Спесь и святость

Солнечные дни сменились на проливные дожди. Как это обычно и бывает в Северной столице, внезапно грянула и гроза, и град, сопровождаемый короткими проблесками солнца, а следом, снова стена дождя и ветер, вырывающие с корнем деревья. В травмпункте подтвердили мои опасение – плечо было вывихнуто и отсвечивало всеми оттенками багрового и фиолетового одновременно. Получил я этот подарок от незадачливого муженька по смешной неосторожности: когда тот повалился на пол, а я уже нависал над ним, меня схватили за воротник и коленом, со всего рывка, ударили в область плеча. Повезло еще, что обошлось без перелома ключицы – залечивать эту заразу дольше и куда неприятнее. Сустав оперативно вправили, чуть не отправив меня в обморок от резкой боли (ибо, травматологи не изменяли своим привычкам и после фразы: "— На счет три вправляем", ждите подставы уже после слова "один"), выписали мази, руку зафиксировали хлипкой повязкой через шею и отправили восвояси. Первые два дня работать, а временами, и двигаться было просто невозможно. Плечевой пояс просто физически не мог оставаться неподвижным при движении головой и ходьбе, а любое движение отдавало тупой, но весьма ощутимой, болью, а главное, не только в плече. Стреляло в шею, пару раз отдавало в локоть. Рука в согнутом состоянии немела до такой степени, что следом отнимались и пальцы. Благо, к моему состоянию в какой-то степени отнеслись с пониманием. Место мордобоя я убрал (не без усилий), кровь (насколько это возможно) от половиц оттер, а дальше, просто предпочел безвылазно сидеть в своей коморке, как и просили. Срочной работы было немного, а меня в первые дни больничного решили не тревожить. Даже женщина из лавочки со свечами и просфорами, которая всегда смотрела на меня, как на скорбного, принесла какую-то мазь от болевого синдрома при ушибах и вывихах. Я ее, конечно, поблагодарил, но на деле, субстанция из тюбика (еще и с омерзительным запахом) помогала не сильно. Мои попытки поспать на узкой кровати – стали трагедией, на которую смотреть без слез жалости было невозможно. Спать на спине – больно, рука и пальцы немели настолько, что я просыпался каждый час, вообще их не чувствуя. На боку – еще больнее, так как плечи сразу сводились к груди. Пару раз, во сне, я по старой мышечной памяти перевернулся не левый бок. В ту же секунду и просыпался, от ощущения, будто по плечу снова набойкой съездили. Феерия, одним словом. За двое бессонных суток, которые я даже работой занять не мог, я постепенно превращался в свирепеющего зверя. Приходилось всеми усилиями сдерживать язык за зубами каждый раз, как кто-то заходил осведомиться о моем состоянии. "Как дела? Прекрасно у меня дела, аж не до сна." Тогда, мне судьба, то ли сжалившись впервые за долгое время, то ли в качестве очередной злой шутки над моими принципами, подкинула его. И этот жест доброй воли со стороны жизни, я и вправду воспринял как подарок. *** — Я не хочу возиться со всякой cтуденческой мелочью. А тем более, стоять у него над душой, дабы он ничего тут не испортил, — предложение (хотя, это скорее была констатация факта и мнения моего никто не спрашивал) взять под надзор какого-то практиканта со второго курса реставрации, я воспринял в штыки. И так погано. И так две ночи не спал. Попадет под раздачу из-за своих тупых вопросов – мало не покажется. Напортачит – прилетит мне. — Он хороший парень. Оценки отличные, преподаватели меня заверили, что мальчик толковый, — передо мной стояла женщина средних лет, в пиджаке и облегающей юбке ниже колен. Я в душе не чаял, кто она такая, и вообще, впервые ее тут видел. Видимо, местные служили не осмелились самостоятельно сообщить мне эту радостную весть, — если что, ответственность за него перед церковью, будет нести преподаватель. "Вот это номер. Нас в ВУЗе палками гоняли и набатом вдалбливали, что если мы где-то напортачим, оправдываться будем сами. Да и практики в музеях и церквях начинались с третьего курса, а не со второго... Что же это за звездочка такая, которую так настойчиво протолкнули, еще и ответственность готовы на себя взять? Так в нем уверены?" — Стоило мне всерьез задуматься над своим отказом и заинтересоваться, как женщина тихо добавила: — Еще батюшка просил напомнить, что вы обещались что-то отработать, и сейчас вам лишняя помощь не помешает, — та выразительно посмотрела на мою руку, — не волнуйтесь, это только на неделю. "Понятно, то есть выбора у меня, и вправду, изначально не было" *** — Давид. Давид Авдеев, — парнишка приветливо улыбнулся и протянул руку. Передо мной стоял парень девятнадцати лет (откровенно говоря, внешне, на свой возраст он вообще не тянул). Казалось, что пубертатный период созревания вообще обошел его стороной. Он весь был какой-то птично-хрупкий, худой, словно его вообще не кормили (а от меня, как от человека, который большую часть жизни питается чем попало, услышать такое можно было редко), с высоты моего метр восьмидесяти, смотреть на это (будто только окончившее восьмой класс) "чудо", которое мне еле-еле в плечи дышало, было весьма забавно. Волосы, чуть длиннее обычного, темными мелкими кудрями чуть торчали в районе затылка, а основная их масса была собрана в высокий хвост на макушке. И все это выглядело, откровенно, нелепо. Как и мешковитая коричневая рубашка, в которой его тонкие руки тонули (руки, к слову, были усыпаны веснушками и венозными сплетениями, что было характерно для парней, но вкупе с его внешним видом, это смотрелось весьма забавно), а зауженные черные джинсы лишь подчеркивали (или, в его случае, зачем-то выделяли) тонкие ноги. Запястья были увешаны какими-то резинками, браслетами и плетеными фенечками, а на пальцах (как дополнение образа элегантного, общипанного, тонконогого журавля, сбежавшего с неблагополучной птицефермы), красовались какие-то кольца. "И вправду, вот это номер..." — Ярослав Розанов, — сухо