эти слова именно тот смысл. Именно фразу: «Мы расстаёмся, Джостен. Понимаешь? Всё кончено».       Но Нил не понимает.       А у Эндрю больше нет ни сил, ни времени, ни желания. Он разворачивается на пятках и уходит, тихо закрывая входную дверь. Нил не может осознать:       Правда ушёл?       Только кнопка вызова лифта почему-то нажимается громко, так, что у Нила уши вянут и сворачиваются в убогие трубочки. Хочется закрыть ладонями, сильно-сильно, до боли, прижать к голове, зарыться где-то в пуховых одеялах и заскулить.       Куда он ушёл?       Мало просто знать, что только что твой «мир» вышел за дверь — это надо понять. А чтобы понять, нужно задаться вопросами. А вопрос у Нила только один, словно старая заевшая пластинка: Правда, ушёл?             Правда.       И дверца эта от печки…больше не открывается. И Эндрю, кажется, больше не любит. Не-а. Вот такие нынче новости. И квартира эта чертова и ныне приятная бытовуха рассыпаются пылью.

***

      Время — самое ценное, что есть у нас. Кто бы что ни говорил, но время заставляет забывать. Обязывает забывать тёплые руки, обнимающие в холодные ночи, нежные поцелуи по коже и самые искренние слова. Со временем пропадает всё. И привычка становится ненужным увлечением и любовь всего лишь очередной ошибкой.       Время, время, время. Нил не даст ему ни малейшего шанса.       Время забирает всё самое лучшее, то, чего и так добивался потом и кровью, выскребая из жизни ту самую каплю сладкого мёда. Всего капля, и та вот так просто закончилась. Чем больше ждёшь, тем быстрее время перетаскивает воспоминания в свои тёмные чердаки, запертые на тысячу ключей, под названием «прошлое». Время идёт — вот в чём главная беда, растёт прошлое и сокращается будущее. А будущее — это единственный островок и избранный путь, который терять не хочется. Из-за этого-то люди и отбрасывают своё прошлое, словно ненужный мусор. И это, в какой-то степени, правильно.       Именно поэтому Нил даёт Эндрю и себе всего сутки на, так называемое, остыть. А потом долгие звонки без ответа и короткие гудки на той стороне провода, метание по их общей квартире в попытках отыскать хоть намёк на то, куда, всё-таки, ушёл Эндрю. Или к кому?       Неправда же? От мыслей, что Эндрю и правда ушёл не «куда-то, а «к кому-то», ещё больнее.       Нил ни разу не усомнился в своих чувствах и преданности, оттого вероятно никогда и не ставил под вопрос чувства Эндрю. «Это» — всегда казалось чем-то самым постоянным в мире, чем-то нерушимым и бетонным. Нил считал, что они друг-друга на молекулярном уровне чувствуют, словно какой-то симбиоз, не иначе.       Но он ошибался. Джостен готов был простить себе любую ошибку. Отпустить со словами: «Ну, ничего страшного, случается!». Люди всегда были и будут совершать ошибки, этого не отнять. Такие вот неидеальные. Это всегда принималось как должное. Ошибка — есть ошибка, это прошлое, а прошлое в прошлом. Но эту оплошность он не простит себе никогда. Как он мог не заметить? Как он мог не обратить внимание? Эндрю же такой…очевидный, у него всё на лбу написано. Хоть и никому кроме Нила это неведомо.       Вопреки всему, за окном — солнце, обжигающее в середине апреля своими лучами, проникающее сквозь ажурную тюль и падающее на темный ламинат оранжевой рекой. Прямо на освещенном закатом пятаке, свернувшись в двойной клубок, сопят два шерстяных чуда. Эндрю раньше, несмотря на собственную скупость на нежности, ложился рядом с котами на пол и прикрыв глаза наслаждался теплом. Стоит ли говорить, что Нил не мог сдержаться сделать тоже самое? Так и лежали — четыре чуда. Семья.       