Умирающие лебеди

Тлеет. Дотлевает огонёк в остекленевшей лампе. В выцветших глазах. В поднебесной рампе. В потолках, мотыльках. Реет. Колышется прохлада за надгробием-окном. Застывает льдом пенившееся сияние, стихло всё кругом. Будет. Что-то хмурится, близится. Ползёт, надвигается тучей. Будет ли что-то? Кто знает. Будет. Обыкновенно оно бывает: страшное, страшное чувство. Когда вечер, когда шипение белой лампы и ладоням, что сжимают кипяток, холодно, когда усталость убивает внутри человека. Мысль и душу, и только ноет впившийся в мозг осколок. Плачет внутри имя, больное и незнакомо знакомое. «Сделай мне кровь из перьев и блёсток». Горящие в темноте неизведанные глаза. Что-то в них, в самой глубине, не озеро они, не море – океан. Что шумит равномерно и гулко и скрывает на дне от всех, от рассудка: и сияние золота, и обломки, покрытые мхом. Кораблей, что потерпели крушение. Садится на край кровати, осторожный, с грацией кошки». И кажется в такие моменты, что всё в нём. И содрогается нутро от одного только имени: Юдзу. И жутко, и сладко, и ненавистно, и страстно желаемо. Болезнь? Движение плечами: «Не знаю». Не имею понятия. Но хочу ли? Хочу ли иметь? «Бывает ли небо в Японии звёздным?». Смотрит странно, устало, оставляет вопрос без ответа. Нужен ли, нужен ответ? Конечно, Чен! Самое время ломать над этим голову! А впрочем, зачем ирония? Почему бы и нет? Лёд вчера, лёд сегодня, лёд завтра. Учёба, друзья. Только ночь отдана пустынной кухне. И гнетущему имени: Юдзу. Только для него, для Нейтана оно такое. Для остальных – иное: «Representing Japan: Yuzuru Hanyu». Кто он? Идол. Гибкое ледовое волшебство, узор от коньков. Одна грация. Гений. Двухкратный олимпийский чемпион. Инопланетянин на пьедестале. Божество. Кто он? Бессонные жизни фанатов. Глянцевая картинка на фотокамерах. Любовь домохозяек и не только. Гордость нации. Вежливый полупоклон. Безупречная улыбка, забавный акцент. Жёлтый Винни-Пух в «Kiss&Cry'e». Кто он? Мягкие волосы, тонко, волшебно пахнущие; хрупкое тело, что не у каждой девочки встречается; чарующая талия. Чёрт его знает! Он – просто болезнь очередного недальновидного да оттого несчастного парня. Как Нейт ещё катается? Зачем влюбляться? Сердцу ведь только крохотной малиновкой трепетать в тесной клетке. Лишаться, растрачивать маленькие, как обломки, красные, красные перья. Выхода нет. Ключ не у Нейтана. И пламя внутри прожигает тюрьму, разъедает, льёт щедро серу на открытые раны... Одна только талия. Положить на неё руки – уже прихотливый узор счастья. Только талия не его. Она растворится в других объятиях. А ему, Нейтану, сидеть на кухне да топиться с тоски в чае. И только припадков мазохизма ради! Три круга ада. Неважно, сколько у Данте, у него их три: персональные, что физически безвредные, а для души более опасные, чем вскипающий на ложке героин. Первый. Сначала – прокаты. Изгибы, блеск. Что-то тонкое-тонкое, слюдяное, совершенное. Хрустальное и переливчатое – истинно, Шопен на льду. Грань. Магия – не спорт, искусство. Блеск эмоций, страсти и единения с громом музыки. Пустая кухня содрогается, принимая разбросанные, слишком громкие для неё звуки. Вальяжный «Parisienne Walkways», трагичный, надрывный Ромео, и дальше, прямиком в бесконечность. Сердце срывается, на что-то надеясь. Тонет в восторге и восхищении. А потом прижигается вторым кругом. Методично убивается надежда. Плачь и смотри – вот Ханю в объятиях Хави. Счастливый, смеющийся, любимый другим. Либо утешаемый: Фернандес стирает чужие слёзы. Им хорошо, пусть даже в прошлом, а ты, ты – страдаешь. Ты не нужен и не замечаем. Не любим. И уже кипяток не обжигает. Как говорили на химии? «Обжечься можно и холодом?». Вот Ханю, что заботится о Шоме. «Как маленький брат?» – «Нет, скорее как щеночек». Вновь смех. То отданная куртка, то рука на пояснице, улыбка. Заставляет махать, учит искусству дружелюбия с прессой. А ты один. И даже не щенок – пустое место. Плачь, принцесса. Наслаждайся болью в башне из слоновой кости. (Слоновая кость – резная, превосходная... Это же Юдзуру и его узоры!). Вот Ханю на руках у Синью. Опять улыбающийся, весёлый, нужный. Как невеста или королева. Затроганный и залюбленный. Но не тобой. Кем, кем угодно, сжираемый взглядами, поднимаемый для