пять ножевых.

зимовать за кресты, будто все одно обещаний нечаянных жечь костры.

серёжа знает — это бесповоротно и навсегда, когда ваня в курилке за школой прижимает его к кирпичной стене и зубами врезается в замёрзшие губы. вадим говорит — это болезнь, но серёжа не соглашается, серёжа позволяет заползти пальцами под рубашку и обшарить там каждый сантиметр. на улице больше не холодно, на улице не плюс пять, как обещалось в прогнозе, на улице ебаное пекло. серёже просто от этого хорошо. значит, так надо. ваня широко улыбается, отстраняясь, когда за углом раздаётся смех — десятый «в» с опозданием идёт на свой перекур. с десятым «в» оставаться не хочется, поэтому вариантов не много — съебаться с уроков или вернуться в кабинет информатики — стрелочка выбора никогда не повернётся на первое. стрелочка не поворачивается — думает серёжа, когда за ваню снова хочется кого-то убить. стрелочка всегда остаётся на месте. компас показывает где север. ваня — где сережино место. ваня недовольно скрещивает руки на груди и делает на компьютерном кресле пол оборота — чтобы смотреть на других. илья и денис бегают с тряпкой по кабинету, вадим залипает в телефон, вова снова с кем-то ругается по поводу алгебры. серёжа знает — вадим бесит его меньше всех остальных. с вадимом, в целом, можно даже перекинуться парой фраз. не так, как с серёжей. конечно не так. — какие же они тупые, — ваня фыркает и снова прокручивается на кресле, повернувшись к столу. — не понимаю как они ещё существуют. серёжа только кивает. они ему даже немного симпатизируют — есть в них что-то завораживающее, в этой лёгкости и незначительности проблем типа «дай списать геометрию». оно все, конечно, не то, но тоже в сфере определенного выбора. ваня говорит — сейчас ни у кого нет права выбрать хоть что-то. ваня говорит — все изменится. точнее я изменю. серёжа охотно готов в это верить и подолгу смотреть на него. ваня вообще до ужаса странный, и настолько же притягательный. он не общается ни с кем из класса, почти каждый день надевает желтые линзы и спит по три часа, занимаясь чем-то вне учебного плана — это про «изменить мир» и «чего-то добиться». — я буду поступать в мгу, — заявил он, когда начали наводить беглые, никому не нужные справки. другого варианта для него и не существовало — это серёжа понял ещё тогда, в восемь лет, когда помог незнакомому мальчику отбить дворовую собаку от хулиганов. он всегда будет стоять на своём даже если все отвернутся. серёжа не отворачивается. серёжа в графе «планирую» ставит прочерк. хер его знает, из детских фантазий о будущем только кто-нибудь из мультика про покемонов. он даже не понимает, чем ване не нравятся дворы купчино — это же, ну, прикольно. своя атмосфера. но если не нравится, то он легко сможет пойти куда угодно. только бы с ним. — это идиотизм, — шипит ваня, давая списать серёже очередной алгоритм. — евстаева даже таблицу в экселе не понимает, чему она собирается нас учить? вова за столом рядом смеётся и тыкает в плечо ручкой. серёжа почти дергается — ваня лёгким движением опускает ладонь на его предплечье, не давая сорваться. не сейчас, по крайней мере не на уроке. серёжа по ваниным редким монологам знает — они точно заслуживают справедливого наказания. особенно вова. с вовой вообще контры примерно несколько лет — он столько раз его подставлял. наказание нужно, это факт. оно не будет таким, если просто сломать нос посередине урока. — пиздишь много больно, бессмертных. как будто ты у нас компьютерный гений. — уж поумнее тебя, причём во всех сферах. ты не можешь даже отличить боттичелли от айвазовского, о чем с тобой говорить? — о нормальных вещах, — вова пожимает плечами. — а это хуйня вот для таких ебанутых, как ты. ваня лишь кивает и отворачивается, закрыв от вовы на всякий случай тетрадь рукой. быстро дочерчивает схему и листает на последнюю страницу. судорожный, мелкими линиями рисунок проступает под остриём ручки, вжатым в листок — бумага рвётся неровной, остаточной раной. серёжа опускает ладонь на его и чувствует, как пальцы трясутся. ваня вдруг смотрит на него затравленно больно. проходит секунда — в зрачках снова растекается ртуть. серёжа думает, что ему показалось. и убирает руку. от вани пахнет не шампунем, а едким железом — двадцать шесть в таблице менделеева и