Liebe Uber Leben

Ида со страхом смотрела на двух изрядно выпивших мужчин, которые медленно приближались к ней по бокам. Боковым зрением она видела фон Оберштейна, сидевшего у окна в кресле со стаканом коньяка в руке и со спокойствием наблюдавшим за происходящим. Ей не верилось, что он готов позволить этому свершиться. Ида знала, фон Оберштейн любил экспериментировать, и особенно с ней, но вот что он точно не любил, так это делиться, и особенно ею. Поэтому она просто не представляла, как он мог отдать ее на растерзание этим двум офицерам, как может позволить им тронуть ее хотя бы пальцем. Ей казалось, что он не даст ее никому даже под страхом смерти, даже если Гитлер лично приедет и потребует отдать ее ему. Но сейчас он спокойно сидел в кресле, пил коньяк, и по его лицу она понимала, что жестоко ошиблась в своих суждениях. Эти двое приехали с какой-то проверкой в лагерь, и после того, как они провели тяжелый день за проверкой многочисленных документов, осмотром бараков и крематория, им воздалось за их труды — им был устроен вечер отдыха самим лагерфюрером. Ида видела, как кухарка таскала в гостиную еду и выпивку, только и успевая мыть тарелки, слышала, как из комнаты шумит веселая музыка и доносится раскатистый пьяный смех, но не представляла, что она станет кульминационным завершением этого вечера. В какой-то момент Генрих просто выловил ее в коридоре, затолкнул в гостиную, заперев за собой дверь на ключ, и выставил перед двумя немецкими офицерами, а сам отсел подальше в кресло и принялся наблюдать. Оказавшись между двумя мужчинами в уродливой мышиного цвета форма, Ида по-настоящему испугалась, что он решил отдать ее другим, что она ему надоела и он потерял интерес к ней. Она знала, что с ним ей ничего не грозит — он помешан на ней настолько, что может вытворить с ней все, но не убить, — но сейчас засомневалась в этом. Все время он прятал ее ото всех, как какое-то сокровище, а теперь просто швырнул на растерзание этим двум офицерам, которые были даже ниже него по званию. Или же это была проверка для нее? Неужели он решил узнать, посмеет ли она отдать себя кому-то другому, кроме него? Позволит ли поиметь себя двум уродам только ему назло? Или же проверка для самого себя: насколько далеко он позволит ей зайти? Она долго не давалась ему, постоянно, даже до сих пор оказывала сопротивление, так неужели он ждёт от нее такой же непокорности и с ними? Или же хочет посмотреть, как она, сломленная и с осознанием брошенности, покорно отдаст себя им, поэтому глядит на нее с абсолютным безразличием? Что этот больной ублюдок хочет от нее?! Пока она предавалась отчаянным размышлениям, один из офицеров расстегнул ее платье, спустил его с нее и стал мять неистово ее грудь через тонкую ткань комбинации. Второй, схватив за волосы и оттянув голову назад, целовал в шею. Ей хотелось кричать от отвращения к себе, хотелось взмолиться и попросить Генриха прекратить это, хотелось оттолкнуть мужчин и сбежать отсюда куда подальше, но проклятая гордость не позволяла сделать ничего из этого. К тому же, она знала, что именно она — любимая игрушка фон Оберштейна, а потому он так просто не отдаст ее другим. Во всяком случае, ей до сих пор хотелось верить в это. — Говоришь, раньше была певицей? Красотка, — тем временем проговорил тот, что увлеченно мял ее грудь и иногда пощипывал за соски. — Даже и не скажешь, что еврейка. — Наверное, только на четверть, — усмехнулся второй, оставив засос на ее шее. — Или даже меньше. Еврейки не бывают такими хорошенькими. — Хочется поскорее посмотреть, чем же она отличается от немок, — первый опустил лямку комбинации вниз и оголил одну грудь. Оценив взглядом, снова шлепнул по ней и, увидев как Ида судорожно вздохнула, усмехнулся. — Немки — кровь с молоком, а эта — кожа да кости. Ида, задетая этим замечанием, лишь зло зыркнула на этого самодовольного откормленного на государственных харчах болвана, но смолчала. В былые времена у нее была роскошная фигура, о которой она сейчас с грустью вспомнила и от которой остался лишь жалкий след — и это еще благодаря тому, что она жила на обеспечении фон Оберштейна. Она бы посмотрела на тех немок, которых продержали хотя бы месяц на лагерном пайке. — Ничего, — произнес второй, проведя языком по ее шее, чем сорвал тихий вздох с губ Берг, — эта тоже ничего. — Да, главное, чтоб в этом деле была хороша… Она ведь хороша, а? — немец с ухмылкой оглянулся на Генриха и, не дожидаясь от него ответа, ответил сам: — Иначе ты бы не стал ее держать. Наконец комбинация упала к ее ногам, и Ида поняла, что скоро начнётся самое страшное. Ее уложили на уже хорошо знакомый дубовый письменный стол и прижали к столешнице, мужские руки нагло ощупывали ее везде, а Генрих продолжал отрешенно смотреть за происходящим, будто сидел в кинотеатре и наблюдал за очередной кинокартиной, а не