Опережая мысли

Они не находят в доме ничего, но он всё равно выглядит странно. Укрытый от посторонних глаз, в тени деревьев рядом с рекой. Стёкла на месте, фундамент обшарпанный, но петли на всех дверях целы, нетронуты дверные ручки с замками. Первая мысль Эйдена — кто-то здесь живёт, но внутри дом оказывается разграбленным и заброшенным. Никаких признаков того, что здесь мог бы жить какой-то человек или, тем более, семья. Эйден проводит пальцем по книжной полке, прибитой к стене в прихожей — на нём остаётся плотный слой пыли, которую здесь никто давным-давно не стирал. Он оборачивается на Хакона, тот стоит в дверях, осматривается вокруг. Они встречаются взглядами, и Эйден понимает, что их мысли сходятся.         Это идеальная временная стоянка.        Они проверяют первый и второй этажи на присутствие заражённых, выглядывают в окна. Комнаты на втором этаже три: ванная и две спальни. Одна детская и вторая, похоже, родительская. Значит, всё-таки, здесь жила семья. Эйден смотрит на плазменный телевизор, пульт у подушки на кровати, оставленную рядом открытую книгу, перевёрнутую страницами вниз. Так и не подумаешь сразу, что это место когда-то могли покидать в спешке, все тумбочки закрыты, вещи лежат на своих местах в живом беспорядке. В отличие от кухни, которая предстаёт хаосом открытых дверок и пустых банок.        Хакон выруливает из-за двери детской комнаты, облокачивается на косяк, в руках у него игрушка-пищалка в виде жирафа. Он пару раз сжимает ладонь с непроницаемым выражением лица, и от стен отскакивает гулкий в тишине писк. Эйден не знает, от чего он улыбается, слабо фыркая себе под нос. Возможно, больше автоматически, или же он сам в глубине души хотел найти причину для улыбки, а она нашла его. Как удобно.        Хакон улыбается уголком губ, чешет сильно заросшую щетиной щёку и кидает игрушечного жирафа вглубь детской комнаты.        С Хаконом всё становится проще. Они делят обязанности, быстрее обыскивают дома на наличие важных вещей, сторожат сон друг друга. Сложнее тоже становится. Эйден постоянно оборачивается, со странным беспокойством выискивая знакомый силуэт, чаще тянется к рации, одёргивая себя в последний момент. Путешествовать с кем-то он не привык, но и оставаться в городе, погрязшем в заражённых и браконьерах — тоже удовольствие такое себе. Несмотря на достаточно короткий срок общения и скомканное знакомство, Хакон сразу находит с ним общий язык. Всё просто — ему хочется съебаться из города подальше, и зажить новой жизнью, а Эйдена там, в принципе, ничего не держало. И вот так, в совместном путешествии, проходит целый месяц, а они всё ещё не успели задолбать друг друга до смерти. Это достижение. По крайней мере, для Эйдена.        Они обходят периметр вокруг дома на ближайшие сто метров. Особо ничего не даст, конечно, но на время успокоить самих себя мнимым ощущением безопасности — уже как привычка.        Эйден слышит хруст ветки, оборачивается и замечает светлые заячьи уши в траве. Желудок предательски урчит, он нормально не ел уже сколько, почти полтора дня? Когда постоянно бегаешь, на адреналине, спасая свою жопу, не особо обращаешь внимание, что сжигаешь двойную порцию калорий, не думаешь о том, что хочешь есть. Ты думаешь только о том, чтобы выжить. Именно поэтому он не любит останавливаться во время длительных забегов — сразу появляется слишком много мыслей в голове, и все не по делу. Ты вспоминаешь, что человек, и что тебе тоже надо есть и спать. Сразу начинаешь прикидывать, сколько ты прошёл и сколько ещё нужно пройти, расстраиваешь самого себя, потому что ты даже не на середине. Замечаешь, что тишина угнетает.        Бежать — легче. Может, именно по этой причине из него когда-то вышел хороший пилигрим.         Он аккуратно открепляет лук от рюкзака за спиной, медленно присаживается, упирая колено в землю, и натягивает тетиву. Рука предательски трясётся, гудят неприятно мышцы. Эйден раздражённо шипит сквозь зубы, глубоко дышит носом, старается успокоиться. Чёртовы судороги. Как же не вовремя.         Не то чтобы это хоть когда-то было вовремя.         Он плотнее цепляет пальцами тетиву, отводит плечо, чувствует предательский укол под лопаткой и отпускает слишком рано. Заяц скрывается за кустами быстрее, чем Эйден успевает вытащить новую стрелу. Злобный рык разбивает тишину. Он раздражённо убирает лук обратно, злится, когда сразу не получается закрепить древко в петле, привязанной к замку рюкзака.         — Сука! Он слышит позади тихий хриплый смешок, чужие руки отталкивают его пальцы и закрепляют лук парой чётких движений. — Ничего, далеко не убежит. Где он, там и другие. Снова судороги? — Всё нормально, — отнекивается Эйден. — Серьёзно? А я рассчитывал, что сегодня побуду массажистом, — пытается пошутить Хакон. — Всё нормально! — чуть повышает тон Эйден непроизвольно. Хакон на мгновение застывает, а затем жмёт плечами и направляется к дому, кидает через плечо:  — Предложение всё ещё в силе, если передумаешь. Эйден переминается с ноги на ногу, запоздало чувствует укол вины, бесится с этого, а потом засовывает злость подальше. Он — рукожоп, и Хакон тут никаким боком не виноват. Эйдену бы уже научиться прикусывать язык вовремя и принимать чёртову помощь. Когда они доходят до дома, он успокаивается окончательно. Смотрит на Хакона, который глядит вперёд и тянется руками до молнии ветровки, расстёгивая её. Май выходит действительно благоприятным для путешествия, не очень ветреным, в меру дождливым и тёплым. Эйден вот ещё утром засунул ветровку в рюкзак, чем вызвал ответную реакцию: «Заболеешь — я тебе медовые компрессы делать не буду, так и знай». От воспоминания укол вины становится ощутимее, поэтому Эйден судорожно ищет лояльную тему для разговора. Не можешь извиниться — ищи компромисс. — Нашёл что-нибудь важное? — Могу сказать, что мы выиграли куш, малыш, — говорит ему Хакон с улыбкой. — Я нашёл свечи, и даже чистую одежду, представляешь? Пара маек, но всё же. Роскошь, подумать страшно. Ночуем сегодня, как короли. Надеюсь, матрас не скрипит. Эйден вдруг мученически стонет, зажмурившись на мгновение. — Бля, я тоже. Ты вертишься во сне, я этого не переживу. Хакон коротко смеётся, запрокинув голову, а потом обхватывает Эйдена за плечи, склоняется ниже. — Просто обними меня покрепче и проблема решена. Эйден закатывает глаза, с улыбкой скидывает чужую руку и идёт к крыльцу дома, кидая из-за плеча: — Помойся для начала, воняешь, как три дохлых прыгуна. — Эй, Эйден, — продолжает дразниться Хакон позади. — А ты большая ложка или маленькая? Это важно! В доме Эйден расчищает кухонный стол от осколков стекла, визуально прибирается, закрывая шкафчики ударом ноги. Без особой надежды проверяет полки и ничего не находит, какой сюрприз. Рядом с раковиной видит найденную Хаконом связку толстых парафиновых свечей. Много, им хватило бы даже на пару-тройку дней, а не на ночёвку. Эйден задумчиво размышляет над тем, чтобы немного задержаться здесь и дать им обоим передышку. Делает мысленную заметку спросить, что об этом думает Хакон. В ванной он впервые за целый месяц смотрит в зеркало. Отражение встречает его изображением немного осунувшегося, уставшего лица, достаточно густой щетиной и синяками под глазами. Чумазый и заёбанный, ну блеск. Нет, Эйден приблизительно понимал, что выглядит он не очень, хорошо выглядеть в сложившейся ситуации он просто не мог. Но не настолько же. Он вспоминает почти всегда чистое лицо Хакона, который, уже даже не думая, автоматически вытирает его платком время от времени. А потом почему-то в голову лезет картинка момента, когда Хакон, обернувшись на него в разговоре, вдруг поднимает руку и пальцем пару раз трёт его по щеке, упираясь костяшками под челюстью. Потом убирает ладонь, смотрит на палец, в шутку брезгливо морщится и вытирает его об ветровку. Эйден отмахивается от воспоминания и отводит взгляд от своего отражения. Ему срочно нужно помыться. В идеале и одежду постирать, хотя бы кофту и майку. Он достаёт из рюкзака кусок растительного мыла и роется в бельевом шкафу спальни, надеясь найти какие-нибудь старые тряпки. Эйден слышит, как внизу мягко открывается-закрывается входная дверь. На самых верхних полках обнаруживается покрытое пылью постельное бельё, старое, но чистое. Полотенец он не находит, поэтому берёт какую-то короткую наволочку, явно не для кровати за спиной, сойдёт. Мягкие шаги по лестнице заставляют его обернуться на проём двери. Хакон выглядит посвежевшим — это первое, что с разбега бросается в глаза. Потом уже более детально: чистая кожа, всклоченные мокрые волосы с отросшим андеркатом, незнакомая светлая чистая майка, непривычно открытый взгляду шрам на шее. — Если ты мне сейчас скажешь, что тут ещё и сменное бельё осталось, я начну думать, что мы умерли по пути и попали в рай. Потому что именно так, — он указывает пальцем на себя, расслабленно облокачивается спиной на стену. — О, именно так и ощущается грёбаный рай. Эйден слабо улыбается, скатывает наволочку подмышкой и трёт нос. Смотрит на свою руку с забитой под ногти грязью, представляет, как он, наверное, странно выглядит сейчас сопоставимо Хакону, который почти сияет в светлой одежде, подсвеченный солнечным светом из окна. Действительно, как какое-то божество. — Я впервые готов уверовать, — шутит Эйден, отвлекаясь, неопределённо машет рукой в сторону шкафа. — Сменное бельё и правда есть. Хакон открывает глаза, переводит их на Эйдена, но головы от стены не отрывает, забавно щурится. — У тебя вроде бы была бритва? — Опаска, — кивает Эйден. — Можешь взять в рюкзаке. Он уходит вниз, оставляя Хакона, и с интересом думает о том, что ещё никогда не видел его гладковыбритым. При первой встрече, ещё в городе, Эйдена посмешила его странная фигурная бородка. Ничего, все умерли, но главное, что барберы* остались в живых. Вне города о стрижке думать было особо некогда, да и пока он бежит, не замечает, как у Хакона вся челюсть зарастает тёмными волосками. А когда замечает и присматривается, то делает вывод, что ему идёт. Эйден спускается по выложенной деревянной тропинке к причалу с лодкой. Тишина, шум ветра и пение птиц. Наверное, ещё до тотальной разрухи это место действительно было для кого-то уголком рая. Эйден вдруг задумывается, что именно в таком месте он и хотел бы когда-нибудь осесть и провести остаток своей жизни. А потом, когда поймёт, что совсем уже слаб и не