Сейчас, смотря на двух кошек, Нил ложится рядом. В этот раз в одиночку. И никого ждать не приходится. Всё равно не придёт. Эндрю-Эндрю. Почему же так больно ударил?       Следующий вопрос: Почему людям свойственно притираться друг к другу? Даже самая сильная любовь не может бороться с банальной усталостью друг от друга. Нил объясняет себе его «побег» именно так. Он не дурак, даже если иногда (всегда, за последние несколько часов) ощущал себя именно самым настоящим дураком. Но даже Нил чувствовал, что бытовая жизнь затягивает их в свои путы со скоростью шестьсот километров в час. По встречной. Эндрю тоже больше не ощущался так ярко, как несколько лет назад, но Нил благополучно игнорировал это. Теперь, вроде, игнорировать не получалось: всё вокруг стало до жути обычным и пресным. Их жизнь, их секс и даже разговоры ни о чём.       Нила бросает из крайности в крайность: то хочется обзвонить каждого человека в этом чёртовом мире и выпытать ответ на самый главный вопрос: Куда. Ушел. Эндрю. То молчать и страдать в одиночестве, биться головой об стену и пытаться унять рвущуюся дрожь.       Куда ты, чёрт возьми, ушёл.       «Почему мне так больно?»       Эндрю берёт трубку под самый вечер. Вероятно, крайне уставший от бесконечных звонков. Он говорит только адрес, а в конце, настолько тихо и безжизненно, что у Нила трескается сердце на осколки:       — Я жду тебя. Сейчас.       Объяснение тому, почему Нил не отпустил его с лёгким сердцем, на самом деле, нет. Или есть. Нил эгоист и всегда им был. Но не стал бы держать его насильно, запирать и умолять не уходить. Единственное, что он себе позволил — попросить, а вернее — упросить на разговор, аудиенцию, хотя бы на миг снова увидеться, чтобы… хотя бы помолчать. Расставить точки. Хоть и не хочется.       Разговор пришлось заработать. Убитыми нервами и сгрызаными ногтями, но Нил не жалеет.       Потому что такие вещи нельзя откладывать в долгий ящик и ждать «подходящего времени». Не наступит оно. Не существует подходящего времени для прощания.       Разговор — это только предлог, чтобы снова увидеться. Снова увидеть эти стекляные глаза, без единого блика, удостовериться. А потом, вероятно, придётся отпускать. Эндрю так решил, а Нил обещал не оспаривать его решения. Нил ещё обещал, что ни за что его не оставит. И Эндрю, к слову, обещал то же самое.       Только, как все уже знают, люди — эгоисты. А обещания — чепуха.

***

      Уходя, не оборачивайся. Эндрю усвоил это правило давным-давно. Прошлое в прошлом, а решения, которые принимаешь необратимы. Всё, что должно волновать — лишь настоящее.       Только в этот раз Эндрю всё-таки оборачивается. Смотрит в окно уже не своей квартиры и всё никак не поймёт. Что же он такое творит? Но почему-то в голове абсолютная уверенность, что так будет лучше. Приелось, опостылело, остыло.       Душа трещит по швам. Но это ничего: ранам суждено затягиваться, а прошлому растворяться. Сейчас пугает только будущее. Свобода равно одиночество?       Одиночество равно свобода?       А прощание с человеком — это свобода? Или глупость? А может — сила? Меньше привязанностей и зависимостей от других людей, больше времени, больше себя и меньше дум. Больше одиночества. Больше свободы действий. Так что, возможно, свобода и одиночество — сила.       А сильные люди всех счастливей. Правда?       Эндрю просто, кажется, больше ничего не чувствует к этому человеку, которого когда-то считал своим до каждого его атома. Не хочет, не скучает, не любит. Любовь — это вообще непостижимое чувство, которое Эндрю не понимает. Кажется, он эту любовь никогда не ощущал.       Может, оно и к лучшему.