стойкий привкус крови на испещрённых губах. ваня не стремается предложить после уроков пойти к кому-нибудь домой и возможно не учить стихотворение на завтра — он и так знает про пушкина куда больше, чем сказано во всех учебниках мира, и серёже нравится слушать. — я так хочу тебя, — шепчет серёжа в губы после уроков у себя в комнате. ваня широко улыбается и, откинувшись на локтях, призывно раздвигает ноги. — ну так возьми. серёжа берет. жестко, больно, с пальцами на шее, стянутыми волосами и связанными руками — серёже так не очень и нравится, но ваня просит — он не может ему отказать. сереже не так важно кончить самому, если в его комнате раздастся громкий, оглушительный стон, и ваня, тяжело дыша, прижмется к нему. его всегда как будто выбивает в другую реальность — едкая улыбка разом сползает, обнажая усталость и текучую нежность. серёжа как обычно помогает снять линзы и радуется как ребёнок, когда ваня льнет к его руке в волосах, бездумно шепча что-то про учебу и фоновую усталость. ваня говорит, что боится остаться один — серёжа только целует в висок. — я всегда рядом, лучше поспи. ваня кивает и кладёт голову ему на грудь — серёжа уже не может представить, как жить по-другому. серёжа готов отдать что угодно, чтобы видеть его таким нежным почаще. он просыпается снова другим — наверное, снова собой, в это не очень и хочется, если честно, вникать. снова хватает контейнер для линз, быстро одевается и на прощание целует в щеку. серёжа улыбается, закрывая дверь — как будто бы этого не было. ему просто нравится, что вот такой ваня появляется только с ним, чтобы потом вернуться в привычное всем состояние. наверное это про степень доверия. да, наверное так. на перемене после четвёртого серёжа курит за школой, а когда возвращается, ваня уже сидит на учительском столе, громко разглагольствуя, что учителя информатики им надо сменить. не так важно кто его слушает, серёжу больше интересует смеющаяся в углу половина класса под предводительством вовы. каждого хочется запомнить в лицо и поговорить с глазу на глаз. — нам нужны изменения! — ваня поворачивается лицом к окну, и свет бликует на линзах. у него в глазах как будто чистый янтарь. как будто это и правда его. это его — думает серёжа. этого не отнять. — так начни с себя, — уверенно выдаёт вдруг вова, поднимаясь со стула. — что ты там пытаешься изменить, если ведёшь себя как хуй пойми кто. — это мне говорит быдло, привыкшее решать все проблемы грубой силой? — ваня спрыгивает со стола и медленно подходит вплотную. нос к носу. серёжа следит. если будет нужно, он окажется рядом. но ваня всегда решает все сам. ване не нужна помощь. сережа нужен ване для совершенно другого. нет. они оба друг другу нужны. ваня слишком прекрасен сейчас, стоя посреди класса лицом к лицу со своей главной проблемой. серёже хочется встать за его спиной, даже если больше не встанет никто. подраться им не даёт зашедшая в класс русичка. ваня как обычно садится за парту рядом с серёжей и держит спину удивительно ровно. это отвратительно притягательно. дома он все равно снимет обтягивающую рубашку вместе с этими линзами и останется без брони. или не дома — доходит, когда через пару дней завуч влетает в кабинет посреди урока литературы. ваня дергается и поднимает с рук голову от громкого шума, серёжа только успокаивающе проводит рукой по колену. ваня сонно моргает и почти скатывается под парту — он сегодня без линз, ещё и вместо рубашки безразмерное худи. серёже нравится смотреть в его глаза вот так. и не нравится то, что с ним происходит. ваня как будто разбит, и — на это нет ни одной причины. ваня перед уроком в туалете обнимает его и стоит так, пока за дверью не слышится шум — серёжа знает, что что-то переменилось. и не знает куда подступиться. — вчера в кабинете информатики взломали компьютеры, — голос завуча сталью разносится по углам кабинета — ваня вздрагивает и тупо смотрит перед собой. — на экране каждого было написано «must die». я не знаю, кто это сделал, но лучше бы вам признаться самостоятельно, потому что это порча имущества школы и, вы меня простите, травля. — а че это мы сразу? — илья подаётся вперёд. — из старших классов в кабинете был только ваш. говорю ещё раз — лучше признаться самостоятельно. на памяти серёжи литература ещё никогда не проходила