мамаево нашествие

      Чонгук стоит на пороге и несмело протягивает открывшему ему дверь Юнги пакет с наклейкой из самого большого магазина сладостей их самого маленького города провинции, затертой где-то в глубинке.       Юнги уже знает, что это значит.       — Мармелад? — прищурившись, спрашивает Юнги и косится на пакет.       — Ага, — Чонгук неловко перекатывается с пяток на носки.       — В форме летучих мышей? — продолжает допрос Юнги, все еще преграждая путь внутрь.       — Как ты любишь, — активно кивает Чонгук.       Юнги вздыхает так, будто познал всю тяжесть этого бренного мира. Ладно, не «будто».       — Какая тема? — пусть и закатывает глаза, но безапелляционно выхватывает пакет из чужих рук и наконец пропускает Чонгука за порог.       Чонгук торопливо проходит внутрь — за спиной дверь как по мановению закрывается с негромким хлопком. Скрипят десятки замков — один заедает, Чонгук знает, и знакомо прокручивается несколько раз.       Волшебный шум стихает, и у Чонгука в ушах снова звенит лишь привычная в этом месте тишина — Юнги-хен неслышной поступью ушёл на кухню, ставить чайник и пробовать свежее угощение, потому Чонгук неловко пробирается через тёмный коридор в одиночестве.       Он здесь далеко не впервые — знает все закутки и повороты, не врезается в экстравагантные скульптуры, хаотично расставленные по всему широкому коридору до самой лестницы, уже не засматривается на полотна, грузно висящие на высоких стенах, и не пытается искать в них знакомые черты тех, кто в этом месте, собственно, обитает. Юнги-хен рассказывал ему историю каждого такого полотна, параллельно опускаясь в десятки сторонних подробностей и историй.       Чонгук до сих пор шутит, что они живут в музее, и иногда все еще предлагает пускать сюда экскурсии, хотя бы пару раз в месяц, чтобы не слишком сильно пошатывать хрупкое здоровье Тэхена, владельца всего этого исторического кошмара, простите, коллекционера — именно он натаскал сюда весь этот ужас с лёгкой руки Юнги, который эту инициативу безоговорочно поддержал. Все обитающие здесь до сих пор спорят, что это не так и что дом, «их милое гнездышко», у них вполне уютный (Тэхен говорит об этом громче всех, обязательно ласково обвивая всеми конечностями одну из своих статуй), и продолжают бережно стирать пыль со всех многовековых экспонатов, не пуская за порог лишних зевак, которые «и грамма не поймут из того величия, которое здесь оберегается». Одного Чон Чонгука с его гениальными идеями здесь хватает за глаза.       — Ты завтракал? — Чонгук привык ко многому в этом доме, но абсолютно неслышных появлений Юнги-хена за своей спиной все еще шугается.       — Н-нет? — опешив, бормочет Чонгук в ответ и оседает в ближайшее кресло. Юнги-хен фыркает и закатывает глаза. — Что? Прекращай это дерьмо, я так скоро коней двину с вами! — праведно возмущается, но хен только смеётся.       — И тебе привет, Чонгукки, — елейно тянет уже Тэхен прямо у его уха, за секунду материализовавшийся буквально из пустоты. — Как добрался?       — И ты туда же! — в широкую улыбку Тэхена недружелюбно летит подушка.       — Ну чего ты? — Тэхен, откинув подушку, обиженно дует губы. — Хен тебе, вон, чай сделал, даже накормить тебя хочет — какое событие, его готовить не заставишь, а ты умирать собрался. Нет, ну мы, конечно, не против… — начинает было, но Чонгук его мгновенно обрывает:       — Ещё хоть слово про мою смерть, и вы оба, придурошные, заживете, — Чонгук сверкает глазами и ехидно улыбается, наблюдая, как мигом вытянувшиеся в струнку Юнги и Тэхен, воздев руки к потолку, принялись молиться.       — Окстись, смертный, ни слова про слово на «ж» в этом доме! — Тэхен фурией набрасывается на него, как только короткий ритуал завершился. — Мы что, зря в министерстве годами отсиживали задницы в очереди с вонючими оборотнями, чтобы ты сейчас просто так посягал на наше бессмертие, дурной?! Да я тебя как мошку!.. — Юнги-хен вовремя оттаскивает активно брыкающегося Тэхена от Чонгука, который только заливисто хохотал на протяжении всей его душераздирающей тирады, которую Чонгук уже, в самом деле, знает наизусть.       — Так раз вы бессмертные, то фактически, вечно жи- — Юнги-хен накрывает рот Чонгука ладонью — ещё одной истерики Тэхена за одно утро он не переживёт, а у того уже вон, глаза заблестели, как на полнолуние.       — Ты не понимаешь, это другое! — верещит Тэхен уже из коридора, видимо, окончательно разочаровавшись в компании их смертного друга и безотлагательно решив её покинуть. — Не знаешь, не лезь!       — Официальные толкования были приняты задолго-задолго до нас, потому нынешние несостыковки довольно комичны, но никем не комментируются, — объясняет Юнги-хен спокойно, удобно усевшись Чонгуку на колени, и, убрав руку с его рта, обнимает за шею. — Никто просто не вдается в подробности. А ты в следующий раз все-таки выбирай выражения, — Чонгук мелко вздрагивает, когда шеи коротко касаются чужие клыки. — Иначе я сдам тебя Тэхену в подвал.       Чонгук только смеётся, крепко обнимая субтильного хена возле своей груди. Знает, что не сдаст. Тот жмется доверчиво и, кажется, даже урчит.       — Ты есть-то будешь в итоге? — тихо интересуется разморенный Юнги-хен, угнездившийся в чужих тёплых объятиях. — Да и чай стынет.       — У вас всегда все быстро остывает, — фыркает Чонгук в ответ. Вставать сейчас с кресла, пока они сидят так, устроившись в объятиях друг друга, кажется кощунством. Юнги-хен уже даже согрелся и больше не морозит пальцы. — Ты тоже.       — Это моё обычное состояние, — Юнги-хен широко зевает и чуть отстраняется, чтобы заглянуть Чонгуку в глаза. — Неужели не привык?       — Привык, но, когда ты тёплый, обниматься приятнее, — признается негромко и опускает голову, чтобы постараться скрыть от хена свои порозовевшие щеки.       — Эх вы, люди, — усмехается Юнги и, кряхтя, все-таки встаёт с чужих коленей. — Теплолюбивые нежные создания.       И замалчивает, что обниматься с тёплым Чон Чонгуком ему нравится до чертиков и трепета где-то там, где когда-то стучало сердце.

***

      … — Ты всегда приходишь с мармеладом не просто так, — сощурившись и сложив руки на груди, говорит хен. — И все еще не сказал, какая тема.       Они всё-таки ушли на кухню, которая, во-первых, хоть как-то отапливается, а во-вторых, залита сейчас солнечным светом — Юнги-хен открыл массивные шторы, а сам уселся на кухонный гарнитур, чтобы не подпалиться на весеннем солнце.       Тэхен на днях только выл по поводу закончившейся зимы и «треклятой весны, да кому она нужна, даже людишки на неё постоянно жалуются — слякоть, дожди, аллергии, обострения болезней…». Юнги с ним солидарен, но людей не осуждает, потому Чонгука, нежащегося сейчас в теплых лучах на широком подоконнике, не осуждает тоже. Зря что ли в шестнадцатом веке приняли декларацию о равных правах всех видов? Никакой дискриминации, полная свобода выбора.       — Я… да, забыл про завтрашний доклад по истории Куликовской битвы и конкретно по биографии хана Мамая, — тяжело вздохнув, признается Чонгук уныло и встаёт с подоконника.       — А у вас препод зверь, — кивает Юнги понятливо. Чонгук протягивает к нему руки, прося объятий.       — А у нас препод зверь, — согласно мычит, притираясь к чужой тёмной макушке.       — А хен у тебя просто душка, — у Чонгука футболка чёрная и нагрелась на солнце за те считанные минуты, которые он провел на подоконнике. Щеку приятно греет.       — А хен у меня просто душка, — снова безоговорочно соглашается Чонгук и добавляет: — Самый любимый, самый умный, самый красивый, самый-самый…       Юнги поднимает голову и, выждав несколько секунд, выносит вердикт:       — Не-а, не дожал, — и снова прижимается к чужой тёплой груди. Чонгук где-то сверху недовольно цыкает:       — Ну хен!..       … Они пишут доклад совместными усилиями — подтягивается даже смилостивившийся Тэхен, видимо, закончив свои темные делишки в подвале пораньше. Юнги-хен честно старается рассказывать исключительно по теме, не вставляя едких комментариев собственной оценки происходящего много веков назад, и, надо сказать, у него довольно неплохо получается. Может быть, это конечно из-за того, что им не особо интересна биография хана Мамая и вся Куликовская битва в целом («— Почему вам вообще задают такие скучные доклады? Почему вообще про Россию? Эпоху Петра я ещё конечно могу понять, но Золотая орда, скукота и кровища… — Тэхен, воздержись от комментариев, мы почти закончили»).       — Кстати, я пока в подвале-то был, до меня тут кое-что дошло, — хлопнув себя по лбу, вдруг вскидывается Тэхен. Чонгук крупно вздрагивает, меняя местами пару букв, Юнги, оборванный на полуслове, недовольно поворачивается к нему.       — Что? — вздохнув, спокойно массирует Юнги виски.       — К нам едет ревизор! — весело восклицает Тэхен и хлопает в ладоши. Чонгук смущённо смотрит то на Тэхена, то на Юнги-хена, откровенно не понимая, о чем речь. Хен же с усталым стоном роняет голову на стол. — Делегация прямиком из Франции!       — Что?.. — робко интересуется Чонгук, и Тэхен, со скрипом подвинув к нему стул, принимается тараторить:       — Ты ещё не знаком с ними лично, малыш Чонгукки, но ты им обязательно понравишься! — у Чонгука дыбом встают волоски на руках после широченной клыкастой улыбки Тэхена, судя по которой его не ждёт ничего хорошего. — Юнги-хен наверняка хоть что-то да рассказывал. Сокджин, Намджун, Хосок и Чимин поселились в другой стране, они кинули нас в последний момент, сбежали прямо перед войной, как… — Юнги негромко шикает на него, нахмурившись, и Тэхен, кашлянув в кулак, продолжает в прежнем духе: — Ну, в общем, наши давние закадычные знакомые, так сказать. Старые обиды давно забыты, потому мы снова любим их, как родных. Они в Корее, к вечеру будут у нас! Чимин послал мне голубя.       — Голубя, серьёзно?.. — прыскает Чонгук. Юнги-хен шикает уже на него. Тэхен пинает его в коленку. — Как ты его в подвале получил?..       — Чонгукки, ты нарываешься, — недобро скалится Тэхен, пока Юнги-хен не хватает его за ворот растянутой футболки. — У меня есть окошко, выходящее на улицу, — спокойно поясняет он, чтобы потом продолжить тираду от лица своего (и Юнги) оскорбленного вампирского начала: — И вообще, ты, на секундочку, в доме потомков древнего вампирского рода!..       — И позволяю себе такие слова, да стыда у меня нет никакого, да-да, я помню, можешь не продолжать, — отмахивается от него Чонгук, нисколько не страшась чужих загоревшихся красным глаз. Тэхен слишком любит его, чтобы селить его бок о бок с ними прямо сейчас. Хотя, может, у него просто нет времени и желания выхаживать его после укуса и разбираться с дальнейшей адаптацией новообращенного.       — Придурок, — сдавшись, выдыхает Тэхен, отцепляя от себя руку Юнги-хена. Тот с чувством выполненного долга усаживается на место. — Не смей бросаться такими словами при них, они не знают тебя и могут понять все неправильно, и тогда связь у нас точно пропадает навсегда, — непривычно серьёзно говорит Тэхен и смотрит прямо Чонгуку в глаза. — Это мы тебя любим до безумия, а кое-кто так вообще… — он косится на Юнги-хена и сдавленно пищит, когда тот пинает его под столом, не меняясь в лице. — А с ними могут возникнуть неприятные проблемки, так что держи язык за зубами, ладно, роднулик? — снова в привычной манере говорит Тэхен и, соскочив со своего места, посылает ему воздушный поцелуй под недовольный взгляд Юнги и упархивает на кухню, не успев заметить скривившегося лица Чонгука.       — Да уж, «давние закадычные знакомые», вот это Тэхен, конечно, преуменьшил, так Хосоку и передам, — хмыкает Юнги-хен. — Мы с ними, по факту, кровные родственники, — негромко продолжает он, когда за Тэхеном закрывается дверь, а с кухни начинает доноситься грохот посуды и шум воды. — В прямом смысле по крови. Так уж вышло, что жизнь нас разбросала, но мы поддерживаем связь — недавно конечно начали, с окончания войны с Японией, но все же. Я уже как-то рассказывал тебе, что меня обратил Хосок, его же в свою очередь — Намджун. Только Чимина они нашли после неудачного обращения, а у Сокджина там… своя история, в общем. Сегодня ты их всех наконец увидишь, — скомкано заканчивает хен. Чонгук не задает вопросов, потому что знает, что рано или поздно все равно обо всем узнает — так уж всегда получается.       