может позаботиться о себе, возьмёт пистолет и застрелится. Пожить спокойной жизнью хоть немного и уйти на своих условиях — неплохой вариант для мира, в котором они живут. И не самый плохой вариант отдать концы. Эйден моется с наслаждением, не обращая внимания на холодную воду, кусающую бока, ноги тонут в маленьких камешках на дне, он сжимает пальцы — почти что массаж. Вся грязь смывается с тела, и он задерживает дыхание, ныряя под воду с головой. На обратном пути ноги ватные, чистая майка на теле ощущается почти чужеродно. Он вешает постиранную одежду на бельевую верёвку перед крыльцом, рядом с одеждой Хакона. Сейчас, для полного счастья, не хватает только плотного горячего ужина и крепкого сна. Часов так на десять! Но Эйден напоминает себе, что богу давно наплевать на людей, а если это не рай, то в любом случае не всё может идти гладко. Он одёргивает себя, пытается собраться. Развезло, как пацана, просто от тёплой постели и чистой одежды. Он поджимает губы — его становится слишком легко выбить из равновесия. Плохо. В гостиной дома он находит Хакона, гладковыбритого, непривычного до усрачки. Он стоит рядом с полкой, на которой лежат старые диски с фильмами, останавливается на каком-то из них, вытаскивает и показывает Эйдену. — Один из моих любимых, — говорит он. Эйден подходит ближе, разглядывает обложку, смотрит на него. — Фильмы про паркур, — приподнимает бровь. — Серьёзно? Хакон жмёт плечами, а потом качает головой, вдруг затевая в спор. — Не важна обложка, важно содержимое за ней. Сюжет же шикарный! И главный герой — классный мужик. Тебе бы поучиться у него паре прыжков. Эйден осознаёт, что он узнаёт Хакона в пределах их временного ночлега лучше, чем сделал это за месяц их путешествия. Они обсуждают кино, пока едят немногие оставшиеся припасы. Чуть позже Хакон поднимается на второй этаж, будто что-то вспомнив, и возвращается с настолкой. Они почти три часа играют в ебучую Монополию, болтают про проделанный путь, заговаривают за Вашингтон. — Интересно, прав ли твой информатор насчёт Порт-Анджелеса, — задумчиво говорит Хакон, подпирая щёку рукой, переставляет фигурку на полях. Эйден мычит под нос, не находит, что сказать. На самом деле, он просто не знает. Поэтому говорит: — Вот придём и узнаем. Информация о том, что в Порт-Анджелесе есть поселение с достаточно прочной обороной, доходила до ушей Эйдена не раз, но чтобы встретить человека оттуда, или побывать самому — нет. Поэтому приходиться просто положиться на удачу. Другого плана у них всё равно нет. А если что пойдёт не так, они разберутся. Эйден ловит себя на мысли, что частенько забывается и думает о себе и Хаконе неразделимо. Они найдут способ. Они преодолеют путь. У них всё получится. Они будут жить. «Они». А Хакон сам этого захочет? То есть, о чём он вообще думает? Почему Эйден так уверен, что стоит им дойти до жилого города, Хакон просто не пропадёт с радара? Что его задержит? И почему вообще он должен задержаться? Сложных мыслей оказывается слишком много. Эту игру Эйден проигрывает. Когда уже вечереет, Хакон зажигает пару свечей, пока Эйден старым ржавым ломом перекрывает входную дверь, после этого они поднимаются в спальню. В комнате он поводит плечами и трёт отдающие тупой ноющей болью запястья. Скорее всего, такая реакция на холодную воду. Чёрт бы подрал его суставы. Он оборачивается к Хакону, не уверенный, имеет ли право просить. Потом видит чужое самодовольное лицо и расслабляется. — Твоё предложение по массажу всё ещё в силе? — спрашивает он. — Я уж думал, ты не попросишь. Они перестилают постель, поднимая пыль в воздух, простыни хрустят. От количества чистых вещей вокруг уже становится просто стыдно. Такое вообще законно? Эйден сидит на кровати и долго думает над тем, снимать ему ботинки или нет, насколько это опрометчиво. Вдруг, ему понадобиться подниматься с кровати, чтобы в спешке убраться отсюда подальше? Место их ночёвки не выглядит опасным, тупые заражённые сюда вряд ли полезут, но всё же. Эйден чувствует, как матрас прогибается позади под чужим весом и оборачивается. Хакон скидывает кроссовки и с ногами валится на кровать, протяжно вздыхает. Потом оборачивается на него и выжидающе смотрит, глаза горят в полутьме от света свечи на прикроватной тумбочке. Эйден снова удивляется тому, что этому человеку уже давно перевалило за тридцатник. — Ну, принцесса, забирайтесь. Только помните, мои услуги не бесплатны. Эйден усмехается, всё-таки снимает ботинки и забирается на кровать, садится, подогнув под себя одну ногу. — Звучит двояко. Какого рода услуги предлагаете? — А я вообще мастер шуток с двойным дном, — он уклоняется от ответа, приподнимаясь, делает неопределённый жест рукой. — Переворачивайся. Эйден тупит мгновение, а потом неловко укладывается на живот. Он не успевает даже подумать, как чуть ниже ягодиц на него сверху приваливает тяжёлым весом. — Эээ, — настораживается он, приподнимается на локтях. — Хакон… — Расслабься ты, — Хакон кладёт руки ему на плечи, разминает. — Я не сделаю ничего, что могло бы быть неприятно. Эйдена это не очень сильно успокаивает. Он усилием воли старается расслабить натянутое струной тело, а когда удаётся это сделать — подступает уже