отозвался я, разглядывая новоиспеченного подопечного. Я пока не понимал, мне смешно или это все-таки отвращение. Попытку рукопожатия я успешно проигнорировал, на что Авдеев лишь пожал плечами и как ни в чем не бывало произнес: — Очень приятно, — улыбка на его лице даже не дрогнула, как и ямочки на щеках. На лицо он был... скорее смазливый, нежели чем приятный. Чуть прищуренные голубые глаза (хотя, в них плескались и вкрапления янтарного, а края радужки опоясывал зелено-серый ободок), прямой нос, смягченная линия скул. Увидь я его на улице, подумал бы, что это все-таки девушка. — Проходи, — я сделал шаг назад, — попытался вчера отобрать тебе не сильно побитые иконы, хотя таких мало. Что есть, то есть. Напортачишь с ними – отправишься в ВУЗ без подписи о пройденной практике, — как я и говорил, возиться с ним мне совсем не хотелось. Работаешь хорошо – остаешься. Спрашиваешь о чем-то, что не проходят в ВУЗе (а такого, как я успел выяснить за все рабочее время, немало) – я отвечаю. Портачишь в элементарных вещах – мы прощаемся. Я ему не репетитор. — Я поня... — не успела эта спичка договорить, как запнулась о выступающий порог в мою комнату (и по совместительству кабинет) и каким-то чудом удержалась на ногах, — я в норме, — лишь смятенно добавил тот, комично потирая затылок, ни на секунду не переставая улыбаться. "Мне, все-таки, смешно." *** — А это правда, что вы наваляли какому-то мужчине прямо в церкви? — Не отрываясь от работы, спросил парень. Работал он, к слову, складно. Не идеально, само собой, из-за пока еще не полного знания всех техник, но для второго курса, на котором большая часть времени уделяется истории религии и лишь малая на важные, прикладные предметы – очень неплохо. Вопросами не доставал (до этого момента), справлялся быстро, и за день сделал почти все, что я ему принес (а это четыре, пускай и не до конца потерянных, но побитых жизнью иконы, которым требовалось восстановление темперного слоя и какая-никакая работа с ветхими, треснутыми рамами). И вправду, неплохой кадр. — Врут, лицо об алтарь разбил, пока молился, а плечо выбил, когда об порог споткнулся, — усмехнулся я, кивая в сторону двери, которую Давид утром не смог без приключений пересечь. Авдеев в ответ лишь отнял взгляд от стола и перевел его на меня, поправляя съехавшие на нос очки в узкой, полуовальной оправе. Смотрел он на меня, с плескающимся весельем в голубых глазах, скорчив кривую улыбку, а-ля: " — Ага, охотно верю." — Ну, расскажите, интересно же, — на выдохе произнес он, вытягиваясь и разминая спину, — может, раз уж тут так весело, я передумаю на счет работы в музее и пойду реставратором при храме. — Ох, нет, напутственные речи и слова о жизненном пути я тебе зачитывать не буду, — было все-таки в нем что-то непривычно обаятельное и располагающее. Таких людей, обычно, я обходил стороной, потому что с виду они всегда казались комичными, а временами, и жалкими. Если бы не обстоятельства, я бы и не взглянул в его сторону. Но была в нем какая-то капелька странного домашнего уюта (чего не было у меня ни в детстве, ни в школьные годы в бетонной квартире, ни после в ВУЗе). И совсем было не понятно, откуда брала начало эта самая капля. То ли еле уловимый кофейный запах, который не мог перебить даже застоявшуюся сигаретную вонь. То ли его внешний вид, словно он пришел с детской благотворительной ярмарки, то ли не сходящая с лица теплая улыбка. Я склонялся к совокупности этих факторов, но не скажу, что рядом с ним чувствовал себя абсолютно комфортно. Будто мы вообще из разных миров, которые объединились одной профессией. И не скажу, что он со своей приторной сладостью и тщедушием был в выигрышном положении. Как мне казалось, такие долго (а тем более, долго и счастливо) не живут. — А так хотелось, — язвительно выдал он. Помимо всего вышеперечисленного, парень также обладал детской нескладностью, временами неуклюжестью, а вместе с тем и каким-то (словно женским) ехидством, — моя смена кончилась, — тихо добавил тот, разглядывая дисплей телефона. — Чтож, до завтра, поищу тебе что-нибудь поинтереснее обычной шпаклевки, — я уже встал, дабы выпроводить его за дверь, но мальчишка остался сидеть на своем (моем) месте. Он задумчиво смотрел в окошко, в которое изредка бился мелкий морось. Погода к вечеру стихла, небо напоминало серое варево, но никак не черный, задымленный смог грозовых туч. Я выжидающе смотрел на него. Хотелось уже просто остаться одному, а заодно, может что-то и сделать, плечо на третий день уже не так сильно сковывало движения. Но парнишка все сидел и сидел на своем (моем!) месте, не отрывая взгляда от окна. Даже демонстративно открытая мною дверь не смогла привлечь его внимания. Но в какой-то момент он повернулся в мою сторону и выдал: — Может по пиву? — C чего бы? — Я опешил. — Я угощаю, — парень поднялся на ноги, беря с собой свой портфель и вязанный (не менее мешковитый, чем его рубашка) кардиган, — или вы пост держите? — Последнее он произнес с лукавой улыбкой, выходя из мастерской и останавливаясь у порога, как бы выжидая моего ответа. "А и черт с ним" — подумалось мне. *** Мы шли какое-то время молча. Я смотрел себе под ноги, а он, все оглядывался по сторонам, разглядывая мостовые и улицы вокруг. Было уже за девять часов вечера и обычно, в такое время город только оживал, но сегодня погода решила вставить свои палки в колеса всем туристам и просто любителям погулять по ночному Петербургу. Мало кому хотелось бы ходить под дождем, который то и дело перерастал в ливень. — Сядем у набережной? — Его вопрос прозвучал как-то по-детски воодушевленно и открыто, что мне даже стало неловко. В лазурных глазах горел и бил через край настоящий интерес ко всему. Мне бы такую тягу жить. Мы зашли в ближайший магазин и встали у винного отдела. Если честно, настроение было не на пиво, а на абсент с водкой. Пока я выбирал, что