Хотя, а вдруг он не понравится вампирской чете?..       А вдруг настолько, что сам станет их ужином?..       У Чонгука по позвоночнику пробегает дрожь. Конечно, это бред. Юнги-хен и Тэхен ни за что не отдадут его, даже родственникам. Юнги, видимо, почувствовав тревогу Чонгука, бережно берет его за руку и принимается гладить костяшки.       — Так это они?.. — через несколько минут молчания несмело говорит Чонгук, но хен сам завершает его мысль, правильно все поняв:       — Да, это они вывезли то полотно из коридора. Тэхен тогда так страдал, ты бы знал, — шутит хен, хотя у самого, Чонгук видит, взгляд как будто потух. У Чонгука ещё в самом начале возникли вполне логичные вопросы по поводу большого-большого выцветшего квадрата на дорогих тканевых обоях в коридоре, хотя рядом висели другие картины и портреты. Истинные же причины Чонгук получил много позже — «так уж вышло, что наши, так сказать, родственники вывезли его много лет назад». — Мы все на нем. Писали еще в Италии, мы там и жили последний раз все вместе. Они забрали его на память. Мы понимаем их, но повесить что-то другое на пустое место так и не смогли.       — А Тэхен… тогда страдал не из-за полотна, верно?.. — несмело предполагает Чонгук, взяв хена за холодную руку — та чуть дрожит.       Юнги-хен, прикрыв глаза, кивает.

***

      … — Вот уж где настоящее мамаево нашествие, — тихо бормочет Чонгук на ухо Юнги-хену, когда они из-за угла наблюдают за происходящим в прихожей — там Тэхен порхает между разбросанными сумками и вторит поднявшемуся галдежу, объясняя, что «Юнги-хен занят последними приготовлениями к ужину, проходите, проходите, Хосок, осторожнее!.. Эть, ну ладно, починим… Намджун, не надо!.. Ладно, тоже починим…».       — Что-то не похожи они на суровых ордынцев, — посмеивается Юнги и утягивает Чонгука обратно на кухню, плотно прикрывая за собой дверь.       Стол ломится от яств, которые успел наготовить Тэхен — он обожает гостей и застолья, потому за организацию всегда отвечает единолично, не подпуская никого к кухне на расстояние пушечного выстрела. Не то чтобы еда на вампирском приёме так уж важна, а Чонгук явно столько в одно лицо не упишет, но ладно, раз Тэхен так захотел, то пусть будет, да и готовит он, по правде сказать, просто восхитительно. У Чонгука во рту собирается слюна, но Юнги-хен снова безапелляционно бьёт его по протянутым к нарезке пальцам.       — У нас так не принято, ты что, — шипит он. За дверью все еще стоит гул. — Должны собраться все. Ну подожди ещё немного, — теплее говорит он, быстро чмокая чужую щеку.       — Ага-а, — дверь резко распахивается, уличая парочку с поличным. — Мы все-е знаем, чем вы тут занимаетесь!       — И тебе привет, Хосок, давно не виделись, — вздохнув, говорит Юнги. — Хосок, это Чонгук, Чонгук, это Хосок, — быстро представляет он их друг другу. Чонгук быстро кивает и жмет чужую ладонь, откровенно смущаясь под пронзительным изучающим взглядом.       — А, так это ты человеческий дружок наших дорогих братьев? — подмигивает ему Хосок, все никак не отпуская его руки. — Приятно познакомиться, малыш.       — Эй-эй, руки прочь от нашего Чонгукки! — появление Тэхена и всех остальных на этот раз сопровождается громкими голосами и смехом, потому Чонгук не пугается, как это обычно бывает.       Ну, насколько можно не пугаться присутствию почти десятка вампиров, две трети из которых Чонгук видит впервые и чего ожидать от них не имеет и малейшего понятия.       Хотя, одному из них он уже, кажется, приглянулся.       Юнги недобро сверкает глазами прямо в Хосока за спиной у Чонгука.       — Юнги-я, можешь так не пыжиться, ты что, не знаешь Хосока, — Юнги-хена добродушно хлопает по плечу один из тех, кому Чонгука ещё не представили. — Он все тот же, как в однотысяче семисотом, не переживай. Намджун, приятно познакомиться, — Чонгука застало врасплох такое резкое представление, но он, собравшись, глубоко кланяется и представляется в ответ. — Да, манеры у вашего человечешки хороши, — по-доброму смеётся Намджун, смотря на Чонгука, распахнувшего глаза в непонимании.       — Я попрошу, Намджун… — начинает Юнги-хен, оттаскивая его от окончательно растерявшегося Чонгука, но тот отступает сам:       — Да я все понимаю, никаких претензий и злых умыслов, но дай уж нам немного повеселиться, — и он, с Хосоком под руку, удаляется в коридор вслед за Тэхеном, который громогласно предлагает экскурсию по их живописному коридору.       Не успевает Чонгук выдохнуть, как на его плечо опускается внезапно тёплая ладонь:       — Привет, Чонгук-и, я многое про тебя слышал, — говорит с ним приятный мелодичный голос.       Чонгук, по правде сказать, сейчас испугался в разы сильнее, чем всем неожиданным появлениям за его спиной Юнги-хена и Тэхена вместе взятым.       — Вы?.. — оборачивается он. Тёплая рука все еще сжимает его плечо, и это ощущается чем-то… инородным. Чонгук сглатывает, смотря на красивого (действительно, очень) мужчину прямо перед собой — он чуть выше него и улыбается открыто, солнечно, без намека на клыки.       — Ким Сокджин, — Чонгук принимает чужое рукопожатие и склоняется в уважении.       — Не засматривайся на него так, Юнги-хен уже чуть ли не молнии мечет, — из-за чужой широкой спины выплывает ещё один участник действа — не менее симпатичный, — и прерывает их. — Чимин, приятно познакомиться, — и, чуть приподнявшись на носочках, коротко целует Чонгука в щеку.       Чонгук чувствует, как все лицо отчаянно топит краской, а место чужого прикосновения губ (даже чмоком это назвать тяжело) горит огнем.       — Какая же вам досталась невинная заечка! — Чимин радостно хлопает в ладоши и порывается было потрепать Чонгука по волосам, но вовремя замечает посуровевшего Юнги-хена: — Да не злись ты, старый черт! — пока Чонгук растерянно прижимает к щеке ладонь, Юнги-хен уже готов вышвырнуть Чимина к чертям собачьим из их обители. — По вашим словам, он уже чуть ли не часть нашей семьи, так что успоко… Ай, ну хен! — до Чонгука как сквозь вакуум доносятся чужие пререкания. — Пойдём отсюда, Сокджин-и, нам здесь не рады, ему нужно остыть, — последнее, что видит Чонгук — встрепанный затылок Чимина, толкающего Сокджина вперёд, прочь с кухни. — Выпей чего-нибудь, злюка!       Юнги уже хочет было выйти вслед за ними, чтобы продолжить их культурный разговор, но Чонгук вовремя берет его за руку и притягивает к себе.       — Чимин в свое время обратил Тэхена. Тэхен вообще по факту заключительное звено нашей веселой семейки, даже Сокджин прибился раньше него, — вскользь поясняет Юнги-хен, действительно наливая себе немного вина в чистый бокал на высокой ножке — сегодня грядет самый что ни на есть каноничный ужин. Благо, серебро им всем противопоказано по понятным причинам, так что приборы будут не из фамильного наследства когда-то живых родственников из человеческого прошлого Тэхена, а из «самой лучшей нержавеющей стали, никакому серебру не ровня!». — Теперь ты знаешь, в кого он такая заноза в заднице. Иногда я удивляюсь, почему они не сбежали куда-то вдвоем и почему Тэхен предпочел остаться именно со мной.       — Думаю, у него были причины, — миролюбиво предполагает Чонгук и подходит к хену. Тот отставляет бутылку в сторону и притворяется, что все так и было.       — Что же, — Юнги-хен обнимает его со спины, ставя подбородок на плечо. От него чуть пахнет алкоголем. Чонгук хочет его поцеловать до покалывания в губах. — Добро пожаловать в семью, Чонгук. Будь уверен, своим очарованием ты покорил их всех, — смеётся хен ему в шею. У Чонгука бегут мурашки. Он все-таки целует хена прямо в губы — тот удивленно выдыхает прямо в поцелуй.       Представляться многочисленным братьям своего молодого человека оказалось страшнее, чем если бы это были предполагаемые родители. Но у его вампира-хена их нет по определению (тогда его «отцом» можно было бы считать Хосока, которого Чонгук наконец увидел воочию сегодня).       Ну ничего, Чонгук оставит это на Юнги.