фотографии, успокаиваемый. А ты – на кухне. Разочарование. И любишь, и ненавидишь. Глупые вопросы журналистов: «Кто для тебя Ханю?». Имитация спокойствия, но за заученным ответом – негодование, боль, обида. Страдание Нейтана Чена – оно такое. Как всякое страдание сильного, крепкого человека – тихое. Обожжённые пальцы, обожжённая глотка, обожжённое сердце и мозг. Третий круг – после разъедающей ненависти, после тысячи тисканий от Фернандеса. На часах – три ночи. Через час – рассвет. Небо просветлеет: над Нью-Йорком, над Чикаго, над Калифорнией. Запутается в обнажённых проводах. А в шесть – в машину, в натянутую улыбку, в пламенные объятия всепрощающего катка, который дышит избавлением. И призраком Юдзуру. Третий круг. Юдзу. Он в его жизни каждую секунду. В обломках грёз, в отчаянии, в отравленном счастье. Он – белый лебедь любви, помешательства, искусства. Он, что разрешит уйти, но потом позовёт: «Возвращайся». И Нейтан придёт. В мягкие объятия, что выворачивают хребты. Что ломают бёдра и рубят головы. Только жаль, что это всего лишь помешательство. Что мечта не может перейти к реальности... Зовёт только кровь, только естество, только рок. А сам Ханю никогда, никогда его не позовёт. Останется безмолвным. Выключается свет. Оставлена кружка. Хруст одеяла и голова падает в подушку. Вот третий круг: недосягаемая мечта... Юдзуру – белый ангел. Только нимб искорёжен и обвит лаврами тернового венца. Если лебедь он – то выгнута, вывернута беспомощно и прекрасно гибкая шея. Если лебедь – разбросаны бедные перья. Если лебедь – то застреленный. Умирающий в последнем, упоительном, мелодичном танце. Страшном, как всё волшебное и отчаянное. В совершенном. Танце, слившемся в одну симфонию льда... Белое. Беспомощные, тающие нежные перья. Чёрное. Равнодушная гладь озёрной страшной воды. Красное. Кровь, что растворяется, что как алая акварель... Дай проститься с тобой, ангел, дай поцеловать кровь твою на белых перьях, обнять, сжать ладони, покрытые рваными ранами и быть с тобой рядом... «Ты ждал меня?». Стеклянная луна в окне отельного номера. Вспоротые чемоданы, разбросанные вещи совсем из реальности, знакомые. Только недосягаемое рядом. Только Юдзу, покорный вдруг взгляду. Продрогший. Хрупкий, тёплый, твой. Помешательство. Обнажённые ключицы, горящие глаза, влажные вишнёвые губы. Искусанные, пьянящие, сшибающие резьбу и приводящие к опасной грани. Одни сливаются в одно, выкрученные ладони связываются. Всё горит в агонии требовательной, лишённой рассудка, контроля страсти. Пекло. Руки слепо от восторга шарят под невесомой кофтой. Разлёт лопаток – вырванные крылья, выступающие позвонки, точёные плечи. Похищение утончённой, болезненной красоты. Упоительный, забившийся в лёгкие дурманящий запах. На него не жаль променять кислород. Дрожащее тело, восхитительное, указующее. Долгожданную дорогу в Эдем? Покрываемое жадными поцелуями. Красной дорожкой отметин и слёз, что не вывести на льду: лишь на пламени. Зубы – губы. Тело, выгибающееся, податливое, страстное. Опрокинутое теряющимся в прошлом движении, тонущее в матраце. Прекрасное и потому опасное. Но оно – твоё. Оно доверительно распахнуто. И отдаётся вначале целомудренно, затем совершенно развратно, хаотично, развязно. Разрешает лишить себя воздуха, победить. Предаётся поцелуям, сладким, с ощупью и вкусом, непередаваемым, блаженным. Слёзным, ответно жадным, от скромных до отчаянных. Поцелуям, разбросанным стонам. Одежде, змеями сваленной на полу, сорванной в порыве, раздетым душам, раздетым телам, а затем и... Этого не было. И никогда не будет. Писк будильника. Мороз по коже. Вывернутый кран, шум воды, зубная паста, едкая, тошнотворная. Бритва. Нейтан по утрам нередко думает: «Почему лезвие у неё не ржавое и не острое?». И почему тоскует он так по морозному пьянящему воздуху? Одиннадцатого этажа? Сумка летит в багажник. Тело, готовое к дневному циклу, – на переднее сидение. Руки. Руль. Наваждение, привидение, злая мысль: «А испанцу он позволил забраться в свою постель?». Тренер, друзья – все. Скажут: «От скуки». В пробке за закрытыми глазами снова сладостные мечтания: тело, вдавливаемое в мякоть постели, стон на губах, плавящаяся кожа, как крики в облаках, тёплые мягкие руки... – Хэй, Нейтан! Хреново выглядишь.