покрепче, Авдеев так и стоял, то ли выжидая ответ на вопрос, то ли еще чего. — Там холодно и мокро, — ответил я, покосившись в его сторону. Не то, чтобы мне не хотелось его расстраивать, но я бы и сам был не против впервые за долгое время хоть куда-нибудь метнуться из пропахших воском и ладаном стен, — Я знаю тут крышу неподалеку. Вид хороший и навес есть. Устроит? В ответ мне воодушевленно закивали. На кассе я заметил, что Авдеев взял то же, что и я. А брал я, к слову, тринадцатипроцентное, чтоб хоть как-то догнаться потом, ибо буйная алкогольная молодость воспитала во мне излишне высокую толерантность к действию спиртного. Поглядывал я на Авдеева и думал: то ли нашелся достойный собутыльник (ибо кто еще подумает это пить на голодный желудок), то ли отчаянный начинающий алкоголик. *** — Классная толстовка, кстати. Не по стилю тебе, конечно... — сделав всего несколько глотков, Давид сразу же стал куда активнее в разговорах. Кажется, я ненароком подписал себя на роль няньки для впервые пьющего подростка. — Первый день знакомы, а ты уже знаешь мой стиль? — Усмехнулся я, делая глотки из стеклянной бутылки куда смелее, чем он. Но в чем-то парень был прав. Клетчатый красно-черный, то ли бомбер, то ли пародия на рубашку, был вовсе не в моем стиле. Особенно, этот утеплитель из синтетически-плюшевой подкладки. Радовало качеством и теплом, но по внешнему виду мне совсем не нравилось. — В подсобке, которую кто-то назвал мастерской, на вешалке: пальто, три черных рубашки, одна белая, несколько темных водолазок, а на полке сложены только две пары темных брюк, а-ля классического вида, — с крайне довольным видом заключил мальчишка, проходя вперед меня в подъезд. На моей памяти, эта парадная, отчего-то, вообще никогда не была закрыта. Кажется, кто-то в свое время смирился, что такие как я, просо дергают двери, если им надо пройти. — Какая наблюдательность, — хмыкнул я. Лифт, табло этажей подсвечивает кнопку с номером последнего, шестого этажа. Сам дом старый, с высокими потолками, железными, резными ставнями в лифте и откровенно ужасной освещаемостью, — у брата одолжил, когда в вуз поступал. — У брата хороший вкус, — протянул Давид, опираясь на стенку лифта. Он пил маленькими глотками, но хмелел на глазах. — Ага, был, — не подумав кинул, я, делая очередной глоток. Увидев растерянное лицо Авдеева, мне все же пришлось добавить, — он жив. — А что? Перешел на треники и адидасовкие олимпийки? — прыснул он, выходя из лифта. Знакомая расшатанная годами посещения дверь, которая, по-добру по-хорошему открывается магнитной таблеткой. Но мы всегда обходились без нее. Всучив бутылку, уже похихикивающему парню, я ухватился за ручку двери. — Если бы. На паленую водку с пивом, — вырвалось у меня. Резким рывок за ручку двери, и вот, та, как и в старые добрые, открылась с характерным хлопком, открывая еще один лестничный пролет. *** Сидели мы долго и оба к тому моменту осушили бутылки (Авдеев выпил чуть больше половины и блаженно откинулся спиной на стену, всучив мне оставшееся). Вид здесь, сколько я помнил, был чудесным. В старом районе Васильевского острова вообще было мало высоток, оттого, на крыше семиэтажного здания (считая дополнительный лестничный пролет), открывался обзор на горящий огнями город и ярко подсвеченный мост. — А во сколько этот мост разводят? — Где-то в пол второго, — не скажу, что меня прям накрыло, но не пил я давно. Тело было приятно расслабленно, а в голове витала еле уловимая легкость, — ты не из Питера? — Да, а по мне так заметно? — усмехнулся парень, выпрямляясь, — я из Владивостока. Переехал для поступления, — помолчав, тот зачем-то добавил, — я еще плохо ориентируюсь в городе. Это Троицкий мост? — Ну, если учесть то, как ты глазеешь по сторонам, когда ходишь по улицам – наталкивает на мысль, — я вытянул затекшие ноги, — Благовещенский. — Благая весть? — Как-то странно улыбнулся он, смотря куда-то в даль. — Что? — Ничего. *** 22:02 — Почему ты поступил на реставрацию икон? — Внезапно спросил Авдеев, потирая холодные руки. — А ты? — Я усмехнулся, — ты хотел споить меня и обо всем расспросить? — Звучит ужасно. Но я и вправду подумал, что под градусом ты будешь сговорчивее, — рассмеялся он, все также отсвечивая ямочками на щеках, покрытыми пьяным румянцем, — вопросом на вопрос не отвечают. Я задумчиво выпустил сигаретный дым изо рта. Терпеть не мог подобные расспросы, однако... то ли алкоголь на меня так странно подействовал, то ли Давид и вправду обладал способностью располагать к себе, но так мы и начали с ним наши откровенные диалоги. *** Я, в период с девятого по конец десятого класса был уверен, что свяжу свою жизнь с математикой. Она давалась мне с завидной простотой и легкостью. В формулах и теоремах я видел что-то, куда красивее и понятнее, чем на картинах своей матери или в музеях. Простота. Лаконичность. Четкость. С детства, мне прививали любовь к рисованию, но там я был успешен только в построении. Рисунок аудитории с натуры – пожалуйста. Композиции геометрических фигур – раз плюнуть. Даже гипсовые головы древнегреческих Богов – они были идеально одинаковые в своих пропорциях и формах. Живопись, природа, игра цветов – все это меня не прельщало от слова совсем. Да и связывать свою жизнь с таким узким набором художественных преимуществ я не хотел. Куда приятнее было, когда из огромных и длинных тождеств, я сводил все к коротким равносильным числам. Когда из огромного, неказистого, тригонометрического уравнения, получался ответ из двух простых частей, а иногда, и одного числа. И учился я в физмат классе, в котором мое рвение к математике поощрялось грозой всех классов с техническим уклоном (учитель математики и по совместительству мой классный руководитель был знатным фанатиком своего дела). Но как раз-таки, ближе к концу десятого класса, появилась небольшая загвоздка. Я совершенно не помню момент, когда