Связанный клятвой

Пусть льется эта песня дождем праведным, головы чужие освещая и направляя в нужное русло. А капли будут биться, головы же чужие — разбиваться по собственному желанию. Самоотдаче и перфекционизму, дробящему почти от непринятия недостатков. Джисон же мечтает, чтобы солнце взошло и иссушило проклятый яд, разом на всех распылившийся. Попавший под него, ещё с непривычки и неосторожности, однажды спекся заживо, а после кожу снимал, как кожуру. Менялся, словно змея. Зрелище не из приятных, не жуткое — интересное. Слой за слоем. Рассыпался на глазах, превращаясь в отвратительный труп с живыми глазами. Вкусными и видящими остатки прекрасного, пока другие замирают при виде мерзкого, называя то искусством и воплощением мощи людской. Он ненавидит дождь хуже приставучих незнакомцев и, что ещё хуже, боится до потери пульса этого дьявольского метеорологического явления. Грустной детской истории, связанной с этим страхом, не будет, ровно как и травмы, взросшей на событиях. Джисон в детстве был сам за себя. Сейчас тоже. Родители оставили его в восемь лет, покинув страну в целях проведения вербовки иностранных агентов. Оставили на бабушку, которая почти не выходила за пределы их мелкого дома, часто закрываясь в шкафу и шепча мотивы из незамысловатых песенок. Она страдала деменцией. Поначалу привыкнуть было сложно. Часто оставался в гостях у неприветливых людей и сцепливал зубы на каждую придирку, позже — обустроился и привык к этой сумасшедшей, поющей под шум дождя. Четыре года назад она отошла в мир иной, а из шкафа до сих пор доносится ее тихий голос. Джисон просто боится дождя с рождения, всем естеством теряясь перед разрушительной силой в больших размерах. Зонтик с собой носит каждый день, кожу намазывая жирными кремами, дабы влага скатывалась, как с гуся. В безопасности. Всегда. Но что-то перманентно душит и колет под сердцем, когда из раза в раз дрейфит перед отражением, не мужась признаться в слабостях и принять законное поражение. Или все же он борется, ожидая, чтобы решающий удар нанести? Да скорее сам себя разрушит, нежели дождь, совсем безобидный и нежно ласкающий души притяженные, земные. Недалёкие от простоты. Вода окисляет всё, чего касается. Так же и лицо его утреннее кислым и брезгливым становится, после умывания. После осознания цикличности жизни и порочного круга, который выпускать из себя не спешит — затягивает и вешает ярлык комфорта, давно перешедшего в самоубийство. Джисон. Джисон. Джисон. Чужой голос оглушает и присесть заставляет на пол. Комната будто дребезжит от демонического гула, вращается вокруг своей оси и скачет, как мячик. Катаклизмы самообладание отрывают, по кусочку заглатывая в пасть отчаяния. Ему лишь остаётся ухватиться за бортик ванны и до бликов зажмурить глаза, мечтая и молясь, чтобы пытка поскорее закончилась. Это сон. Ужасный кошмар, который конец имеет, а он ещё пишет свою историю. Никакого предсмертного экшена. Эта история ещё будет записана в увековеченные манускрипты сотворения нового мира: без лжи в глаза и яда в лёгких. Он постарается и найдет выход. Спасет тех, кто не стал ему дорог за последнее время, тех, кого ненавидит и презирает. Спасет себя. Слышать и ощущать — это одно, а вот увидеть воочию и запомнить на всю жизнь, по углам озираясь — хуже смерти мучительной. Зеркало разбивается от нечеловеческого удара. Осколки не падают — врезаются ему в громко стучащее сердце и шаг за шагом доводят до остановки дыхания. Кажется, что бронхи скоро выплюнет от горящего костра беспокойства внутри: плывет и утекает здравый смысл. Шманает туда-сюда и набивает новые синяки на его теле, отвратительный монстр, живущий внутри. Шторка в ванной рвется от силы, с которой он хватается за нее в жажде спасения, а тело по инерции перегинается в чашу ванны, принимающей как родного ребенка. Он рядом. Дышит в лицо и что-то шепчет на известном только ему языке и вкладывает в Джисоновы руки острый нож, призывая к действию. Первый всхлип кладет начало развивающейся агонии в груди и конечностях, отнимающихся с каждой секундой раздумий. Давай. Едва металл касается разгоряченной кожи — вода ледяная хлестать из душевой лейки принимается, вздрогнуть заставляя