вторая проблема. В дороге, убегая от монстров, особо не сбросишь напряжение. А в городе подкатить к мужику и не отхватить по рёбрам — это лотерея, на которую Эйдену было откровенно лень подписываться. Сейчас же складывается ощущение, будто всё накопленное минимум за полгода напряжение, наконец, выливается в конкретные реакции тела. И они Эйдена в данной ситуации совсем не радуют. Он, правда, пытается думать о чём-то отвлечённом, продумывает их маршрут, вспоминает, какие дороги в Вашингтоне помогут им сократить путь. Минут через десять получается взять себя в руки, через пятнадцать — окончательно успокоиться. Когда Хакон заканчивает, Эйден уже почти спит, разлепляет глаза, когда груз сверху неожиданно исчезает и он становится совсем лёгким, как пёрышко. Он уже порывается встать, как чувствует ладонь, укладывающую обратно. — Я первый на посту, отдыхай. — Если не проснусь, разбуди меня через два-три часа, поменяемся, — бормочет Эйден, проваливаясь в сон. — Хорошо, — Хакон обувается и подходит к окну, смотрит на него, подсвеченный лунным светом. — Спи, малыш. Когда Эйден просыпается, то первым делом понимает, что вокруг слишком светло, напрягается, живо сгоняя сон, садится на постели и настороженно оглядывается. За окном занимается рассвет. Он проспал минимум девять-десять часов. Замечая, что в комнате он один, прислушивается к звукам внизу и надевает ботинки. Эйден находит Хакона на кухне. Тот оборачивается, одетый уже в свой сухой чёрный свитер, волосы на голове вихрами топорщатся в разные стороны, щёки покрыты красными пятнами. На улице по утрам всё ещё морозно. Значит, он вернулся недавно. — С добрым утром, спящая красавица, — усмехается Хакон. Эйден неловко переминается в проёме, засовывает руку в задний карман джинс и чешет щетинистую щёку другой. — Почему ты меня не разбудил? — спрашивает сразу прямо. Эйден не любит подачки, но ещё больше он не любит, когда его кто-то жалеет. И сейчас особенно тяжело думать о том, что Хакон дал ему выспаться из грёбаной жалости, потому что он, чёрт возьми, действительно жалок, он размяк. И осознавать это посредством людей рядом таким образом — дерьмово. Раньше Эйден без чужой помощи встал бы ровно через два-три часа, как штык, независимо от того, насколько он устал. Как он может вести их через сотни километров разрушенного мира, наполненного заражёнными, если у него не получаются элементарные вещи? — Я хотел дать тебе выспаться, — пожимает плечами Хакон, будто это какая-то прописная истина, которой Эйден не понимает. Он действительно не понимает. — Хакон, давай договоримся, — вздыхает он, протирая лицо рукой. — Если мы с тобой временные напарники, то все обязанности делим поровну. Эйдену режет слух это «временные», слово ложится на язык, как лист сухой бумаги. Отвратительно. Неприятно. Хакон чувствует перемену атмосферы, но всё ещё не может уловить суть. — Ты просто был очень уставшим, и я дал тебе поспать, что такого-то? — Мне не нужна твоя жалость, — обрывает его Эйден. Хакон замирает, смотрит с непониманием, а потом что-то в его лице неуловимо меняется. — Серьёзно? — он упирается рукой в стол, удерживает взгляд напротив, пытается найти в нём ответ. — Ты думаешь, что это жалость? Эйден упрямо поджимает губы. Хакон вздыхает, прикрывает глаза, а после смотрит расстроено, устало. — Жалость и забота — разные вещи, Эйден. И все мои поступки по отношению к тебе не имеют никакого отношения к жалости. Они долгие пару минут смотрят друг на друга. Эйден старается переварить полученную информацию в голове, пытается ей поверить. Хочется подпустить, отпустить себя хоть немного, но привычное чувство «один против всех» не хочет расставаться с ним так легко. Эйден опускает взгляд в пол. Он слышит, как Хакон усмехается, как хлопает себя руками по бёдрам. — Шутка про запоздалый завтрак в постель теперь, наверное, не очень уместна, — отшучивается, пытаясь придать беседе прежний беззаботный акцент. Эйден поднимает взгляд, непонимающе хмурится. Хакон отходит, открывая вид на стойку, на которой лежит заячья тушка. У Эйдена теплеет в груди, он вздыхает, качая головой. Подходит ближе, забирает тушку и грозит Хакону пальцем: — Сейчас ты идёшь отдыхать, и чтобы я тебя минимум часов семь не видел. — Справедливости ради, я зайца из окна подметил, без шуток, — улыбается он, направляясь к двери. — Так что мне даже стараться не пришлось. — Я сделаю вид, что поверил тебе, — усмехается Эйден. — Кстати, ночью слышал крикуна, к западу отсюда. Вроде далеко, но, всё равно, будь осторожен. Эйден отвечает с неловкой запинкой. — Я тебя понял. Он свежует зайца, сидя на крыльце, а потом использует старый мангал у летней беседки для приготовления мяса. Ситуация прямиком из какого-то старого ситкома, название которого он уже и не вспомнит. От сравнения на губах появляется усмешка. Реальное барбекю, вот это дожил. Позже он снова обходит периметр вокруг дома, прихватив оружие. Бег чуть-чуть помогает проветрить голову и перестать загоняться. На крикуна он так и не натыкается. Когда он возвращается уже на закате, то замечает Хакона в гостиной. Тот сидит на диване, закинув ноги на кофейный столик, и читает какую-то книгу. Он поднимает взгляд и Эйден