впустил ее к себе в жизнь. Эта маленькая, до смешного зажатая и нелепая девочка, отчего-то начала занимать слишком много места вокруг меня. *** — Ты же помнишь, просто не говоришь, — Давид чутка прищурился. Это не звучало, как упрек, но отвечать я не спешил. Думаю, мое молчание дало ему куда более красноречивый ответ, чем слова. И перед тем, как продолжить свой душещипательный рассказ, я понял, что не заметил, когда мы перешли на "ты". *** София Морозова. Глупо винить ее во всех своих бедах (собственно, чем я и не занимался никогда). Она должна была быть минутным увлечением. Таким же серым и невзрачным пятном в моей жизни, каким она и была на деле. Девочку не любили дома, девочка была затравленной, забитой. С явными тревожными звоночками и излишней покорностью. Маленькая девочка была без амбиций, без целей и совершенно не знала, куда ей себя девать. Что дома, что в школе, что в моей пустой квартире. Девочка явно жила в мире сказок. Видела то, чего нет. Мечтала о невозможном и без конца себя жалела. Это были и без того откровенно хреновые слагаемые для того, чтобы суммой стала счастливая судьба в будущем. Так жизнь еще и подкинула ее мне в неподходящее для самой Софии время. Соня откровенно глупая и инфантильная. Соня верила в то, что я ее принц на белом коне. В доспехах и с огромной, совсем неприступной, башней до небес. Человек, который пропишет ей билет в счастливое будущее. Человек, который позволит ей сбежать. Я долго думал: надо ли оно мне? Присматривался издалека. Давал намеки, дразнил, потом уходил с горизонта – следил за реакцией. И, кажется, именно тогда и ошибся. Я думал, что для нее это несерьезно. Что ее бездействие, когда я на нее не смотрел – это строгое соблюдение субординации. Я думал, что если оставлю ее, она спокойно примет это и будет послушно ждать следующего моего явления. Ведь тогда, мы примерно хотели одного и того же. Уйти от чего-то. Она – абстрагироваться от семьи. А я – быть может, также уйти от приевшихся мыслей о своей поганой семейке. А еще, от нее. От девочки поярче. От девушки, характером пожестче и взглядами поострее, чем Сонины высматривания исподтишка. *** — От "нее"? — Переспросил Давид, — а у дамочки имя есть? — Есть, но это уже другая история, подлиннее, — я поджег очередную сигарету. Давид же сидел, поджав под себя ноги и внимательно меня слушая. — Ты очень интересно рассказываешь, продолжай, — тихо мурлыкнул парень, выхватывая у меня из рук сигарету. Я не возражал. *** Я был даже не против сбегать вместе. После школы. Часами слоняться с ней по узким дворам, сидеть на мостовых, раскуривать одну сигарету на двоих. Временами, даже проводить вечера с ней, в компании моих знакомых. Что-то ей рассказывать о теории рисунка, математике, чему-то даже учить. Коротать время, смотря на закаты, слушать, как она о чем-то рассуждает (иногда, она и вправду выдавала что-то, над чем следовало бы задуматься, но в основной массе, эти ее мысли чем-то приземленным и весьма забавным). Я тогда очень категорично относился к человеческой узколобости, но она именно этим и привлекала. Удобная. Тихая. Простая. Покорная. Поверит всему, что я скажу, а если не озвучу, додумает за меня. (На этом моменте Давид сказал что-то из разряда " — Ты будто подстаканник описываешь.") Так, на каждое: "— Я тебя люблю" — она в ответ получала лишь: " — Я знаю". И была счастлива. До определенного момента... Спустя какое-то время, из-за обстоятельств, произошедших в ее семье, она переехала ко мне. У меня тогда была квартира, которая досталась моей семье от покойной бабки по отцовской линии. Они при жизни не очень ладили. На похороны ее никто не явился. А потом выяснилось, что эту квартиру она купила специально для внуков, когда узнала, что у нас в семье творится. Она планировала доделать там ремонт, оперативно переселить туда меня, моего брата Сашу, которому на тот момент было десять и двух сестер: девятилетнюю Вику и трехлетнюю Аню. Хотела сама заниматься их воспитанием, брату наконец показать, что такое внимание, а сестрам обеспечить около нормальную жизнь. Ремонт она закончить не успела (обстоятельств ее смерти я не знаю, как и не знал, что у меня есть иные родственники), но когда отец турнул меня из дома, мать впервые пошла мне навстречу и вручила ключи от этой квартиры. Мол: живи, но дальше сам. Собственно, со всеми своими детьми после рождения, лозунг у нее был примерно такой же. Однушка без ремонта (собственно, чем богаты, я полагаю, на ее пенсию было не разгуляться) — пустая бетонная коробка. Там сейчас, к слову, живут мой брат и сестры, и слава Бо... *** На этом моменте, я обернулся к Давиду, чтобы забрать сигарету, но напоролся на взгляд блестящих от вот-вот накатящихся на глаза слез. Он быстро отвернулся, протягивая мне сигарету. — Дым в глаза попал... — тихо проговорил тот, потирая лицо холодными руками. И в этот момент, я вспомнил, почему терпеть не могу рассказывать о себе – на любое скорбное выражение лица было противно смотреть. — Мне закончить? — Крайне раздраженно выдавил я, на что Авдеев лишь отрицательно помотал головой, прислонившись спиной к моему плечу. — Ты не любишь, когда люди плачут? — Я не люблю, когда меня жалеют, — снова сигаретный дым обжег горло. — Я просто представляю, какого было тебе, Соне и твоим родственникам, — сдавленно выдал парень. Лица я его не видел, но слышал дрожащий голос. — И как это называется? — Повышенная эмпатия и умение ставить себя на место других. "Иными словами, то, чего не умею я" — внезапно всплыло в моей голове. И я, отчего-то, продолжил. *** Когда она переехала, я думал, что все останется, как прежде. Но не учел одного крупного НО, которое почему-то до этого не видел. Когда человек пустой, он стремится закрыть эту пустоту чем угодно. И эти чем угодно, не в угоду ей, стал я. Стал всем. Я хотел видеть ее дозировано. Быть может, в определенное время суток, фрагмент