***

      … Едят, вопреки логике, все. Чонгук услужливо подкладывает салат и передаёт хлеб всем желающим, пока Тэхен разливает вино и сок. Юнги успокаивающе гладит Чонгука по коленке под длинной скатертью и помогает, насколько может дотянуться.       — Ну, за встречу! — произносит тост Тэхен, убедившись, что все бокалы наполнены, и встав у своего места.       — И за знакомство, конечно же! — слова Хосока тонут в переливчатом звоне бокалов — ради такого случая Тэхен притащил лучшие, которые у него только были.       Ужин идёт своим чередом — в перерывах между закусками и горячим Чонгук отвечает на вопросы о том, как они с Юнги-хеном познакомились («Я сидел в библиотеке и увидел, как он сидит на козырьке прямо под окнами. Оказалось, он уже не первую неделю наблюдал так за мной. Оказалось, что я был единственным, кто вообще мог его видеть. Я до сих пор не знаю, как он это сделал»), как Тэхен принял его («Я до сих пор пугаюсь его появлений — ещё ни разу он не встречал меня с порога»), как ему дом («Долго запинался о ногу медного рыцаря в коридоре, все пальцы отбил. Тэхен его потом все-таки пододвинул. Наверняка с подачи Юнги-хена»). В свою очередь вампирское семейство, почуяв в Чонгуке «своего», не иначе, поведывает ему историю о появлении и «интересной» природе Ким Сокджина — он давний «сердечный друг» Намджуна, который в вампира его не обратил, но бессмертие, путем долгих бюрократических проволочек и личного вмешательства — было необходимо заверение на крови, даровал. Так что Сокджин, пусть и человек, но с вампирской общиной доживает уже третий свой век.       — Мы познакомились на балу в восемнадцатом веке, — пускается в воспоминания Сокджин, делая глоток вина из своего бокала. — Уж и не помню, у кого… Ты помнишь, Намджун?.. Я что-то запамятовал.       — Это вино так влияет на него, — снисходительно объясняет Намджун всем вполголоса. — Это было в Англии, кажется, один из приёмов у Анны Стюарт.       — Да-а, верно, как я мог забыть… — Сокджин коротко икает. — Так вот…       Чонгук усмехается, приваливаясь к плечу Юнги-хена. Так почему-то чувствуется правильнее всего.       … Когда дом наконец снова привычно тих и безжизнен, Чонгук, обнимая Юнги-хена всеми конечностями — под одеялом становится не то что тепло, даже жарко, вдруг тихо спрашивает:       — А ты… даровал бы мне бессмертие, Юнги-хен?       Тот разворачивается в его объятиях и, уткнувшись в чужую голую грудь, невнятно бормочет бессвязное «для тебя — все что угодно, Чонгукки, но давай спать, люблю тебя, добрых снов». Чонгук говорит ответное «и я люблю тебя, Юнги-хен» проваливается в долгожданный сон с улыбкой на лице.       … Через неделю Тэхен, пробивший талон на «кровный союз двух лиц; свод три, раздел два — вампиры и люди», зевая, ворчит, что ещё одну очередь из кучи «вонючих оборотней» он не выдержит. Но смиренно сидит рядом с Чонгуком и Юнги, не прекращая зевать и морщиться на их «сопливые воркования, фу, прекратите».