подмечает отсутствие ярко-выраженных синяков под глазами, которые были там ещё недавно. Значит, послушал, всё-таки. Хакон кидает какую-то невыразительную шутку, трёт заспанные глаза, собирая влагу со внутренних уголков, рассеяно мажет взглядом по строчкам. Заходящее за горизонт солнце всё решает за них, да и сами особо никуда не рвутся. Им нужен второй отсыпной, чтобы где-нибудь по дороге не споткнуться об собственные ноги в ненужной спешке и невнимательности. Мясо жёсткое и сухое, но на вкус всё равно, словно пища богов. После почти десятидневной кормёжки чем придётся — это идеально. Похоже, Хакон разделяет его мнение, так как со своей порцией управляется быстро, будто его кто-то гонит взашей. Потом ушло улыбается, вытирает руки о тряпку и в пару шагов подходит к тумбочке. Из-за открытой дверцы он достаёт бутылку виски и коротко болтает ею в воздухе. — У нас праздник? — спрашивает Эйден, проглотив последний кусок. — Каждый день — это день ёбаного апокалипсиса, малыш. Никому нет дела, бухаем мы по причине или без неё. Я хранил бутылку на особый случай — и он настал. Они так и не находят целых кружек или стаканов, поэтому пьют из одной бутылки по очереди. С каждым новым глотком, методично, развязывается задушевное, задевается прошлое. Эйден сидит на стуле напротив Хакона, тёмную кухню заливает жёлтым светом свечей, создавая уютный хрупкий круг из откровений. Их тени колышутся на стенах, но, впервые, от них не становится жутко. Хакон приподнимается на носках, качается на задних ножках стула, приглушённо рассказывает какую-то историю, а потом вдруг неаккуратно покачивается, чуть не навернувшись. Эйден автоматически тянет руку через стол, смеётся. Они переходят на диван гостиной, сидят в зеркальной позе, закинув ноги на деревянную поверхность кофейного столика. Хакон вдруг жмурится, жалуется, что зверски хочется покурить. Эйден хмельно улыбается и приносит пачку сигарет. «Наколдовывает её, как грёбаный джинн», если цитировать Хакона. Они прикуривают от свечи. Хакон затягивается, прикрыв глаза, пускает дым в потолок на длинном выдохе, а потом вдруг смотрит на него, щурится, будто не может навести фокус, промаргивается. — Давай поиграем? Эйден застывает с поднятой к губам сигаретой. — Эээ… во что? — Ну, а ты угадай. Выпивка, сигареты. Сейчас из-за угла вырулит Кирстен Данс в костюме чирлидерши и пазл сложится окончательно. — Мне больше нравилась Алисия Сильверстоун, — улыбается Эйден, обхватывая фильтр губами. — Хоть раз бы мне подыграл, гадёныш. Если Хакону что-то приспичило, ну вот прям сейчас, вот прям очень сильно, то отговорить его становится почти нереально. Поэтому уже через пару минут они играют в «Я никогда не…». Эйден чувствует себя подростком. — Я никогда… не блевал после похмелья, — говорит Хакон, протягивая бутылку. Эйден смотрит на него, руки остаются на месте. Хакон чертыхается себе под нос и отпивает, вытирает рот, спешно возмущается, проглатывая алкоголь. — Это нечестно! — У меня редко бывает похмелье, — улыбается Эйден, откидывая голову на спинку дивана. — Чёртов везунчик. Следует череда стандартных вопросов — про переломы, какие-то глупости. Эйден цепляется за чужой говор и в голове щёлкает. — Я никогда не учил иностранного языка. Хакон отпивает, замечая выжидающий взгляд, отвечает: — Мой родной язык — французский, я вырос в Фекане. — Так вот откуда эта кортавенькая буква «р», — бормочет с улыбкой Эйден, укладывает одну ногу на другую, расслабляется в позе ещё больше. Через какое-то время он хмелеет до уровня Хакона, волна авантюрного интереса подхватывает и его, поэтому говорит: — Я никогда не занимался сексом с двумя людьми сразу. Хакон задумчиво смотрит перед собой, жуёт губы, а потом, не глядя, тянется к бутылке в руках Эйдена. — И после какой из жён это было? — усмехается он, смотря на чуть влажные красные губы, смаргивает сигаретную дымку перед глазами. — Вторая и третья жёны, — Хакон неловко хрюкает смехом себе под нос. Теперь Эйден откровенно ржёт. — Это долго объяснять, — качает головой Хакон, поддерживает чужой смех. — Но да, было. Они половинят бутылку на двоих. Эйден радуется, что пьёт не на голодный желудок, иначе его развезло бы ещё с час назад, а отпускать зародившуюся атмосферу до жути не хотелось. Они ржут, запрокинув головы, непроизвольно подваливаются ближе друг к другу. Эйден чувствует тепло от чужого бока своим телом, вытирает лицо рукой и массирует саднящую от улыбок челюсть. Хакон причмокивает губами, тушит очередную сигарету об столик. Медленно разминает шею, до сих пор непривычно открытую в вырезе футболки. — Окей, — начинает, резко, будто на что-то решившись. — Я никогда не спал с мужчинами. Поворачивает голову и смотрит лихорадочно блестящими глазами. Эйден не отрывает взгляда, прибитый хмелем, тянется к бутылке в чужих руках и отпивает. Глоток получается чересчур гулким для тишины вокруг. Эйден давится, когда видит, как Хакон скашивает взгляд ниже, туда, где движется его кадык. — Серьёзно? — спрашивает, будто и правда не ожидал. — Ты так удивляешься, — ухмыляется Эйден, а потом замирает. — С этим ведь никаких проблем? — Нет-нет, порядок, просто, — Хакон неопределённо размахивает руками. — Я, типа, думал, что