и ошалело открыть глаза. Никого нет ни справа, но слева, ни впереди, ни сзади. Поджимая кровоточащие губы, Джисон уже разрывается на атомы, ощущая сильный тремор и отсутствие воздуха, чтоб его. Лёгкие сжались в высушенный лимон и щиплют. А монстр любопытно смотрит сверху, когтями осторожно касаясь потолка натяжного, чтобы добычу раньше времени не спугнуть. Я тут. Джисон срывается на крик, ощущая, как вязкая слизь капает с лица его убийцы, выжигает глаза. Жидкость в глазницах шипит и кипит, пузырьками стекая по щекам. Плачущий ангел, — монстр поет, плечи поглаживая и постепенно отклоняя спину назад — к воде ледяной, уже стоящей по грудь его. Захлебываясь в сумбуре, он молит о руке. Не помощи, а той, которая расправится быстрее и поспособствует освобождению. Смирясь, глотает лёд и застывает, словно статуя мраморная. Испещренное небо воет, пуская кровь северным сиянием — Джисона затапливает и вертит в калейдоскопе цветов. В конце концов он перестает ощущать происходящее, отдаваясь в цепи сюрреализма, по рукам и ногам связывающего. Монстр нависает сверху, паря параллельно и в душу проникая по сосудам — растягивая и сжимая, как вздумается, стоны чужие распробывая и смакуя. Сдайся. Джисон уже сдался. Уже открылся этой гадости и ждёт, когда препарировать начнут, органы изымая на продажу, как когда-то сделали с его мыслями и словами. Обесценили разом и впихнули в чужие руки. Он просит не тянуть. Просит о пощаде, но не прощении за свое любопытство и попытку узнать правду в этом кубе из полиэтилена. Джисон пробил пленку своей находчивостью, вот только за границей никто не ждал. Попросту все равно. Монстр замирает, тихо рыча и обнюхивая лицо, словно вспомнить хочет пережитое ими раньше, однако этого нет. Он отрицает слишком рьяно и отчаянно, что червяка сомнения в голове порождает, который разъест мозг на две половинки и жадно хлюпать будет, лакомясь и лелея момент. Ты меня помнишь. Ему кричать хочется, а получается ровным счётом ничего. Только фаланги пальцев двигаются, лёд кубчатый в ванне гоняя. Холод совсем не чувствуется, только: он, Хо, и мрак гниющего сожаления. *** Джисон открывает глаза, лёжа на спине в своей кровати, пока капли барабанят по открытому окну и скатываются на пол, образовывая кривую лужу. Кошмар. Обыкновенный страшный сон. Ему правда стоит радоваться тому, что вместо сонного паралича получил такой подарочек? Ужас все ещё сковывает конечности и озирнуться по сторонам донельзя мучительно. Больно в висках и вся постель потом, с лёгким запахом сирени и специй дурманящих, пропиталась. — Пиздец, — выдыхает хрипло и приподнимается на локтях, не замечая уже привычной фигуры рядом. Сам он плотно укрыт одеялом, а сверху — пледом. Лиловые теплые носки на ногах, до сна бывавшие голыми и заледенелыми. Слово забота не так отчужденно живёт в его сердце, зовёт за собой и увлекает, втягивая в густую пучину сладких событий. Ему повезло, что в паре две сладкоежки, неспособные насытиться никакими дозами. Склеивает двоих, как бы ни пытались разорваться. Карамель крепко держит, а соль делает лишь краше, придавая индивидуальности и неповторимости, которую забудешь ещё нескоро. Сон прокручивать не спешит, по картинкам кадрируя происходящее. На куски разбивая, чтобы просмотреть и вырвать тревожащее. Это — порождение психики. Плохо было бы упустить шанс на рефлексию и реабилитацию, начнущуюся сегодня в полдень с оплаченным Минхо психологом. Теплецо разгоняется по венам расслабляя все тело. Он улыбается и позволяет себе зарыться лицом в подушку, чтобы не испустить лишний звук в обволакивающей разум тишине. Но почему он боялся дождя? Самая любимая погода, столько воспоминаний приятных, переплетённых с ним. Почему? Вопросы на ноги ставят, дабы найти затерявшуюся частичку своей души, надолго покинувшей их милое лежбище. В коридорах квартиры затеряться как раз плюнуть, а в темноте — зацепиться за коробки с вещами или чрезмерно искусные вазы. Повредить ничего не хочется и наступать осторожно, на ощупь, нужно, под нос считая, чтобы чернота в конце не затянула. Словно в первый раз, тело сковывает ощущение лёгкости и трепета в подушечках пальцев, в дрожащих уголках губ и напряжённой