жизни, но никак не каждый день. Никак не сутками напролет. Вот тогда-то, я и сломал ее. Разбил вдребезги ее розовые очки (стеклами внутрь), разрушил все ее мечты о прекрасном принце и показал суровую реальность. Она была нужна мне только как досуг. Как вещь (даже не прельщающая своей красотой – только простотой в использовании. К этому инструменту не была нужна инструкция, все читалось по глазам). Как милая куколка, которых на прилавках было много. И в какой-то момент, эта ее покорность начала жутко раздражать. Я относился к ней, как к ширпотребу, в надежде, что она уйдет – она терпела. Я гнал ее словами, иногда готов был вышвырнуть за дверь – Морозова кричала о том, что любит меня и сидела на холодном полу у порога. В квартире не было отопления и единственное, на что меня хватало – это потом греть ее под боком, пока я сплю. Я спал, а она плакала до утра, пока не засыпала. Плакала горько и жалко, иногда, даже без слез, хватаясь за простыни и издавая скулящие звуки. Она плакала, а под эти звуки я пытался спать, уверяя себя, что когда-нибудь она сама уйдет, и станет намного легче. Я надеялся, что она наконец возьмет хоть что-то в свои руки, но мое скотское отношение и прямые просьбы уйти (а иногда и просто провалиться пропадом) ее ни к чему не побуждали, даже наоборот. Она не пыталась карабкаться (перестала ходить в школу, игнорировала дозвоны матери и брата с сестрой, которые готовы были ей помочь, окончательно оборвала все канаты с подругой, которая также за нее волновалась), она просто послушно падая, спиной пробивая каждое дно, удар о которое должен был ее встряхнуть (как каждый раз встряхивал меня). Но даже на это ночное внимание меня долго не хватило. Я начал задерживаться в школе, на любых занятиях, на подработке, на пьянках у знакомых. Приходил домой пьянющий под утро, переступал через нее, лежащую на холодном полу в слезах (даже когда время было почти шесть утра). Пьяный засыпал, чувствуя, как она снова ложится рядом и слыша, как она не может успокоиться. Пьяный, но зато спокойный. Ибо больше терпеть это не было сил. А внутри у нас двоих уже все было бито-перебито и не подлежало никакой реставрации. Также, как бутылки, которые она била, в отчаянных попытках привлечь мое внимания. Ее пожирала собственная любовь-зависимость, а меня жгла усталость от происходящего дерьма. Мы оба копали себе могилу, причем, эта выгребная яма была одна на двоих. Я ее жалел (как умел жалел. Правда жалел. Так, как подобных людей рядом с собой не жалел никогда, но все равно срывался на нее снова и снова. Я до последнего тешил себя мыслями, что ей просто некуда деваться. Я не верил, что люди умеют так покорно падать). Жалел, а зря. Нам обоим было бы легче, если бы я в один день просто выставил ее за дверь с вещами, поменял замки с номером телефона и дал бы денег на такси. Но я, отчего-то, этого не сделал. И однажды, я что-то надломил окончательно. И то самое битое-перебитое в ней превратилось в мелкое крошево. Она почти перестала плакать. Она произвела настолько странный метаморфоз, словно в ее маленькой светловолосой головке наконец сложилась логическая цепь и она поняла, чего именно от нее я хотел. Чего я хотел, на первых этапах знакомства, но тогда уже было поздно. Однако, мне стало легче. По крайней мере, я подумал, что дальше будет проще. *** — А чего ты хотел, помимо ее удобности? — Тихо спросил Авдеев. Я не заметил, как склонил голову ему на макушку. А волосы у него мягкие. И утроился он, почти под мой бомбер, видимо, дабы согреться. И я снова почему-то не возразил, хотя уже на моменте слез – это было для меня через край. — Заменить, — сдавленно выдавил я, — Ту барышню зовут Мария Левкеева, и я хотел найти ей замену. Но она, как не странно, кадр с витрины и в единственном экземпляре, — весьма сомнительного качества, само собой, но все же, неповторимый оригинал не подлежал воспроизведению. — Как ту модель? — Давид удивленно обернулся на меня, смахивая слезинки с щек. Я не смог сдержать рвущихся наружу смешков и расплывающейся на лице улыбки. — Даа... — протянул я, — как ту самую модель, — время идет, а она все еще славится скандальностью и эпотажностью – стабильность, как говорится, признак мастерства. — Так это она? — Все также удивленно хлопал глазами Давид. Я лишь с невозмутимым лицом развел руками, на что парень лишь отвернулся и буркнул что-то из разряда: " — Продолжай". *** Броские помады, вульгарные образы, вычурная пошлость – казалось, она повторила вообще все, что составляло Машу, но это в моих глазах выглядело... убого. Фальшиво, жалко, ничтожно. И раздражать стало еще сильнее. А потом, все рухнуло окончательно. Видимо, для ее нервной системы, испытание мной было через край. Я не замечал за ее поведением странности. Она стала тише, намного тише. И тогда стоило понять, что это ничто иное, как затишье перед самым настоящим ураганом. Даже смеяться начала, но чаще, сама с собой. Пустилась куда-то пропадать из квартиры, а по возвращению, часами отмокала в ванной и ложилась на кровать, молча смотря в стену. Наступила тишина. Тишина, о которой я уже и не мечтал. Я не возражал. В эти моменты, я в какой-то мере выдыхал и пару раз ловил себя на мысли, что не хочу, чтобы она возвращалась. Лелеял надежду, что она с кем-то встречается (парень, девушка, подруг, богатый мужчина с какого-нибудь сайта знакомств – вообще без разницы). Где-то затесалась надежда, что она наконец предпринимает попытки что-то исправить для себя (для шаткого нас, все уже давно было кончено, а срок годности этому пресловутому "мы" истек уже давно. Продукт данного "симбиоза" догнивал) Мы совсем перестали разговаривать и стали напоминать людей, которые делят одно купе в поезде на двоих. Кончились ее (казалось бы) нескончаемые признания в любви. И все это давало мне хоть каких-то сил и надежду, что скоро все вернется на круги своя. В какой-то