тебя секс не особо интересует. — Чё? Почему? — Ну, не знаю, сложилось такое впечатление. Ты ни разу ни о ком не говорил. — Это потому что девушек у меня не было, а про желание поёбывать мужиков не скажешь между строк в дружбанском разговоре, — фыркает он, пожав плечами. — Поверь мне, Хакон, я ничем не отличаюсь от простых смертных, которые хотят сбрасывать напряжение время от времени. Хакон, видимо, выделяет в разговоре главное для себя. — То есть, ты, типа, сверху? Эйден ведёт плечом. — Когда как, по обстоятельствам, зависит от желания партнёра, атмосферы. Тут сразу не скажешь. Он замечает, что атмосфера неуловимо меняется, когда Хакон поворачивается к нему корпусом, садится удобнее, неловко дёргает коленом и задевает бедро Эйдена. Что-то думает себе, подпирая голову рукой, расслабленный в приглушённом свете, осматривает его с ног до головы. Во взгляде играют смешанные в один клубок эмоции — все до одной Эйдену незнакомы. Следующими диалогами они играют на грани. — Знаешь, как по-французски будет «я тебя хочу?» — спрашивает Хакон, дёргая уголком губ. Эйден смотрит на этот чёртов рот, запоздало поднимает взгляд, удерживает и поддаётся на провокацию. — Я знаю пару матов на французском. Это намёк? — дразнится. — Только если ты этого хочешь. От прямого ответа наступает небольшой ступор. Эйден чувствует чужую руку на своём колене, от которой тепло разливается выше, по ноге. — Хакон… — Что? Момент идеальный. Хакон, в отличие от него, будто в своей стихии, хотя должно быть совершенно наоборот. Эйден качает головой. — Я не похож на Кирстен Данс. — Нет, ты скорее Нив Кэмпбелл. Или Роуз Макгоуэн, — улыбается Хакон, рука на колене сдвигается чуть выше, сжимаясь. — Особенно в том фильме, где она с ножичком в руках. Очень сексуально. — Да у тебя типаж. Он не замечает, как их лица оказываются ближе. Хакон жмёт плечами, вздыхает. Эйден почти чувствует этот выдох кожей ключиц. — Что сказать, мне нравятся люди с волевыми подбородками. Он выжидающе смотрит, не давит и не требует. Чёрт, у Эйдена вообще были шансы? Пьяный мозг отвечает: «Нет, не было». — Ну и, как же по-французски будет «я тебя хочу?», — почти сдаётся. — Жю тэ вю’. — Окей, — кивает, притворно нахмурившись, — как-то не очень сексуально. Удивишь чем-нибудь ещё? — Могу удивить французским поцелуем. Вот тут я точно профи. Эйден улыбается, запоздало смеётся и выдыхает через нос. Хакон не двигается, смотрит, терпеливо держа руку на месте, никак не выдаёт напряжения в теле. Только по бьющейся жилке на шее Эйден видит, что сердце долбит с ноги в грудную клетку не только у него одного. Улыбка растворяется на губах. Он думает. А потом вспоминает вывод, к которому пришёл вчера, посылает все мысли к херам и поддаётся вперёд. Бежать — легче. Но иногда, для разнообразия, можно бежать навстречу чему-то приятному, умея вовремя остановиться, чем постоянно убегать от всего на свете и проёбывать возможности. Он целует жарко, будто и правда с разбега врезается в чужие губы, не успев остановиться. Хакон коротко удивлённо мычит ему в рот, сбивается на секунду от напора, Эйден это чувствует и тормозит, замедляя движения губ. Чувство, хорошо подтёртое в памяти, почти забытое, приятно буквально от всего: и от того, каким влажным оказывается чужой рот, и от руки на колене, будто прикипевшей, от чужого дыхания, мелькающего в моментах, когда они отрываются друг от друга. Эйдена ведёт от простых влажных мазков по губам, когда он коротко целует Хакона много раз подряд. Чужой нос упирается в щёку, когда он склоняет голову и делает первую попытку углубить поцелуй, проходится языком по верхней губе, чувствует, как чужая рука съезжает выше, ложится между бёдер, слишком близко. Хакон вдруг фырчит ему в щёку через нос, растягивает губы в улыбке так, что целовать становится неудобно. Эйден отрывается, поплывше спрашивает: — Всё в норме? — слышит свой голос со стороны и не узнаёт. У Хакона влажные губы и чернющие глаза, свет в них разбивается на множество маленьких осколков. — Всё охеренно, просто, — пропускает короткий смешок, поднимает руку и чешет пальцами рот, облизывается. — Не привык целовать кого-то с волосами на лице. Теперь понимаю все чужие претензии по этому поводу. — Неприятно? — ведёт плечом Эйден, стараясь придать голосу непринуждённость. — Нет, наоборот, странно, но в хорошем смысле, иди сюда. Эйден припадает обратно, с наслаждением закрывает глаза, мягко мажет губами первые секунды, постепенно усиливая давление. Он чувствует, как Хакон поддаётся нажиму, и скользит языком по губам, проникает внутрь, коротко дотрагиваясь до нёба, рукой обхватывает чужое лицо. Хакон не соврал насчёт владения французским поцелуем, он умело выбирает моменты, чтобы перехватить инициативу, вовремя отступает, дразнит кончиком языка, чтобы в следующий момент провести им по зубам и завести за щёку. Эйден коротко мычит, звуки поцелуев набатом бьют по ушам в тишине вокруг них, он поддаётся вперёд, шумно выдыхая носом. Хакон откидывает голову на спинку дивана, даёт делать, что хочется, и почти лениво ведёт рукой по бедру, оставляя её на голой коже под майкой. Бок кусает холодом, Эйден вздрагивает, отрываясь от чужого рта. Утыкается, как