в такой гробовой тишине. ваня рядом потирает виски и нервно отстукивает ногой прерывистый ритм. серёжа уже примерно знает, что будет дальше. и он, черт возьми, готов. вове после звонка хватает минуты, чтобы скинуть все вещи в рюкзак и подойти к их парте. он почти смеется, когда нависает над ваней — серёжа в ответ встаёт за его спиной. ну нет. не сегодня ты до него доебешься. тебе этого не будет позволено. — ну что, расскажешь как компы хакнул? — вова улыбается. как он смеет, блять, как он смеет. — это не я. — а кто? ты же у нас, — вова небрежно вбрасывает в воздух кавычки, — «компьютерный гений». смех разлетается об пол осколками. у серёжи сжимаются кулаки. — что тебе евстаева сделала? отцепись от неё, она прекрасный преподаватель. вова успевает уйти раньше, чем серёжа замахивается. и раньше, чем ваня закрывает лицо руками. у него по ногам ползёт нервный тик, добавляя в и так не самый хороший эмоциональный фон это. серёжа даже не знает что именно. серёжа просто видит, что что-то не так. — вань… — это сделал не я! — у него дрожит голос и пальцы судорожно путаются между собой. — не я, клянусь! серёжа опускается перед ним на корточки и сжимает дрожащие ладони в своих. ваня как будто становится меньше в размерах даже при своём росте — и это так на него не похоже. как будто сегодня это не он. или вчера? наплевать. они найдут того, кто это сделал. и серёжа размажет его по линолеуму прямо в коридоре третьего этажа. — я тебе верю. ваня сдавленно выдыхает и почти улыбается. на следующий день его глаза снова отливают блестящим на солнце золотом — все будто бы хорошо. ваня всю неделю ходит с видом победившего всех, значит жизнь идёт своим чередом. серёжа перестаёт думать в точке «на выходных», когда на место родителей к нему заваливается ваня и так ярко целует с порога. в итоге он сверху, и серёжа совершенно не против — ваня знает, как доставить ему удовольствие. ваня в своей самодостаточности просто прекрасен, и от этого хочется взвыть. в этот раз линзы он не снимает. в закатном солнце весны у него волосы и сами начинают отливать золотым, и серёже кажется, что это огонь. не дачный костёр, разведённый для сжигания мусора, а самый настоящий лесной пожар, поглощающий каждый живой организм вокруг, съедающий заживо без шанса спастись. серёжа зарывается носом в его волосы — хорошо. хочешь — сжигай. хочешь — просто свети. и пусть все вокруг горит. — слушай, — ваня приподнимается на локте, хитро прищуриваясь, — а какой ты бы хотел быть шахматной фигурой? серёжа пожимает плечами. хер его знает. это слишком расплывчатый вопрос, чтобы о нем задумываться, а тем более вот так быстро сказать. не королем точно. король тут только один. — слоном, наверное. ваня смеётся. — а я думал предложить королеву. почему? — мне нравится, как он ходит. по диагонали на неограниченное количество клеток без возможности перешагнуть через фигуру. прямо как он — полететь без задней мысли вперёд, чтобы не дать поставить решающий «мат». все ради него одного. или ради любви. оно даже звучит одинаково. оно звучит как «все хорошо». в понедельник ваня ругается с евстаевой. та кричит на весь коридор, говорит, что он не имеет права ее учить, что он нахал, что она выставит ему два за триместр, если он отказывается посещать занятия — ваня только смеётся. пожимает плечами, пересекаясь с серёжей: — я всего лишь высказал мнение о ее методах преподавания. ваня после школы говорит, что ему срочно нужно домой — серёжа только кивает. он отказывается от предложения проводить, отмахиваясь — дела. ладно. дела, так дела. у серёжи кроме него дел, в целом, и нет, если только уроки. вся домашка заканчивается слишком быстро, сериалы тоже, спать ложиться не хочется. на конце первого сезона «друзей» у него звонит телефон. час ночи и «ванюша» — совпадение не ахти, если честно. это либо что-то очень плохое, либо что-то очень хорошее. это пиздец — понимает, смахивая на «принять вызов». — серёж, — у него дрожит голос и от всхлипов на фоне глотаются буквы. — можно я приду? мне очень плохо, пожалуйста, я не могу. конечно можно, без вариантов — серёжа тихо открывает ему входную дверь, стараясь не разбудить родителей, и ведёт в свою комнату. ваня в его объятьях задыхается от давящих на горло всхлипов и судорожно цепляется за плечи. — я схожу с