момент, в квартире появились две небольшие иконы. Я не понял, как это получилось. По возвращению домой с очередной подработки, я обнаружил их в углу спальни. А в дальнейшем, по приходу, каждый раз видел ее рядом с ними. " — Чем бы дитя не тешилось..." — думалось мне. Она сидела перед ними и просто смотрела на круги позади их голов. Смотрела днями напролет. Часами проводила сидя на бетонном полу, почти не моргая. Иногда, водила по ним пальцем и улыбалась, что-то бормоча под нос, но чаще, все же, молча. Недели две она просто сидела, обняв колени и не сводила с них глаз, иногда отвлекаясь на то, чтобы что-то поклевать на кухне (ее и без того малый аппетит снизился к тому моменту до весьма пугающих оборотов) или поспать пару часов, неизменно, лицом к этим двум маленьким деревянным дощечкам. Однажды, я все-таки решил заговорить с ней: — Что это? У меня вроде не было икон, — мне тогда точно помнилось, что она не верующая. — Иконы, — тихо отозвались мне след, — правда красивые? Ты вроде рассказывал, что для их изображения используют обратную перспективу, — она сделала странную паузу и добавила, — мама их вместе с вещами выкинула, а я вот нашла недели две назад. Мне их отец откуда-то привозил, пока не ушел, — говорила она утробно, совершенно отсутствующе. — Да, рассказывал... — я сел рядом с ней. Обычные дряхлые иконы, не больше. Значимость им придавали именно руки, которыми они были подарены. — Мне нравится просто смотреть на них, молиться я не умею. Но они все так спокойно выглядят, мне тоже становится спокойнее. Ты был прав. Именно они смотрят на нас. — Каждому свое, я полагаю, — я неотрывно смотрел на нее и никак не мог понять, что с ней не так. А потом, она медленно обернулась на меня. И ответ пришел сразу же, как я утонул в бездне ее огромных зрачков, которые полностью поглотили своей чернотой ее радужку. И в двух этих черных зеркалах, будто неестественными дырами разъевшими ее роговицу, я увидел себя. Лицо, искаженное масштабом и вогнутой линзой глаза, изображало застывший в жилах страх и замершее за прогнившей грудиной (трижды намертво примерзшее) сердце. *** — Она подсела? — Да, причем, видимо, плотно. Тогда был скандал, она шептала что-то невменяемое, а мне пришлось перерыть всю квартиру, в поисках этой дряни. — Нашел? — Нет, — я помолчал, — но в очередной раз пробил дно... *** — Ты сидишь у меня на шее, нихрена не делая и только донимая, а теперь, тащишь мне всякую дрянь в дом?! — включенным на всю мощность рупором кричал я ей, а в неменяющемся лице и неподвижных зрачках видел только себя. *** — Ей просто нужна была помощь... *** — Забирай свое барахло! — Мой голос срывался на крик. Я метался по квартире и в охапку собирал ее вещи. Одежда, спальное белье – все летело в прихожую, глухими ударами отбивая об входную вещь. Я сметал вообще все, что лежало в квартире. Переворачивал с ног на голову книги (борясь желанием запустить их в нее, дабы та отлипла от пустой стены), искал все, что могло принадлежать ей, не желая оставлять ни пятна, которое хоть как-то могло о ней напомнить. *** — Я тогда мог просто молча вызвать скорую... — говорить с каждым словом становилось все сложнее. *** — Ты – жалкая дрянь! — Я схватил ее за руку (и даже нехарактерный звук хруста запястья не вывел ни меня из состояния, близкого к истерии, ни ее из коматозного мирка) и чуть ли не пинками выволок в прихожую, швырнув к двери. *** — Я мог сделать что угодно, — глаза предательски защипало. *** — От тебя отказалась родная мать! Ты вечно жалеешь себя, плачешь, упрекаешь меня в том, какой я, видите ли, ужасный! — Я ринулся в комнату, схватив две эти несчастные иконы, — а ты обо мне хоть раз подумала?! Я херачу, как проклятый, на этих ебаных подработках! На чьи деньги ты здесь ешь, часами сидишь в ванной, лежишь на кухне под светом, а?! Я прихожу домой убитый, а в последнее время пьяный в щепки, просто потому что я хочу выспаться, а не выслушивать все это! Хочешь дальше жить в своем розовом мирке и по ноздре пускать?! Пожалуйста, но не в моем доме! Я сыт по горло! А это.. — я помахал перед ее лицом иконами и она наконец очнулась, потянув руки (ко мне?) к ним. *** Холодную щеку обожгла слеза, которая внезапно вырвалась наружу. А следом еще, и еще, и еще одна. Впервые за долгое время я вспомнил все это. Вспоминал с точностью до деталей все то, что отчаянно пытался стереть, выдрать, утилизировать из памяти вон. Но все яркими калейдоскопическими цветами всплывало вновь, вплоть до ее голоса, выражения лица и черных зеркал в ее глазах, на дне которых был именно я. Никогда я о ней никому не рассказывал, но сейчас... терпеть это стало просто невыносимо. Мне пришлось отвернуться, но голос предательски дрожал: — Но сделал это. *** Я схватился обеими руками за края деревянных дощечек. — Нет, не надо! — Вскрикнула она, полностью очнувшись от транса и бросившись мне в ноги, — я прошу тебя! Я прошу тебя не надо! — Она надрывала голос, дергала меня за ноги и хваталась за руки. Молила на коленях, то наклоняясь лицо к бетонном полу, то задыхаясь, снова поднималась ко мне и не умолкала, — я уйду! Я прямо сейчас уйду, но оставь! Оставь их мне! — Из ее почти черных глаз градом катились слезы, Морозова почти сорвала голос, но продолжала кричать, кричать и задыхаться, но не на секунду не прекращая повторять заевшей, испорченной пластинкой, — у меня больше ничего не осталось! Я уйду и все тебе верну, до копейки верну! Оставь их! Ярик, прошу, оставь их мн... — последняя фраза повисла в воздухе, отдаляясь уходящим эхом от голых стен. Ее прервал треск древесины. Четыре фрагмента двух икон упали прямо перед ней на пол, нарушив внезапно воцарившуюся тишину. Ее руки, да и тело, обесточено рухнули на пол и потянулись к единственным остаткам от ее счастливого прошло. Она тихо всхлипывала, роняя черные, от туши на глазах, капли слез на древесину, собирала их и сжимала