за вполне реальными событиями. Ни единой эмоции невозможно было прочитать на его лице. Девушка же не оказывала никакого сопротивления, надеясь, что все-таки достучится тем самым до совести фон Оберштейна. Она понимала, что он ждёт ее просьбы, ее капитуляции, иначе он не станет ей помогать. С самого начала их отношения были построены на их желании не подчиняться, но подчинить себе другого, и фон Оберштейн явно собирался продолжать играть по правилам этой старой игры. Но неужели он настолько принципиален, что даст каким-то двум офицерам ниже его по званию поиметь ее, даже если она не попросит его вмешаться? Неужели после всего она так мало значит для него? Офицеры тем временем не останавливались, продолжая вовсю лапать ее. Присутствие третьего их совершенно не смущало — наоборот, их все устраивало, они весело комментировали почти каждое свое действие для него и, возможно, ждали, что он тоже присоединится. — Смотри-ка, — усмехнулся один из офицеров, запустив сразу два пальца внутрь нее. — А внутри ничем и не отличается! Он задвигал толстыми пальцами туда-сюда, вводя и выводя их из нее, и зажмурившись Ида с силой закусила губу до крови, чтобы не закричать. Ей было стыдно, что собственное тело подводит ее, реагируя на эти мучительные ласки — она чувствовала, как между ног стало влажно настолько, что мужские пальцы легче заскользили внутри. Сцепив зубы, Ида бросила взгляд на Генриха — он все еще отрешенно наблюдал за происходящим. Она надеялась, что если позволит им так обращаться с собой, то фон Оберштейн не выдержит и вырвет ее из цепких лап однопартийцев. Но, судя по его безэмоциональному взгляду, это был еще не предел — чтобы завладеть его вниманием, ей нужно пасть еще больше, еще ниже. Неожиданно второй ухватил ее за запястья и завел ей руки за голову. Он давил ей на запястья, и чтобы не дать ему сломать ей руки, Иде пришлось выгнуться. Она пропустила момент, когда офицер спустил брюки, но зато невольно увидела перед собой маленький, но привставший толстый член, покрытый у основания порослью русых волос. С хохотом он водил им ей по лицу, тыча то в нос, то в рот, а она жмурилась и пыталась отвернуться, никак не пытаясь скрыть свое отвращение. В то же время второй офицер успел полностью раздеться и терся членом у нее между ног, а чтобы не ерзала, он одной рукой придавливал ее живот к столу. Ида отчаянно сжимала колени, надеясь сомкнуть их вместе, но тучная фигура офицера не позволяла ей этого сделать, а ее усилия явно не доставляли ему никакого вреда. — Ну-ка, открывай рот, — проговорил тот, что возвышался над ее головой. — И будь с ним поласковее! Обещаю, тебе понравится. Снова повернув голову вбок, Ида встретилась взглядом с Генрихом, который сидел почти напротив нее и потягивал коньяк. И хоть внешне он казался до ужаса равнодушным и невозмутимым, она надеялась, что это совершено не так. Его глаза превратились в два кубика льда, в бушующее во время шторма море, в два яростных зрачка, заполненных злостью. Она знала, что внутри него — буря, и эта буря скоро накроет их всех. «Пощади», — одним взглядом попросила она, полностью капитулируя. Она согласна была на поражение в этой неравной битве характеров и выдержки, согласна была молча признать свою никчемность и полную зависимость от него, согласна на что угодно, лишь бы он прекратил происходящее. Она готова отдаться ему и его изощренным выдумкам, граничащим с пытками, готова выполнить все, что он пожелает, готова стать покладистой и послушной, лишь бы он не отдал ее этим немцам. Отвернувшись и зажмурив глаза, Ида приготовилась, что в нее сейчас впихнут член, а второй окажется у нее во рту, но услышала выстрел, а затем и второй. Спустя несколько секунд, когда все стихло, а ее так никто и не тронул, она несмело приоткрыла глаза. Офицеры больше не возвышались над ней — один с дыркой посреди лба лежал на полу, нелепо раскинув руки, и вокруг его головы растекалась лужица крови. Второй лежал рядом на столе, привалившись к ней боком и заливая кровью столешницу — видимо, пуля попала куда-то в спину и прошла в грудь, потому что голова его была цела, а кровь сочилась из-под тела. Глаза его хоть и были закрыты, но все равно жутко было увидеть его перед собой. Собственного испуганного вскрика Ида не услышала. — Ты хотела пощады? — прошипел фон Оберштейн, склонившись над нею. — Так получи. Он ухватил ее ноги за лодыжки и закинул одну ее ногу вверх, уложив к себе на плечо. Она даже не успела вскрикнуть от боли в мышцах, как почувствовала, что ее промежности касается его теплая и очень возбужденная плоть, а уже через мгновение Генрих оказался внутри нее. Берг судорожно вздохнула, плотно сжав губы, но не проронила ни звука. — Смотри, — шипел он, принявшись двигаться в ней, — смотри на них! Из-за того, что она хотела закрыть глаза и попытаться забыть о том, что у нее под