ума, — выдавливает он. — у меня провалы в памяти, я не понимаю, мне страшно. я не помню, что я делаю, я не помню целые дни как будто их не было, я… я боюсь забыть все. серёжа целует его в лоб и стирает со щёк слёзы — ваня хватается за запястье, не давая отнять руку. его трясёт всего, почти кидает из стороны в сторону, и взгляд плывет куда-то внутрь себя, чтобы понять — не понимает. серёжа накрывает его одеялом и притягивает к себе. — я буду помнить все за тебя. ваня целует так, как давно уже не. просто как ваня. не как рубашка и желтые линзы. с утра он уже как обычно — серёже почти жаль. ваня с идеально ровной спиной сидит на краю кровати и уверенно улыбается. — ты в порядке? — да, все отлично. пойдём, мы опоздаем. в тот день они узнают, что евстаева увольняется. по всей школе обсуждают слитые кем-то ее интимные фото, фото такого же содержания ее мужа и ещё кучу всего, но это самое животрепещущее. ваня, идя по коридору, лучезарно улыбается всем вокруг, и от этого страшно. от этого рефлекторно сжимаются кулаки, когда на них налетает вова. — ты совсем еблан? ты че натворил? — орет он на весь коридор, распугивая пятиклашек. — ты хоть знаешь, почему она тут работала? про семью, про ребёнка? ты, блять, ей жизнь сломал! — спокойно, вов, — тянет ваня, пряча руки в карманы. в его голосе звенит железо с привкусом крови. — ты докажи, что это я, а потом уже обвиняй. да и, — ухмыляется, и это режет хуже ножа. — она это заслужила. считай, кто-то совершил правосудие. ваня, смеясь, обходит так и застывшего вову, и вдруг поворачивается. — слушай, зачем нам эти ссоры? давай решим все игрой в шахматы. конечно, живыми людьми. вова удивлённо оглядывает его, будто видит впервые. серёжа почти солидарен — таким да. не в таком гротеске. золото в глазах плывет ярко-алым — от этого на секунду становится страшно. на вторую — это ваня. это всего лишь его ваня. он знает, что делает. он не сливал евстаеву. это сделал кто-то другой. — ты че несёшь? — вова переходит на шёпот, и в крике детей на фоне этот шёпот — самое громкое, что только есть в мире. диапазон слышимых звуков сужается. видимых объектов и того меньше. один. — шучу, — ваня улыбается. — так что, сыграем? просто хочу разрешить этот спор, а ты, кажется, в детстве играл. — хуй с тобой, давай. — отлично. сегодня после уроков. серёжа догоняет его в кабинете. ваня только улыбается и просит достать ключ от семнадцатого кабинета. в ворохе тетрадок серёжа замечает черно-белую клетку. он знал. он был готов. серёжа знает, что евстаева была неплохой. что подтягивала оценки, что работала на нескольких работах из-за болезни сына, что у неё волосы часто были собраны в неаккуратный пучок из-за отсутствия сил или времени их помыть. это не важно. серёжа знает, что он любит ваню так, как не любил никого. значит правильно только это. все ради любви, все — ради чьей-то идеи. и парой комплиментов добывает у вахтерши ключ от семнадцатого. вова теряет пешку за пешкой. потом обоих коней. королеву. ваня вдруг усмехается. — говорят, королева — это человек, которого ты любишь больше всего. вова удивлённо смотрит. и делает ход. ванин слон слетает с доски. он выдыхает и вдруг трясущимися руками делает свой ход, даже не смотря на доску. кидает взгляд на серёжу, сидящего рядом, и нервно сглатывает. на секунду в его глазах проскакивает что-то, что не хочется понимать. всего на секунду. потом золото блестит в тусклом свете от ламп. — правила есть правила, всегда приходится чем-то жертвовать, — ваня лишь усмехается. и больше не говорит ничего. вова проигрывает почти сразу после слона. серёжа выдыхает, разминая шею — бля, наконец-то. ему уже хочется выгнать этого вову нахуй и закрыть дверь изнутри — не зря же ключ забирал. ничего, вахтерша подождёт ещё немного. — доволен? — вова поднимается, хватая свои вещи. — ты выиграл, радуйся. — более чем, — ваня откидывается на спинку стула. — видишь, решение проблем грубой силой приводит к поражению, как я и говорил. не цепляй меня больше, пожалуйста. вова молча захлопывает за собой дверь. серёжа ждал как будто именно этого. опереться ладонями о его колени, поцеловать — только об этом он и мечтал. а ещё о том, чтобы прямо сейчас ему отсосать — такой он охуенный в этом своём величии. такой притягательный. так хочется просто его. так