в руках. Соня лежала на полу и, плохо контролируя движения, пыталась собрать образы в цельную картинку. Слезами и молитвами срастить, только что перемолотое. Склеить, моими собственными руками, перед ее лицом, расколотое. Все было тщетно, но она продолжала лежать и прижимать их к себе, шепча сорванным голосом: " — Зачем?" А я знал. Я прекрасно знал, что больше у нее и вправду ничего не было. — А это лишь показывает, насколько ты убогая, — закончил я и ушел, хлопнув за ее спиной дверью. *** Авдеев крепко стискивал мою шею в объятиях, пальцами впивался в мои плечи и откровенно рыдал. Пускай и тихо, но я чувствовал, как водолазка в районе груди становилась мокрой. А я, лишь запрокинув голову к небу, пытался проглотить ком из слез и горечи, которая жглась на языке и сжимала грудь. А тогда у меня ничего внутри не дрогнуло. Ни одна фибра миллионы раз склеенной, так называемой, души. Я просто сломал напополам единственное, что хоть как-то напоминало ей о жизни. И я помню, что готов был бы доламывать и дальше, если бы не стучащая в висках, ослепляющая боль от долгого недосыпа, недоеданий и диких криков до сорванных связок. Я просто тогда оставил ее на полу (как делал тысячи раз) и был уверен, что придя назад, обнаружу ее в таком же положении и на том же месте. Мы долго молчали. Я всеми силами давил все рвущееся изнутри, пытался снова утрамбовать это в самый дальний шкаф со скелетами и снова провалиться в забытие. А перед глазами все стояли мои отражения в ее зрачках. Авдеев давно забыл о моем травмированном плече, стискивая его, когда к горлу подступала новая волна всхлипов. А я, игнорируя боль, зачем-то обнял его одной рукой. Так было спокойнее, так было просто-напросто легче. Я говорил, он плакал, а во мне гас полыхающий пожар, хоть глаза и продолжали ронять скупые, но первые за шесть лет, слезы. 1:43 Мост постепенно расходился, тросы поднимали две части моста к небу. Давид смотрел покрасневшими и все еще не влажными от слез глазами в сторону медленно поднимающихся огней. — Красиво... — хрипло проговорил тот, — впервые вижу разведение моста. Я в ответ лишь кивнул, также наблюдая за этим. Сигарета в моей руке подрагивала. — Так... Ты поэтому пошел в реставрацию? — Аккуратно осведомился Авдеев. — Не совсем, — я прокашлялся, пытаясь вернуть голосу стойкость. Давид выжидающе замолчал, поглядывая на меня, явно ожидая продолжения рассказа. — Не хватит ли тебе впечатлений перед сном? — Бровь на моем лице скептически дернулась. Я и так выложил сегодня слишком много грязного белья, аж самому отмыться захотелось (да не получится, сколько не пробуй). — Не хватит ли тебе все это замалчивать? Раз уж начал, говори до конца, пока не отболит, — я бы счел это за достойную мысль, но такое явно не отпустит от простого ночного разговора с мелким пронырой. Вскрывать эти гноящиеся раны – себе дороже. Даже после скальпеля, оно затянется также криво и пойдет болезненным абсцессом глубоко под кожу. Болеть все это будет еще очень долго и, дай Бог, могила это когда-нибудь исправит. В холодную яму, присыпанную сверху, я никогда не спешил, так что, по прогнозам, фантомная боль, а вместе с ней, и раковая метастазирующая опухоль из сводящей зубы горечи и самокопания, будет преследовать меня еще долго. Последняя затяжка и очередная сигарета доходит до фильтра. Сам попросил, если он сегодня не уснет – я не виноват. *** Когда я пришел домой, было тихо. Подозрительно тихо. Я бы допустил мысль, что она все-таки ушла, да вот только все ее разбросанные вещи все также валялись в прихожей. — Соня? — Тихо позвал я ее, но в ответ ничего не получил. Только прислушавшись, я уловил какие-то сдавленные звуки, больше напоминающие хрипы, нежели чем тихие всхлипы. В спальне творился какой-то хаос, еще больший, чем тот, который я оставил после себя. Вся комната была погружена в ночной полумрак, а источником освещения служила луна, которая в последнюю неделю очень ярко светила в окно, озаряя перевернутый мольберт, разбросанные по полу, изорванные книги, листы бумаги и остатки моих рисунков. Складывалось ощущение, будто кто-то бегал по комнате и рвал все, что видел на своем пути. Все бутылки спиртного были перебиты об стену, подтверждением чего стала груда осколков, валяющаяся в углу. Я, засмотревшись на поблескивающие на лунном свете, осколки стекла, наступил на переплет книги (отделенный от страниц), измазанной краской. Все вокруг было в каких-то разводах, а по углам лежали пустые банки из-под акрила. Она просто открывала их и выливала на стены, брызгала на пол и даже на потолок. В дальнем от окна углу, куда плохо падал свет, я увидел темную фигуру, в настолько неестественной позе, что сначала в голову пришли самые различные мысли, включая ее самоубийство. — Соня, что здесь... — настойчивее позвал ее я, но осекся, как только включил свет. Лампочка замигала озарив двумя короткими вспышками помещение, но этих двух коротких мгновений мне хватило, чтобы разглядеть широкую улыбку на ее губах и огромную надпись, почти во всю стену. Пляшущими буквами, на бетонном холсте моей квартиры, была выведена уродливая надпись: "Сломал". Лампа загорелась. Яркий искусственный свет ударил по глазам, но я все равно смотрел на нее. Смотрел в упор, а сам почему-то попятился назад, хотя не успел еще ничего сообразить. Она лежала изломанной фигурой на полу, в ужасающей позе, будто ей пару раз вывернули на изнанку несколько суставов. Она то хрипела, то издавала сдавленный смешки, будто сверху на грудь ей положили бетонную плиту. Она двигалась, но это больше походило на предсмертные конвульсии какого-то животного, которое медленно перекатывается с боку на бок, но больше ничего сделать не может. Соня тянула руки к стене, пытаясь за что-то на ней ухватиться, но лишь махала ими в пустоте и безудержно сдавленно хихикала, будто вот-вот задохнется. Измазанные в краске пальцы вновь пачкали