слепой, губами и носом в чужую шею. Не замечает, как делает глубокий вдох, неровности шрама приятно перекатываются на языке, солёно на вкус. Он не сдерживается и кусает, почти грубо всасывая участок кожи в рот. Хакон второй рукой зарывается в его отросшие волосы, глухо стонет на выдохе. Эйден понимает, что почти придавил его сверху, и отстраняется. Скидывает чужую, вцепившуюся в ускользающее бедро руку, ровно садится на диване, чуть расставив ноги. Тяжело дыша, смотрит, как Хакон непонимающе хмурится, а потом поднимает ладонь, подзывая двумя пальцами. Хлопает другой рукой по бедру, чтобы было понятнее. Они как-то не особо обговаривали, где будут останавливаться, до чего хотят дойти. Эйден хочет проверить, что ему можно, а чего нельзя. Хакон будто не думает вообще, широко улыбается и подсаживается, перекидывая ногу ему через бёдра, чуть косо опускается на колени. Всё ещё пьяный. Эйден широко мажет ладонями по чужим ногам и с наслаждением сжимает крепкую задницу, подтягивая поближе к себе. Господи, эта задница настолько же приятная на ощупь, насколько шикарная на вид. Вот теперь точно — рай. Они притираются животами, майки задираются от скользящих ладоней, рты не отлипают друг от друга, а воздух вокруг раскалённый. Эйден мягко вскидывает бёдра, чувствует чужое возбуждение, ответный толчок. Скороговоркой между поцелуев: — Как тебе хочется? Я могу продолжать? — Бля, делай, чё хочешь, — смеётся Хакон, обхватывая обеими ладонями его лицо, смотрит в глаза. — Покажи мне класс, малыш. Удиви на старости лет. Давай, дерзай. Эйдену больше ничего не надо. Он хищно ухмыляется, видит и чувствует, как вздрагивает Хакон. Он целует заполошно в шею, ведёт открытыми губами выше, к подбородку, прикусывает его, а затем, на пробу, чужие губы. Сопротивления не поступает, поэтому он втягивает нижнюю в рот, ритмично толкается бёдрами вверх, иногда резче сжимает руки на бёдрах. Хакон скребёт пальцами ему по затылку и скалится в рот на гортанном тихом стоне. Самый сексуальный звук на свете, Эйден чем угодно может поклясться, на всех языках мира, если понадобится. Начнёт с французского, чтобы один определённый человек сразу понял. В какой-то момент начинает хотеться всего, сразу и быстро, поэтому Эйден усилием воли останавливает себя, утыкается в чужую ключицу носом, чуть успокаивается и тормозит Хакона, поглаживая чужую спину под майкой кончиками пальцев. Ситуация стремительна, как догорающая в несколько секунд спичка. Не хочется, чтобы всё кончалось быстро. И точно не на диване. Раз уж Хакон берёт его на слабо, ждёт «класс», кто такой Эйден, чтобы не принять этот вызов? Он чуть подсаживается к краю дивана, обхватывает Хакона под бёдра и поднимается. Почти что жалеет об этом решении, потому что опьянение заставляет покачнуться, но быстро находит точку опоры под ногами и подбрасывает Хакона на руках, перехватывая удобнее. Тот смыкает ноги на спине и крепко держится за шею, посмеиваясь. — Смотри не надорвись. — Не беспокойся, дедуля, — летит колкий ответ, руки ложатся на ягодицы. Как они не обтирают все углы в тёмном коридоре и на лестнице — остаётся загадкой. К счастью, спальня встречает их светом от луны из окна. На мягкую кровать с глухим звуком опускается тело. Майка потерялась где-то на полпути, поэтому Эйден теперь может рассмотреть чужую гладкую грудь, тёмные соски, поджарый живот с дорожкой волос, ведущей под джинсы. Он любуется, поставив одно колено на кровать, хватает рукой футболку на затылке и стягивает одним движением, скидывая её на пол. Хакон заворожено наблюдает за ним, глубоко дышит, раскинув руки по подушкам, ждёт всего, что ему могут дать. Эйден нависает сверху, закидывая чужую ногу себе на бедро, делает круговые движения бёдрами в бёдра. К нему тянутся за поцелуем, но он отстраняется, давит скользящую на губы улыбку. Поцелуями рисует узоры вниз, к ключицам, к тёмным горошинам сосков, обхватывает губами одну из них. Он обводит ореол языком, прихватывает, слегка дует и прикусывает, начинает играть пальцами со вторым и чувствует чужую ладонь на затылке. Дрожащим хриплым голосом сверху выдыхают первый отчётливый стон. Эйден изучает тело Хакона методично, постепенно. Раскрывает для себя, как добротный фильм, который ставишь на паузу, перематываешь, смотришь какие-то сцены по третьему кругу. Так же и здесь. Он не устаёт отдавать ласку. Отходит от сосков, чтобы спуститься губами ниже, по пути тёмной дорожки волос уткнуться в пах, жарко дыша. Уcлышать чужое тяжёлое дыхание вперемешку со стонами, а затем вернуться к соскам. Хакон оказывается до безобразия податливым в постели, его действительно не смущает роль ведомого, он ею откровенно наслаждается, глядя лихорадочно и жарко из-под ресниц. Потом вдруг что-то бормочет, тянет его выше, смотрит ошалелыми глазами и кладёт руку на член под джинсовой тканью, крепко сжимает, выбивая из Эйдена неожиданный звучный выдох. Быстро расправляется с пуговицей, дёргает язычок молнии вниз и достаёт твёрдый член, прихватывая пальцами. Эйден роняет голову ему на плечо, дышит открытым ртом и выдаёт длинный стон, каких сам от себя никогда в жизни не слышал. Он вообще всегда был довольно тихим в постели, хрен его