спине. Впрочем, Минхо стоит с такой же напряжённой спиной, вглядываясь в бесконечный горизонт поля, за которым лес раскинулся — густой и волшебный, будто в Хогвартсе. Он руки в карманах пижамных штанов держит, а профиль точеный блистает в едва показывающемся свечении луны. Совершенное искусство, доставшееся Джисону за все пережитое горе, исцеление, насыщающее до границ, но хочется больше. Всегда мало, всегда недосягаемо близко и морозно в жаре касаний. Хочется спросить о чем тот задумался, впав в некий транс, благодаря которому не видит на периферии ничего. Знает, что не ответит, даже если допытываться со всей страстью, выпучив и хлопая наивными глазками. Минхо подобен кораблю на морской глади: держишь на ладошке — рядом, сделай пару шагов и осознай их ничтожность — далеко. Опровергает, куски склизкого сомнения сбрасывая и отлепливая от себя, в доверии к партнеру находясь. Первый залог здоровых отношений. Ему так сказали, он взаправду принял и молодец. Похвала всегда была приятным бонусом в проходящей и законченной работе. Шаги отнюдь не робкие делает в сторону дражайшего сокровища и осторожно за талию приобнимает, голову положив на плечо напряженное, гнушась спугнуть птичку свою певчую. — Не спится? — Ветер воет. Захотелось проверить закрыты ли окна, — руки ложатся поверх его ладоней, поглаживая и растирая так, что скоро между ними высокоамперный ток пройдет и вспыхнут как лампочки на ёлке новогодней. Джисон поддается на ласку, прижимаясь ближе и впитывая ощущение близости, необходимой всегда. Честно, понимает теперь наркоманов, зависимых от доз наслаждения и освобождения. Сам такой. — В спальне открыто. — Я закрывал, — лениво отвечает и зевает, не прикрываясь. Грудная клетка вперёд двигается, а мышцы на спине перекатываются. На мурашки пробирает. Джисон же настораживается, вспоминая, что сам бы не открыл, ибо тело чувствительно к холоду, да и болеть в отпуске не хочется. И так вырван был кровью и потом у отдела кадров, которые справляться сами не научились без помощи отдела бухгалтерии. А ведь он хотел связать жизнь с творчеством, погружаясь в прелесть и изящную готику: рисуя понятые лишь ему картины, расписывая стены в церковных подвалах, мечтать лёжа на траве и бегать по ещё не проснувшемуся городу, когда лишь птицы чирикать начинают. — Замёрз? — Минхо из объятий выбирается, ответ на вопрос зная: Хани продрог и гусиная кожа на руках тому подтверждение. Свет заливает комнату и частично коридоры. Плед быстро оказывается на плечах, но стоит ли признаться, что согреться можно утонув во внимании? — Без тебя всегда холодно. Они размениваются улыбками мимолётными, после садясь на барные стулья кухни, что нередко падают, когда, увлекшись процессом поцелуев неотрывных, приходится опору искать. Яркие чашки, переполненные водой проточной, нелепо гармонируют с пастельными тонами и прочей обстановкой. — Кадришь, Ха-н-ни? — ему и соблазнять не нужно, лишь глаза сощурить и прожечь насквозь — отдастся на месте и умолять о продолжении будет, упиваясь. Их ноги соприкасаются. Минхо водит по голени, вырисовывая буквы, иероглифы китайского языка, который на днях решился изучить, разбрасывая от бешенства листочки повсюду. Непросто ему, но он верит, что все получится. — Пройденный этап. Я цитирую факты, — пожалуй, слишком деловито отвечает, задрав подбородок вверх. Смеётся, сжимает руку в своих двух, замкнутых и согревшихся. — Выкрутился. — Всегда так делаю. Минхо кивает и отпивает из чашки, смачивая пересохшее горло. Ему снились кошмары. Снилось то, что мир разрушился на глазах: умирали женщины, дети, мужчины, старики, животные, сама природа в слезах скулила. Все в пепел превратилось, а в его ладонях был огонь и меч окровавленный от крови чьей-то отвратительно чистой и пахнущей сиренью, цветущей возле дома родного. Он породил хаос и управлял за ниточки дёргая слуг своих теневых, по углам притаившийся. Искал среди тысячи лиц одно, спасая душу свою через чужую незапятнанную страданиями людскими. Милый полег от меча, неуклюже упав наземь, пока с острия капала карамель густая. На языке стало горько и одно лишь воспеваемое имя звучало в стенах пустого дворца, ныне служащего регалией. — Кто такой Хо?