стену, с отвратительным звуком ломались и стачивались ногти, когда девушка снова пыталась ими ухватиться за, только ей видимый, предмет. Вторая рука дотрагивалась до взъерошенных волос, сначала то с какой-то осторожностью ощупывая их, а потом, с остервенением сжималась на несчастных светлых локонах, будто вот-вот и готовясь выдрать их с корнем. Рядом с ней, прямо под боком, лежали моими руками сломанные образы, которые Морозова перед моим уходом оплакивала. Они теперь также были измазаны в краске и совсем не подлежали никакой починке. Я все же шевельнулся, делая неуверенные шаги ей навстречу, переступая через несколько пустых полиэтиленовых зиплоков. Услышав меня, она выгнулась так, что у меня самого отдало в позвоночник и шею, отчего вдоль ребер пробежался пронизывающий холод. Она запрокинула голову, выгибаясь, словно змея, и громко засмеялась. Засмеялась так, что в ушах зазвенело, а желудок сжался в ком. Так, что мне в какой-то момент показалось, что волосы на моем затылке встали дыбом, а глаза невольно расширились в тихом ужасе. В ее водянисто серо-голубых глазах уже не было и намека на было цвет. Черный. Глянцево-черный. На губах расцветала улыбка, а на лбу, красовалась рваная рана, из которой кровь уже не сочилась, но присохла к щекам, векам глаз и даже рукам. Она хохотала звонко, до надрыва. казалось, что все вокруг (или это был я сам) вздрагивало от этого гогота. Ей явно перестало хватать воздуха, она содрогалась в страшных судорогах, но продолжала смеяться, закрывая посиневшие губы и опухшие от слез глаза. — Ненавижу... — выдохнула она, когда смех начал затихать. На несколько секунд повисла тишина. И как только я вплотную подошел к ней, она заголосила, нещадно ударяя и полностью сбивая свои тонкие кулаки и запястья о голый бетонный пол, — НЕНАВИЖУ-НЕНАВИЖУ-НЕНАВИЖУ!— И она продолжала это бормотать, мешая всхлипы с истерическими смешками и слезы с кровью, но не умолкала ни на секунду. Она повторяла это, пока окончательно не выдохлась. Пока на лбу не проступили капли пота и дыхание окончательно не сбилось. Мои руки подрагивали. Я пытался прикоснуться к ней, она снова впадала в истерию. Я начинал говорить о том, что ей нужна помощь, она кричала и перебивала меня. Я доставал телефон, чтобы вызвать скорую, она кидалась то на меня, то на стены. Наконец, мне удалось поймать ее за обе руки и усадить на колени, а сам, опустился рядом. Запястье, которое я несколько часов назад сжимал в руке посинело и сильно опухло. Ее некогда абсолютно белые руки с тонкими пальцами были абсолютно сбиты и разодраны, а под ногтями застаивались багровые пятна. Больше всего, меня ужасала огромная рана на лбу, вокруг которой расцветала быстро темнеющая синева. Она, видимо потеряла равновесие и встретилась лбом со стеной... — Ты все сломал... — вдруг всхлипнула она, опуская голову к моим коленям, — все сломал... — в глазах от повышенного давления лопнула капиллярная сеть, отчего оставшийся белок глаза пошел ярко-алыми пятнами. У нее кружилась голова, она совершенно не контролировала движения и вот-вот готова была отключиться. Я громко сглотнул ком в горле и наконец произнес. — Я починю, — она наконец подняла влажные глаза и мне снова стало дурно. Она слабо улыбнулась мне, а по щекам (моим?) покатились слезы. Внутри все снова болезненно сжалось, а руки потянулись к ее плечам, в аккуратном жесте укладывая ее голову себе на ноги. Голос дрожал, а вторая рука незаметно набирала номер скорой, — у тебя же день рождения скоро, я не хотел тебя расстраивать, — я чувствовал, как задыхаюсь, прикасаясь к прохладной коже и рваной ране на лбу. — День рождения... — с закрытыми глазами полушепотом повторила она, улыбаясь, — мама с папой, брат с сестрой и ты. Все придут, — все также улыбалась она, проваливаясь все дальше и дальше. — Все придут, — кое-как подтвердил я, пытаясь справиться с выкашивающей дрожью. На другом конце провода наконец послышалось: "— Ало, это диспетчер" Я не смог внятно ответить на вопросы приехавших медиков, да и долго они со мной не возились. Всучили успокоительное, потрепали по плечу, а Морозову поспешили увезти в ближайшую реанимацию. Последнее, что я помнил с того вечера, это то, как она, уже на носилках, схватила меня за руку, а я выпалил ей в ответ успокаивающее: "— Я все починю", после чего она сразу же меня отпустила. *** — Ты починил? — Снова этот тихий, дрожащий голос Авдеева. Моя и без того объемная куртка смотрелась на его плечах забавно, но он отчаянно кутался в ней, прозябнув под холодным, влажным ветром. — Да. — А отдал? — Передал через Левкееву. Починил на первом курсе реставрации, напрашивался к преподам, требовал дополнительную литературу и консультаций, и в итоге, отреставрировал. — Они с Марией общались? — парень поежился. — Нет, но ее отец лечащий нарколог с доступом к общей медицинской базе данных. Найти клинику, в которой проходит реабилитация, было несложно. Время 2:40 Авдеев продрог, а я чувствовал себя изрядно вымотанным. — Пойдем? — Давид потянул меня за рукав, а сам поднялся. Алкоголь на свежем воздухе уже выветрился. — Пойдем, — кивнул я ему. 3:20 Поздней ночью я вернулся в храм и сразу же завернул к себе. Тусклая лампа освещала стол и полку под ним, на которой стояли две маленькие иконы. Если присмотреться, то на середине задних сторон можно было увидеть место стыка и тонкую трещину. " — Передал через Левкееву..." — ложь, в которую мне хотелось верить больше всего на свете. *** Маша аккуратно вложила мне в руки иконы, которые я просил передать, и не отпускала, смотря в пол. Короткие волосы закрывали ее лицо, а пальцы гладили меня по руке, будто пытаясь успокоить. — В чем дело? — Отозвался я, пытаясь выудить свою руку. — Ярик... Реабилитацию то она прошла, но... — ее затрясло, — почти сразу после выхода из отделения, она снова загремела с передозом и... И все. И все. — Эхом отозвалось во мне.