***

      — Как давно ты это планировал? — Нил сдаётся. Устав бороться со своими конечностями, он садится, подогнув по себя ноги. Не рядом, а на пол у дивана, сложив руки на другом конце от Эндрю. Разбрелись по углам дивана, будто самые чужие люди на планете. Но в пределах этой чертовой старой мебели. Он смотрит на Эндрю уставшим взглядом. Глядит на человека, которому недавно шептал про искренность своих чувств и их сломанную духовку.       Чего же она всё-таки сломалась?       Кажется, не стоило о ней говорить.       Эндрю снял на время комнату в отеле, но усердно искал квартиру. Ничего не нравилось. Та квартира, в которой они с Нилом обосновали свою семейную жизнь, казалось, была лучшим вариантом. Он уже скучает по запаху своего дома. Скучает по своему дому и своим котам. А по кому-то ещё скучает? Вопрос без ответа.       — Две недели. — Эндрю смотрит таким же взглядом, что и вчера. Будто совсем не он позапрошлой ночью цеплялся пальцами за плечи Нила и целовал в губы так сладко, так чувственно и та-ак по любовному искренне, что Нил ему поверил. Верил тогда и верит сейчас. Однако, вчера он верил в его взаимную любовь, а сегодня верит в нелюбовь. Невзаимную.       — Я даже не подозревал, — Чистейшей воды правда.       — Старательно делал вид, что не подозревал.       — Недавно ночью. Это было…на прощанье? — Нил всё никак взгляда от него оторвать не может. В нём ничего не изменилось: та же прическа и того же стиля одежда, что и три года назад. Только всё в нем теперь не так. Он вот, в полуметре, сидит на том же диване, за который Нил цепляется так отчаянно, будто это та сама дверь посреди океана. А он Джек Доусон. И вот ещё через миг пойдет ко дну. Вслед за Титаником. А Эндрю выживет, как и было предначертано. Однако, ещё пару лет назад Эндрю пошёл бы ко дну вместе с ним. Потому что они не Джек и Роза и у них своя история. Была. Теперь Эндрю останется на двери, как и она, а Нил, вероятно, умрёт.       Эндрю красочно молчит в ответ. Всё понятно и без слов — да, на прощанье. Из жалости к себе или к нему?       А Нил почему-то натягивает лёгкую полуулыбку, рассматривая Эндрю в последний раз. Как он и думал: «Ничего не поделаешь, придётся отпускать».       — У тебя засосы остались… — невпопад говорит Джостен, особо не думает над тем, как это звучит, лишь проводит пальцами по своей шее, на которой ни единой отметины. Отсутствуют следы любви. А у Эндрю вся шея усыпана. Оно и понятно.       У них же…это самое…невзаимная нелюбовь.       У Эндрю от сердца будто кусок отрывается вместе с этим упоминанием. Они друг друга знают, как облупленных. И знают куда бить, чтобы побольнее. Даже если ненамеренно. Он закрывает глаза, проводя по шее, попадая пальцами прямо по отметинам, будто чувствует их всем нутром. Потому что прекрасно помнит, где Нил целовал, где трогал и где ласкал. Помнит что шептал на ухо и как после прижимал к своей груди. Будто самое сокровенное, что есть на этом свете. Было.       Вздох пронёсся по комнате ураганом, Нил втянул в себя побольше воздуха. Уложил голову на диван и сильно-сильно зажмурился. Сосредоточился, чтобы выдать самую страшную ложь.       Конец.       — Я тебя отпущу. Слышишь? Если хочешь, можешь забрать кошек. Они к тебе привыкли. Да и ты их кормишь, поэтому это будет лучшим решением, — Смиренный голос. Принял суровую реальность, как и раньше? Нет, не принял. Такое не принять, такое не понять.       Но Нил это делает не ради себя. Не ради себя лжёт. Никогда не ради себя.       