знает, что меняется. Хакон медленно водит рукой вверх-вниз, растирая смазку, давит на чувствительную головку пальцем, шепчет на ухо: — Тебе хорошо? Ну же, Эйден, покажи мне, как тебе хорошо, будь погромче. Эйден не знает, что сексуальнее — податливый Хакон или вот такой. Он зажёвывает губу, дрожащей рукой тянется к чужой ширинке, расстёгивает джинсы и приспускает их на чужих бёдрах. Хакон жмурится, когда он широко ведёт кольцом пальцев ниже, забирая в ладонь и яйца, чуть сжимает, а потом убирает чужую руку с собственного члена и обхватывает сразу два. Хакон откидывает голову на подушку, закатывая глаза, лоб блестит испариной. Эйден чувствует, как у него кипит под кожей, он водит ладонью, меняя темп, жарко дышит в чужие губы. Они уже даже не целуются — воздуха не хватает. Он чувствует приближение скорой разрядки, ощущает дрожь под собой. Всё раскалено до предела, и, в следующий момент, его будто резко опускают в холодную воду. Он глухо стонет, изливаясь на ладонь и чужой живот, дрожит всем телом. Хакон ощутимо хватает его за бицепс, от чего Эйден спохватывается, старается сморгнуть дымку перед глазами и едва успевает остановить скользящую на автомате руку, прихватывая чужой член у основания. Хакон дышит через нос и хмурится, когда Эйден поднимает на него глаза. Он смеётся, пот скатывается по виску, дыхание всё никак не хочет восстанавливаться. По телу разливается тягучая нега, какой он уже давно не испытывал, даже если брать прошлый опыт. Хакон его настроения не разделяет, поджимает губы и раздражённо бьёт пяткой по икре. — Давай, малыш, не дразнись. Не только ты здесь хочешь кончить. Эйден вяло водит рукой по чужому члену, а затем хитро улыбается, дойдя, наконец, до задуманного с самого начала. Минет он делал, по ощущениям, будто в прошлой жизни. Найти нужный темп получается не сразу, но Хакону, если судить по реакции, всё очень даже нравится. Его лицо при оргазме хочется навсегда отпечатать в памяти и хранить в разделе «важно», чтобы время от времени возвращаться к воспоминанию. Эйден успевает нацепить майку обратно и перенести свечи наверх, а Хакон всё продолжает лежать в одной позе. Он скашивает взгляд на фигуру Эйдена в проёме двери, глазами лениво стекает по телу туда, где всё ещё расстёгнуты джинсы, и качает головой. — Подожди немного, я ещё не готов ко второму заходу. Эйден улыбается и чувствует странную лёгкость в теле, которая никак не связана с недавним сексом. Они болтают какое-то время, лёжа при свете одной свечи, уже одетые. Хакон подвисает, подпирая рукой голову, потом задумчиво говорит: — Стоны у тебя просто охеренные… Для него всё это в новинку, но Эйдену кажется, что он справляется — и с самим процессом, и со всем, что идёт после. Не возникает никакой неловкости, всё будто так и должно быть. Эйден засыпает где-то в разговоре посреди ночи, утыкаясь носом в подушку, и чувствует уже в полусне, как по щеке скользят костяшки пальцев. Возможно, ему это просто приснилось. Наутро становится немного сложнее. Эйден не заговаривает о том, что случилось, когда спускается на первый этаж с собранным рюкзаком. Хакон просто улыбается, как обычно, немного в сторону, и желает доброго утра. Не так, как вчера. Атмосфера будто испаряется, оставляя воспоминанием только початую бутылку на столе с кучей окурков. Не сказать, что это как-то неожиданно. Как говорится, лучше подготовиться к худшему и не так расстроиться, если не получишь желаемого. Когда они уже уходят, оставляя дом позади, Эйден приходит к выводу, что так даже лучше. Мысленно благодарит Хакона за то, что тот не устраивает никакого разбора полётов. Так выходит не совсем дерьмово. Бег снова заглушает все мысли на какое-то время. Через пару часов они выходят на нужную дорогу и Эйден удовлетворённо кивает. Хакон идёт рядом, в выпавшие им полчаса спокойствия можно перевести дух. Воздух вокруг тёплый и слишком влажный, от этого дышится тяжелее и голова, будто свинцовый шар. Хакон вздыхает себе под нос, закрепляя мачете в узелке на джинсах, смотрит на Эйдена, долго о чём-то думает, потом резко отводит взгляд и шмыгает носом. — Это скажу я, потому что ты, похоже, собираешься просто молчать. Эйден чувствует, как у него в горле завязывается толстый узел. Хакон выходит немного вперёд, останавливается напротив, пальцами упирается ему в грудь. Он не делает драматичных пауз, долгими монологами тоже особо не разбрасывается. — Когда мы придём в Порт-Анджелес, если всё получится, — начинает он, улыбка, та самая, смягчает черты лица. — Я хочу, чтобы первый рассвет с видом на залив мы встретили вместе. И каждый последующий тоже. Эйден смотрит в чужие тёмно-карие глаза и, наконец, понимает. Всё это время Хакон старался поспеть за ним, подстроиться под его темп. И каждый раз Эйден его перегонял, оставляя позади. Когда-нибудь, он научится попадать в общий ритм, чтобы они смогли бежать вместе, на одной скорости. Сейчас же, он не может сдержать ответной улыбки, когда отвечает: — Ловлю тебя на слове. Где-то там, в недалёком будущем, они стоят плечом к плечу на пирсе Порт-Анджелеса и пьют самое дрянное пиво в своей жизни. Линия горизонта, разделяющая воду и небо, постепенно окрашивается предрассветными лучами.