To conquer death, you only have to die

В этот раз его нарекают Джонатаном. Над ним не висит дамокловым мечом никакое пророчество, ему не снятся пугающие и непонятные сны, но он всё ещё помнит те дни, когда это было его частью, — та жизнь была такой медленной и тихой по сравнению с этой, и всё же ему не удаётся справиться с тоской по ней, даже если он и не жалеет о том, где находится сейчас (и особенно о том, что память всё ещё с ним). Он невольно сравнивает своих родителей — Кейт и Марию, Уильяма и Иосифа — ищет в новых знакомых черты своих друзей и учеников, следы Марии. Ищет Иуду. Сейчас он сам выглядит совсем по-другому — у него другой цвет и разрез глаз, другие черты лица, — и всё же он не сомневается, что узнает Иуду, как бы тот ни выглядел. Это то, что Отец пообещал ему, позволив перерождение в качестве сына человеческого, чтобы просто прожить жизнь, которой у него никогда не было. «Чтобы увидеть, за кого ты отдал прошлую» — язвительно добавляет в его голове голос Иуды. Иисус не обманывался тогда и не обманывается сейчас. Люди бывают жестоки, трусливы, вспыльчивы и грешны, но разве Отец не создал человека по Своему образу и подобию? Разве в конечном счёте любви и милосердия не больше? Мама — Кейт — хотела назвать его именем одного из Апостолов, рассказывает ему однажды отец. Он тогда в насмешку спросил, отчего бы не Иудой (Иисус в этот момент усмехается, отчасти, чтобы скрыть привычную боль, что в этом времени имя его прекрасного, смелого Иуды укоренилось синонимом предателя, отчасти искренне, от мысли, что самого Иуду в этом времени могли назвать Иисусом), мама обиделась и ушла с подругами на чтения какого-то почти неизвестного не то философа, не то поэта, а когда вернулась, уже точно знала, как назовёт сына. Позже, много позже, мама рассказывает, как посреди отвратительно срифмованных стихов тот бродяга, чьего имени она уже и не помнит, неожиданно звонко и страстно прочитал плач Давида о Сауле и Ионафане, и она вдруг поняла, какое имя даст сыну. Однажды Лиззи, его драгоценная младшая сестрёнка, притаскивает с улицы едва-едва открывшего глаза котёнка, которого собственноручно выхаживает ещё несколько недель, пока ветеринар не говорит ей, что она справилась и что котёнок точно выживет. Она плачет от счастья и, по-детски влюблённая в Криштиану, на португальский манер называет его Хесусом. Через четыре с небольшим года она плачет снова — надрывно и безутешно, потому что Хесус во время своей привычно безбашенной охоты на птиц не рассчитал силы и спрыгнул с крыши прямо на заострённое ограждение. Они всей семьёй кидаются в ветклинику в соседнем квартале, Лиззи заливает слезами всё ещё судорожно дёргающееся тельце Хесуса, но ветеринар только сочувствующе качает головой и предлагает лишь прекратить страдания — Лиззи так и не выпускает его из рук во время укола. «А ведь по человеческим меркам он как раз дожил до возраста Христа» — едва слышно бормочет он, заполняя бумаги, но Иисус слышит и дёргается. Той ночью ему впервые в этой жизни снится распятие, и на утро он видит на запястьях зажившие шрамы от гвоздей — выглядит, будто он тушил о них сигареты. Пользуясь обрушившейся прохладой, он таскает худи и кофты с длинными рукавами, а сам всё думает — это совпадение? Знак? Жертва, которую ему не придётся больше приносить? Ему так сильно нужен его Иуда. Его прекрасный, умный, верный Иуда, которого он обрёк на такую боль и такой страшный конец. Если бы он только смог его дождаться… Но если бы Иуда знал про воскрешение, то знал бы и про распятие — и тогда он ни за что не позволил бы Его замыслу свершиться. Иисус знал, что Иуда погиб, думая, что Иисус не простит его за предательство, но правда была в том, что это Иисус не мог простить за предательство самого себя.

***

Они встречаются — раньше, чем в прошлой жизни, но позже, чем, по мнению Иисуса, должны были бы. Он изучает искусство и обзаводится привычкой подписывать работы лишь первой буквой своего имени, а вместо проповедей ведёт блог, где пытается переосмыслить Новый Завет — или хоть как-то привести написанное за все эти века в соответствие с тем, что происходило на самом деле. А потом приятели тащат его на очередной прощальный концерт Deep Purple, и Иисус видит Иуду даже сквозь толпу. И да, он выглядит совсем по-другому, но именно эти губы целовал Иисус, эти волосы гладил, этим рукам отдавался. Иуда, беззвучно произносит он, и Иуда дёргается, тут же безошибочно находя его взглядом. Он всё такой же стремительный и решительный, рассекает толпу и целует Иисуса, не размениваясь на приветствия. В этом поцелуе быстро стирается горечь взаимного предательства, она сменяется сладостью прощения и обладания. До них никому нет дело, вся эта толпа — ничто, пока они держатся друг за друга, вновь обещая никогда не отпускать. — Как тебя зовут? — спрашивает Иисус, когда они выбираются на свежий воздух и, не расцепляя рук, идут в сторону дома, где снимает квартиру Иуда. — Дэвид. Иисус смеётся, до слёз, до невозможности восстановить дыхание и объясниться, потому что на лице Иуды уже видна обида, и он ничего не может с этим поделать. — Прости, прости, — бормочет Иисус, уткнувшись ему в плечо. — Я Джонатан. Тогда Иуда смеётся вместе с ним, и прошедшая мимо пожилая пара презрительно бросает что-то про наркоманов, но им плевать. — Я не буду называть тебя Джоном, — заявляет Иуда, когда они сворачивают в неприметный переулок. — Не хочу думать, будто сплю с Иоанном, ни в жизни. — Ты можешь звать меня Джеем, если хочешь, — пожимает плечами Иисус, про себя усмехаясь над показной неприязнью к Иоанну, который был для Иуды таким же верным другом, как и Мария, как бы Иуда это ни отрицал. — Я постоянно пользуюсь этим сокращением. — Хитро, хитро. Стой, так это был твой блог с пересказами Евангелие? Идиот, я должен был догадаться. Я мог найти тебя ещё год назад. — Разве главное не то, что мы в итоге нашли друг друга? — Сейчас, когда они наконец вместе, все эти годы порознь не значат уже ничего. — Какое твоё второе имя? Иуда улыбается, ну, как Иуда, когда самодовольно отвечает: — Джуд. — Шутишь. — С чего бы? Матушка уверяет, что меня зачали под «Гаттаку», и что Джуд Лоу был её первой любовью. — Поверить не могу, — качает головой Иисус, пока Иуда возится с ключами. — Итак, Джуд и Джей? — Звучит как название дурацкого кулинарного шоу. — Почему у меня такое чувство, что ты обожаешь дурацкие кулинарные шоу? Вместо ответа Иуда наконец затаскивает Иисуса в свою квартиру и снова целует, прижимая к захлопнувшейся двери и поглаживая запястья. Иисус не видит, но почему-то уверен, что на них больше нет следов.