Эндрю, кажется, видит как обрывается натянутая струна между ними. Рвётся нить судьбы. Нил ещё что-то говорит. Но Эндрю больше не слушает. Он снова вспоминает ту самую ночь. Когда голова полностью приняла решение. Приелось, значит пора заканчивать. Голова, как говорится, работает отдельно от сердца. Кого слушать — это уже выбор человека. Но тогда ночью, когда…на прощанье, Эндрю передал руль своему сердцу. А оно словно маленькое дитё: глупое и наивное. Не понимает, что пора заканчивать. Не понимает, что тут всё уже не то. Дороги расходятся, моря засыхают.       Но, как и ребёнок, сердце непослушно по своей натуре. Делает что хочет, причиняет боль самому себе, летит на огонь, обжигая крылья и сжигая себя заживо.       Поэтому-то и бросается в самую преисподнюю — в руки Нила, горячие как сковородка и самые родные в этом мире. Позволяет забыться в слиянии двух тел, поцелуях и ласках. Завтра сердце придётся запихнуть в сырую темницу и думать головой. А голова говорит одна. Думает одна и принимает решения в одиночку. Так, как считает правильным.       Одиночество равно сила?       Эндрю больше не сомневается в ответе. Одиночество — это слабость. Одиночество — это страх.       — Я завтра помогу тебе всё собрать. И куплю корм кошкам на первое время, пока ты осваиваешься…       Что происходит? Почему так…страшно?       Эндрю игнорирует. Не слушает. У него та-ак болит, как никогда раньше. Но ведь сам решил всё закончить, почему же на душе так рвёт и переламывает все кости в порошок? Почему улыбка Нила такая, будто на самом деле настоящая. Неужели правда готов отпустить и забыть? Но он же этого и хотел? Ушел, чтобы отпустили.       Вряд ли Эндрю всё это устроил ради лишнего внимания. Ему и так с лихвой доставалось: и любви и нежности. Всего в достатке. Хотя скорее — в переизбытке.       Тогда ради чего? Только что он твёрдо был уверен, что его желание расстаться, разойтись — искреннее. И самое верное, дабы не мучать их обоих своей нелюбовью.       Но нелюбовь ли это?       Вспоминая сегодняшнюю ночь: Эндрю не спал, смотрел в окно комнаты отеля, в котором впопыхах остался вчера вечером. Первые три часа он брезговал даже просто прикоснуться к шкафам или сесть на кровать. Так и не сел. Так и не спал. Курил, пока не начал судорожно кашлять. Без Нила не спалось. Но он благополучно эту мысль свернул в комок и выбросил вместе с бычком.       Нил в прошлом.       А потом десятки звонков, от которых приходилось каждый раз вздрагивать и кусать ногти.       В прошлом, в прошлом, в прошлом…       А телефон всё не переставал разрываться от звонков. Иногда, конечно, затишье. Но это лишь на какое-то время. А Эндрю просто боялся снова увидеть своё рыжее чудо, поцелованное солнцем. Своё?       Своё, Эндрю?       Сейчас Нил говорит о том, что снимать квартиру очень сложно, особенно в Южной Каролине, где учебное время только началось и студенты разбирают все очень хорошие варианты… Говорит, что Эндрю может приходить. Потом говорит, что может переехать сам. Потом предлагает жить вместе, чтобы экономить… Эндрю оглядывается по сторонам: комната в отеле такая…нет, она конечно со своими прелестями, прекрасно убрана и обустроена, но не такая. Эндрю скучает по своему дому. Уже скучает.       А дом — это?       Нил взъерошивает свои рыжие волосы и сводит брови вместе, продолжает говорить. «Моё рыжее чудо, неужели ты собрался меня отпустить?». Нил перестает говорить и выдыхает из себя воздух. Снова бегает глазами по шее Эндрю, по лицу, заглядывает в глаза. Эндрю до сих пор его игнорирует, и это сводит с ума обоих.       