хочется не отпускать. ваня и не отпускает. ваня вдруг — так странно — переплетает с ним пальцы. серёжа просто радуется. просто все так хорошо, когда ваня зовёт к себе — мама уехала к подруге — и долго целует. это даже ценнее. серёже не так нравится секс с ним, как это. хотя нет. серёже нравится он. ваня засыпает, уткнувшись носом в плечо, пока серёжа перебирает его волосы. ночью огонь блекнет, но не затухает совсем. он должен гореть. что бы ни произошло. и неважно. у серёжи в груди что-то тянет тепло так — и все об одном. все просто «блять». все просто «я без тебя не могу». совсем внутри — «все хорошо». на следующей неделе илью с поражением легких увозят в больницу. кажется, чуть не задохнулся в пожаре или что-то такое. вова даже пересаживается от своего извечного леши к денису, но больше молчит — сказать просто нечего. они вроде бы были друзьями? встречались? непонятно, да и всем как-то было плевать. как и на них с ваней — все просто всё знали и предпочитали молчать. так удобней. так проще. о таком говорить и не нужно. ваня, смотря на эту парочку, только усмехается — «ого, на одного идиота меньше». — тебе не жалко его? — спрашивает серёжа по пути домой. — жалость вообще плохое чувство, — ваня пожимает плечами. — да и о чем мне жалеть? он мне не друг. и не ты. через два дня денис отправляется в реанимацию с каким-то пищевым отравлением. ваня только смеётся — это все наша столовая. вот как они о нас заботятся. серёже не страшно, но уже немного тревожно. это же странное совпадение — два человека из одного класса, ещё и с такой периодичностью. но ваня целует его в подъезде, забираясь под вечно расстегнутую куртку ледяными пальцами — да и плевать в принципе. и правда, это же не так важно. ничего с ними не будет. раз в реанимации, то откачают. не могут не откачать. серёжа все понимает в понедельник. абсолютно все. до единой детали. вова прижимает ваню к стенке и тяжело дышит — тот только и успевает покачать головой, давая серёже знак, что он сам разберётся. серёжа кивает. ладно. сам так сам. нет сука не сам, он обещал от тебя отстать, какого черта сейчас происходит. серёжа почти налетает на него, когда замечает — у вовы глаза красные и веки опухли. что-то произошло. — что ты блять сделал? — рычит он, стискивая в пальцах ворот рубашки. ваня лишь ухмыляется. — это ты, да? это все из-за тебя? какого хуя лёша сейчас в больнице с раскрошенными нахер рёбрами? объяснишь, гандон? — у тебя все же король, правда? сильно любил? серёжа замирает в ступоре. король. королева — это тот человек, которого ты любишь больше всего. два коня. королева. слон. королевой был лёша. звук удара разлетается в тишине коридора. ваня громко смеётся в ответ и утирает кровь тыльной стороной ладони. — невозможно вырастить сад на поляне, усеянной сорняками. в городе стало намного чище за эти дни, не находишь? серёжа выходит из школы раньше, чем их разнимают учителя. теперь он знает — смерть придёт, и у неё будут его глаза. от этого даже не страшно. от этого не больно, не жутко. нормально. должно быть нормально. это не самое страшное. он мог умереть под машиной или быть разодран собаками — что угодно. а ему выпало это. неизвестность. серёжа три дня не выходит из дома. он не знает, что надо делать в таких ситуациях. для трёх человек ясно одно — это не совпадение. один из трёх знает это так четко, потому что сам все продумал. потому что допустил ошибку. потому что — «необходимая жертва». и серёжа лучше пожертвует собой, чем им. на улице тихо и все светится приближением лета. блять, это какой-то пункт назначения — ты знаешь, что умираешь, но не знаешь в какой момент. после пары дней паники это даже смешно. серёжа рефлекторно отстраняется, когда перед ним появляется человек. и молчит, когда в районе легкого что-то отзывается болью. кажется, тот самый нож-бабочка. он его сам подарил. серёже даже не больно. жалко только, что нельзя увидеть глаза. или поцеловать. или хотя бы коснуться. всего одно действие перед смертью — слишком огромная просьба. пять ножевых сквозят дырами в теле, которые не хотят зарастать. но это не страшно. он согласен на них, если на губах останется его поцелуй.

может быть даже лучше так? как знать привидениями на восток москвы выжигать и топить мосты опять значит нам остаётся ждать в е с н ы.