Ты моя шизофрения

      Звон, отдающийся скорбью в груди и болью в ушах, капал на мозги. Он смотрел на белые холодные лампы, чувствуя, как в вены вливается горячая, покалывающая органы, жидкость. Переведя пустой взгляд лунных глаз, грязного, туманного оттенка на белую стену юноша криво улыбнулся.       Он не помнил, когда именно это началось. Возможно в восемь, когда соседские мальчишки разбили ему нос, а он начал рисовать кровью на песке. Боль была слегка дурманящей, но секундной, остальное походило на фоновое покалывание, но не такое. По подбородку текла алая жидкость, дико похожая на красную краску, коя обычно отсутствовала в его наборе для художника. Поэтому пока было время, он хотел изобразить ее всё, что только мог.       Возможно, в десять. Он четко помнил те нравоучения и пощечину от деда за то, что он «неправильный». Но так же он ясно помнил те леденящие душу прикосновения лезвия по белой детской кожи. И снова красный, такой яркий, красивый. Он смотрел на руку еще несколько минут, прежде чем смыть все и забинтовать. Боль давала забыться, слегка утихомирить то, что он не мог сказать, после этого он часто держал в руках нож. В двенадцать он уяснил две вещи: либо убей, либо убейся. Сначала мальчишка хотел выбрать первый вариант, но потом, слегка поразмыслив, избрал второй путь и на глазах бьющих его мальчишек вспорот себе бедро. Отец говорил, что у него очень красивые ноги, но он не говорил, что бывают такие ощущения. Детвора в страхе разбежалась, а он остался смотреть и впитывать каждое сокращение мышцы.       Но он знал точно, что закончилось все в шестнадцать, когда не в силах больше забываться отец вытащил его из петли и, прижимая к груди, сказал, что всё будет хорошо.       Он соврал, ну или сам не знал, что говорил. Ведь именно сейчас Цзинъи совсем не хорошо, а даже наоборот. Он чувствует дикую боль, которая ему совсем не приятна и самое ужасное, что тут все ненавистно белое, а возможности разукрасить в красный нет. Врачи постоянно натянуто улыбаются. Ланю, периодически, кажется, что они хотят лишить его рассудка. Смерти он не боится, совсем не боится, давно не боится, он даже желает ее, а вот с ума он сошел давно, иначе бы в психиатрию не попал бы. Но вот рассудка лишиться он не желает, это страшно, слишком страшно. Он совсем ни о чем не думает. Ни о чем.       - Луна. Она так прекрасна сегодня, - изрек он случайно в слух, смотря в окно.       - Согласен, красивее чем вчера.       От неожиданности парнишка вздрогнул и тут же посмотрел на дверь, но она была заперта, как, впрочем, и должно быть. Цзинъи стал озираться по сторонам, опасаясь, что все же сходит с ума и не обнаружив никого схватился за голову и заплакал. Не прекращающаяся боль в груди не прекращалась, в глазах плыло от лекарств и новые «глюки» добили мысли подростка окончательно.       Соленые слезы капали с подбородка на белые колени больничной пижамы. Ресницы намокли и склеялись, большие лунные глаза все больше тускнели, а потрескавшиеся обкусанные губы начинали жечь от попадавшей на раны соли. Он смотрел на свои руки и желал увидеть яркий, красный оттенок, но вместо этого видел лишь белые бинты, плотно сковывающие его кожу.       - Ненавижу.       Он вновь поднял голову на луну, губы стянулись в отчаившемся оскале, но из-за строения лица оно все больше походило на улыбку. Очень печальную улыбку.       - Знаешь, слезами горю не поможешь, - голос снова раздался, эхом вторя в голове. Лань обреченно шмыгнул носом и лишь пробурчал в ответ. Если этот кто-то у него в голове, то пусть не умничает и не указывает, а то он выселит его, - чего молчишь? Слез настолько много что ты в них утонул?       - Отстань, я не желаю тебя слушать.       - Ты мне не указ, хочу и буду говорить, - голос возмущенно и одновременно надменно фыркнул и затих.       Цзинъи улыбнулся этому факту, слезы текли, остановить он их никак не мог.       - Сгущая краски ночи темной, - Тишина продолжалась около десяти минут, а потом голос вновь заговорил, а, точнее, запел. Цзинъи про себя подметил, что песни такой он никогда не слышал, но этот голос, немного выше чем у обычного мальчишки, замечательно пел. То было нечто отдаленно напоминающее арию.       – Луна плыла, лес освещая Рычанье нечестии жестокой, Мечом изящно разрезая. Блестнули белые одежд, Взгляд серых глаз поднялся к небу, Металл сверкнул, в сиянье бледном, И крики режут тишину. – он сделал глубокий вдох, будто собирался продолжить, но кашлянув, замолчал.       Цзинъи ждал, песня успокаивала, путь и пел ее голос в голове. Секунды мучительно били в груди сердечным стуком, растягивая минуты все больше и больше. Свет в холле выключился, что отвечало два часа ночи, мед сестры ушли спать, и белоснежная комната погрузилась во мрак, освещаемый лишь тусклым серебром луны. Поняв, что странности на сегодня кончились, он поднялся с холодного пола и перебрался на кушетку, укрываясь таким же ленным одеялом, прикрывая глаза.       - Тебе стало легче? – Лань распахнул глаза.       - Да, спасибо.       - Из развлечений тут только луна, да я, грустишь по дому?       - По краскам, тут все мерзотно-белое.       - М, а я по своему одеялу и дяде, пусть он и запек меня сюда, сказав, что это для моего же блага, но не чувствую, что он прав.       - П-погоди, ты настоящий?       - Ну да? А какой еще? Шизофрения твоя, что л?       - Я думал что да…       - Ахаха, ну, тогда тебе крупно повезло я самая идеальная шизофрения. Тебя как зовут?       - Цзинъи, а тебя?       - Лин, Цзинь Лин, приятно познакомится, Цзинъи. Буду надеется, что и ты и я выйдем от сюда. Ты… Очень мило плачешь – послышался что-то вроде смущенного писка, да и сам Цзинъи залившись румянцем уткнулся носом в холодную стену.       - А ты очень красиво поешь.       - Я буду тебе петь когда захочешь, что бы тебе легче было жить тут без красок. Цзинь Лин оказался слегка высокомерным, но милым парнем на год старше. Он много рассказывал и постоянно спрашивал, как настроение или самочувствие. Некое теплое чувство росло каждый раз, когда он пел Ланю на ночь. Цзинь оказался тут из-за неконтролируемой агрессии и склонности к садизму, которая была и у его дяди, с которым он рос, но, видимо, дядя посчитал, что это надо исправлять, поэтому отправил его сюда. Цзинъи не верил, Лин о нем постоянно заботился, настолько внимателен, что он ни за что бы и не подумал, что этот человек может зарезать кошку в порыве ярости. А может и кого-то по крупнее кошки. Он много говорил о себе, но намного больше он спрашивал о Цзинъи.       - Ахаха, ты такой милашка, а что было дальше?       - А дальше папа окунул дядю лицом в торт.       - Ахаха, какая прелесть! – восклицал он в который раз и, якобы, посылая воздушный поцелуй, засыпал под капающем ему успокоительным.       Лань начинал понимать, что Цзинь имел в виду под агрессией только спустя две недели, когда услышал, как перевернулась кровать и полетела капельница, когда мед сестра только подошла с иголкой, при чем перед этим все было хорошо, затем послышался крик, от которого у парня защемило в груди. Крик не мед сестры, а крик Лина, словно от отчаинья или дикой боли.       - Т-ты, в порядке?       - Да, прости, что напугал, - Лань точно слышал слезы, - у меня руки трясуться, это так не приятно.       - Это из-за лекарств.       - Знаешь… Ты мне нравишься.       - Ч-что!?       - Ну… Я.. и… ты мне очень понравился.. Эм… Прости… Забудь, ты даже моего лица не видел, это было глупо, да и мы знакомы всего четыре месяца.       - А..       - Забудь.       Но Цзинъи не забыл, он думал об этом целую ночь, а потом и следующую, и следующую. Каждый день заканчивался тем, что Лань обдумывал эти слова раз за разом. Цзинь Лин стал больше молчать, что не могло не напрягать. И когда Лань пытался его разговорить, получал что-то вроде: «прости, милашка, я не в настроении». Это ломало, он вновь стал замкнутым грустным, поникшим, только и делал что думал. Думал, размышлял и подставлял все возможные варианты. И кое-что придумал.       Звон, отдающийся скорбью в груди и болью в ушах, капал на мозги. На глаза давил всевозможный белый оттенок и холодный свет больничных ламп. Юноша сидел в углу около батареи, прижав ноги к груди. Кровать была перевернута, но в данный момент ему в вену вливалась двойная доза успокоительного. Он поднял перед собой руку. Она сильно тряслась, чем вызвала глубокое разочарование. Он смотрел себе под ноги, вслушиваясь в дыхание соседа через стену. Именно тут была его кровать и, прижавшись спиной к стене, которой прижимается его сосед он чувствовал некое умиротворение. На самом деле Цзинь Лин знал многое из того что ему рассказывал Цзинъи. Он давно сидел за этой самой стеной, слушая, как еле передвигая языком, медленно и очень печально рассказывал Лань все доктору. И слезы его он слышал каждый вечер, тихий всхлип и короткое: «ненавижу». Он знал все, хоть и делал вид, что это было не так. В холле вновь застучали каблуки мед сестры и соседняя дверь отворилась: время процедур. Цзинъи часто забирали, и в это время Лин чувствовал себя крайне одиноко. Внезапно ключ вставился в его дверь и в палату вошли. Цзинь Лин увидел вошедшего боковым зрение, перевел взгляд безразлично и вновь отвернулся. А потом снова повернулся, широко раскрывая глаза.       В дверях стоял молоденький парень, слегка миловидная внешность, все руки в бинтах, длинные, черные волосы со спадающей прядью на большие, лунные глаза. Он прошел в глубь, сел перед ним на колени и долго смотрел в удивленные медовые очи, что наполнялись слезами.       - Зачем ты пришел? – с комом в горле, стараясь как можно более отстраненно , сказал он отводя взгляд.       Но Цзинъи смотрел на него, прямо на него. Рассматривал его лицо, руки, намного более длинные волосы и краснее, румяные щечки.       - Ты очень красивый.       - А? – Лин повернулся не понимая.       - Ты говорил, что бы я забыл, но у меня ничего не вышло, я думал о твоих словах, у меня было кучу времени чтобы подумать и… - Лань перевел дыхание и заключил старшего в объятия, пододвигая свои губы к самому уху и прошептал, - я тоже тебя люблю и, надеюсь, ты больше не будешь плакать из-за меня.