Чтобы почувствовать что тонешь, необязательно падать в воду.       Неужели Эндрю больше не заснёт под чтение Нила какой-то книги по истории, больше не свернётся под его боком, прячась от мира, не потрогает эти его…патлы рыжие, как говорит всегда. И даже не погонит на кухню посреди ночи есть что-нибудь вкусное?       В ушедших поездах спутаны провода.       Может, найдётся кто-то другой?       Эндрю оборвал эту мысль и снова осмотрелся. Ошибся? Снова поспешил?       Не любит? Не желает? Не скучает? Бред. Что за бред! Вслед за пониманием, что совершил ошибку, Эндрю сполз прямо на пол, туда, где сидел Нил. Так же, поджав колени под себя.       «Погибнем ли мы?»       — Нил… — Эндрю позвал шёпотом, снова перебив, только начавшего говорить, Нила. Схватил того за скулы, заглянув в глаза, с трудом заставив посмотреть в свои собственные.       «Глаза говорят правду? Так посмотри же в мои глаза». И Нил смотрит: там переливается янтарная река, блестящая на знойном солнце, падающая водопадом с обрыва, затекающая в самую душу Нила. Горячая, словно лава. Любящая.       Никакой там не бурый уголь.       Тот самый сладкий мёд. Любовь?       — Я не могу, — Шепчет Эндрю, прижимаясь лбом ко лбу Нила, почти до боли. А ему в ответ многозначительно молчат. Сложно говорить.       — Я запутался…я...нет, — Эндрю когда-то задыхался настолько сильно от противоречащих друг другу чувств? Которые вернулись так внезапно, разрывая и без того больную голову.       — Боже…что я устроил, — Падает головой на плечо, когда Нил, отмерев, кладёт руку на спину Эндрю.       Нил тоже больше не может, его маска безразличия трескается и с грохотом сыпется.       — Все хорошо. Все в… — Нил снова хочет сказать, что он в порядке. Но скажи он это, то нагло соврёт.       — Всё не в порядке, — Выдыхает в волосы блондина, прижимая к себе ближе.       — Знаю. Я тоже, — А Эндрю жмётся всё ближе и ближе, пока они не сомкнутся, как две половинки яблока. Как долго придётся расплачиваться за эту ошибку? Никого Эндрю не разлюбил, это он уже понял. Он-то чувствует, как сердце словно птица в клетке бьётся. Хорошо, что понял именно сейчас. Как же хорошо, что Нил не оттолкнул. Не отпустил.       Как же хорошо.       Они сидят, обнявшись, ещё какое-то время. Эндрю мечется от одного к другому: то снова берёт Нила за щеки, целуя каждый миллиметр, каждую веснушку, то забирается пальцами в рыжие лохматые волосы, то жмётся как самый настоящий Убогий, потерявший дом. А дом — это? Дом прямо здесь. Принимает все эти метания, обнимает в ответ и главное…не бросает.        Эндрю жмётся так близко, будто хочет залезть в Нила целиком и никуда больше не уходить. Никогда. На последок оставляет засосов на шее, светлых конечно, но только на такие сейчас и способен. Главное — следы. Любви же.       Взаимной.       — Мы завтра вызовем ремонт и её починят, — Духовку или любовь? Эх, если бы можно было чинить любовь, всё было бы гораздо легче, — Ты обещал курицу с овощами, — Говорит Эндрю, словно самой собой разумеющееся. Будто ничего и не было.       «Прости» таится в молчании. У них так всегда. Они же друг-друга чувствуют.       — И имбирное печенье… — Уточняет Нил.       — И печенье, — Соглашается.       — Не отпускай меня больше, Нил. Я без тебя не смогу, — Вероятно, «Я люблю тебя» спрятано где-то между строк.       А Нил кивает, обнимая с отчаянной силой. И только он знает, что отпустит, как только Эндрю этого попросит.       Потому что «да», только до тех пор, пока оно не станет «нет».