боком лежит остывающий труп, Генрих отвесил ей пощечину, а затем одной рукой ухватил ее за подбородок и, сжав, повернул в сторону своего бывшего сослуживца. Вместо этого Берг, скосив глаза, смотрела прямо на него — ей хотелось взглянуть на человека, который испытывал животное возбуждение от убийств и вида крови, который мог застрелить человека, а через пару секунд приняться трахаться, при этом не смущаясь вида лежащего перед ним трупа. Но на лице его не было ничего, кроме привычного безэмоционального выражения, и только лишь по одним его глазам она могла догадаться о его настроении. Ида поняла, что он зол на нее, что он в настоящей ярости — она позволила ему так далеко зайти, она почти дала им себя поиметь, едва ли оказав сопротивление. Из-за их упрямства ему теперь придется придумывать, почему в его кабинете оказались два застреленных и раздетых офицера, а ей — оттирать засохшую кровь с ковра. — Ты хотела дать им трахнуть тебя? — он еще сильнее сжал пальцы на ее челюсти. — Думала, что я дам это сделать? Она несмело кивнула, зажмурив глаза. У нее не было причин утаивать от него правду. — Ты моя и только моя, — шипел фон Оберштейн, склонившись над ней. — Я убью любого, кто попробует встать у меня на пути. Любовь превыше жизни! Ида, услышав его слова, задумалась о том, относится ли это и к ней. Будет ли любовь — если это вообще можно назвать любовью — к ней превыше ее жизни? На что он еще способен? Все его проявления этой самой любви — это синяки, царапины, засосы на ее теле. Она догадывалась, что однажды он не сдержится, ударит чуть сильнее или забудет вытащить патроны из пистолета, которым он будет угрожать ей, и ее мучения на том закончатся навсегда. Он собственноручно лишит ее этой жизни — так превыше ли ее любовь? Ида, почувствовав, как он задел что-то внутри ее, но задел настолько приятно, что она не удержалась и тихо простонала, закусив нижнюю губу. Даже в такие минуты тело предавало ее, отдаваясь наслаждениям, а разум уступал приятным ощущениям. Чувствуя, как внизу все скручивает какой-то сладкой истомой, Берг случайно повернула голову чуть вбок и вновь увидела перед собой лицо убитого. Вот только через секунду он внезапно открыл глаза и тихо захрипел, и изо рта у него полилась кровь. Закричав, Ида в ужасе дернулась вперед, подавшись в объятия Генриха, обхватила его руками. Он же застыл, напряженно глядя на зашевелившегося перед ним человека, которого, как он полагал, убил. Непроизвольно одной рукой он приобнял девушку, прижав ее, испуганно дрожащую, к себе. Офицер чуть дернулся и попытался пошевелить рукой, но сохранявший хладнокровие Генрих оказался быстрее — он молча достал пистолет из кобуры и, прицелившись точно в голову, пристрелил его. Офицер дернулся и навсегда замер, застыв в луже растекающейся крови. Поморщившись в отвращении, фон Оберштейн рукой с силой толкнул тело и тем самым скинул его на пол — тот упал под стол, нелепо раскинув руки. Ида же продолжала прижиматься к фон Оберштейну, уткнувшись лицом в его рубашку. Открывать глаза или смотреть на пол она боялась. Ее все еще трясло после увиденного и услышанного, но теперь ей было еще страшно и потому, что она слышала, как спокойно и мерно бьется сердце в груди у Генриха после этого выстрела. Убрав пистолет в кобуру, мужчина вновь обратил свое внимание к Иде. Он даже не сразу осознал, что все еще был в ней — так и замер, войдя в нее чуть больше, чем наполовину. Ему неожиданно понравилось, как близко они оказались друг от друга, как она в испуге льнет к нему, инстинктивно ища защиты, как вздрагивает в его руках, как коленями непроизвольно с силой сжимает его торс. Почти ласково погладив рукой по плечу, он обхватил руками ее лицо и вынудил посмотреть на себя. — Теперь точно только моя, — усмехнулся Генрих и, наклонив голову, чувственно поцеловал ее. Не разрывая поцелуй, он вновь начал двигать бедрами, все больше и больше наращивая темп. Ему нравилось, как она испуганно трепещет, как ее мышцы сокращаются и от этого она сжимается изнутри, как она, которая обычно подавляла любые звуки, теперь постанывает ему в губы. Сильный оргазм накрыл фон Оберштейна в тот момент, когда он мельком взглянул на окровавленный труп, случайно представив Иду на его месте, и одновременно толкнулся глубоко в нее, почти до самого предела. Берг вскрикнула, сжала его мышцами и обмякла в его руках, продолжая получать удовольствие, которого ей совершенно не хотелось. Он вышел из нее, еще пару секунд посмотрел на нее задумчиво, оправляя брюки, пригладил ее непослушные кудри ладонью, но быстро отвернулся. Затем обвел взглядом кабинет с трупами на полу, с сидящей на углу стола девушкой, отошел, сел обратно в свое любимое кресло. Ида же осталась сидеть на столе, застенчиво скрестив ноги и прикрыв грудь руками. Закрыв глаза руками, он расхохотался. Дико, громко, безумно.