Кладбище

Я встал с чьего-то надгробия и медленно пошел к выходу с кладбища. Многие не любят эти места не столь отдаленные, но я нахожу в них успокоение души — все мы когда-нибудь там окажемся. К тому же, последняя неделя выдалась совсем никчемной, а лучшего места чтобы на время забыться, чем кладбище, я придумать не смог. Долго проходив, разглядывая разнообразные надгробия и читая причудливые фамилии, я прилично устал и замёрз, да и время было очевидно позднее — сейчас начало ноября и темнело быстро. Фонари уже зажглись. У выхода с кладбища располагалась небольшая церквушка, на которую я посмотрел с практически рефлекторной неприязнью. Эта часть кладбищ мне всегда не нравилась, но также всегда присутствовала. Небольшое сооружение всегда напоминало мне о том, кем я являюсь, заставляло чувствовать стыд одним своим присутствием. Я от раздражения пнул маленький камешек на тропинке и достал из кармана дешёвый телефон, посмотреть время. Попутно в темном экране заметил, что мой макияж размылся и выглядел я оттого очень жалко. Домой идти не хотелось: холодная темная квартира на верхнем этаже хрущевки мне уже претила. Поэтому я решил, что сделаю крюк и пройдусь по паре безлюдных улиц. Изо всех сил я кутался в старое чёрное пальто. Меня всего трясло от холода, но домой очень не хотелось. По-хорошему давно пора перейти на зимнюю одежду, но она неказиста и уродлива, поэтому я предпочитаю самовлюбленно мерзнуть. Останавливаюсь напротив витрины какого-то магазина и смотрю на себя. Можно сказать, что я очень ничего для других и довольно противный для себя самого. Длинные ноги в слишком обтягивающих джинсах, фетровое пальто до колен, растянутый свитшот из-под которого как-то особенно пошло и стыдливо торчит портупея. Образ этот дополнял чокер и черные ногти — шлюха в выходной день, которая не прочь, тем не менее, обслужить случайного клиента. Меня воротило от осознания собственной телесности, хотелось вырваться из этого тела, стать духом на кладбище, стать ветром или дождём, что угодно, лишь бы не чувствовать всего этого мяса на костях. Учитывая особенности моей работы, такие чувства были особенно болезненными. В подобные моменты — когда тихо, темно, никого рядом нет, — я особенно ярко осознавал никчемность своего существования. Который раз я начинал прокручивать в голове одни и те же мысли. Я, как большинство проституток и обычных, хотел, чтобы меня просто любили, чтобы у меня был настоящий дом и тепло, к которому я могу всегда вернуться. Место, где меня любят и ценят... Я уже отвернулся от витрины и собрался идти дальше, как заметил, что в глубине магазина зажегся свет. От неожиданности я сначала отшатнулся и зашагал дальше, но через несколько секунд услышал оклик и обернулся. Дверь магазина открыл высокий мужчина довольно неприятной наружности — черты лица на мой вкус были слишком острыми, но я быстро понял, в чем дело. Клиент. Магазин оказался небольшим кафе, в котором приятно пахло кофе, корицей и ещё чем-то сладким. Здесь было тепло, темно и достаточно уютно. Из-за резкого контраста с холодом кладбища я чувствовал нереальность происходящего. Случись сейчас что-нибудь неприятное, я бы ничего не смог сделать. Мы быстро обговорили цену с клиентом. Я представился и аккуратно спросил, как мне к нему лучше обращаться. Получил лаконичный ответ — Федор Достоевский. Я скинул с себя пальто и через мгновение он уже сам опрокинул меня на узкий диванчик у одного из столиков кафе. Достоевский сразу же запустил холодные руки под мой свитшот. Я почувствовал, что он был приятно удивлен наличием портупеи, которую легко было не заметить в темноте. Федор опалил мое ухо горячим дыханием и прошептал какую-то пошлость. Затем он потянулся к моим губам и поцеловал меня сначала мягко, а потом все настойчивее. Он прокусывал мои губы до крови, но это только сильнее возбуждало. Также я чувствовал, что он оттягивает ремешки моей портупеи один за другим и ласкает грудь. Я не мог сдержать тихих стонов — он терся о мой пах, имитируя фрикции. Потом он стянул свитшот и окинул всего меня взглядом темных глаз, я попытался инстинктивно прикрыться, но он взял меня за запястье и прошептал в самые губы: — Николай, ты очень красивый, не надо. — Я почувствовал, как покраснел ещё больше. Слышать свое имя было особенно волнительно. За несколько лет работы я так и не научился оставаться к клиенту всегда холодным. Оттого их у меня было мало и я часто влипал в разного рода проблемы. Федор тем временем покрывал болезненными поцелуями мою шею и ключицы. Он меня даже укусил несколько раз — видимо подобного рода вещи ему особенно нравились. Он кусал и тут же зализывал места укусов, не давая крови вытекать, потом все равно случайно размазывал ее, зализывая следующий укус. Одной рукой он мягко массировал мой сосок, а другой ласкал уже вставший член через ткань поношенных джинс, которые были одновременно мне велики и малы. Сам при этом Федор оставался целиком одетым, что меня немного нервировало. Я попытался снять с него широкую белую рубашку, но он легонько ударил меня по руке и шикнул, сказав не трогать. Я к тому моменту окончательно возбудился и не стеснялся стонать, когда он оставлял особенно приятный поцелуй-укус. Вскоре в сторону полетели и мои джинсы. Достоевский отстранился и начал опять пожирать меня хищническим взглядом. Ему, очевидно, доставлял удовольствие мой потрепанный вид. Он запустил руку в мои волосы, совсем распуская хлипкую косичку. Потом он резко откинулся на подлокотник дивана, сказав, что сейчас моя очередь поработать. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять о чем идет речь, но сообразив, я быстро устроился между его ног. Оттянув льняные штаны, я достал его член и начал надрачивать, при этом бросая пошлые взгляды на Достоевского. Я еле видел его хитрую ухмылку и прикрытые глаза во тьме ночи. Приподнявшись на локтях я облизал головку его члена. Тут же услышал приглушенный стон и почувствовал как он властно запускает руку мне в волосы. Я ещё раз облизал головку и вобрал его член в рот почти полностью, с каждым движением насаживаясь на него все сильнее, наращивая темп. Уж что-что, а сосать я умел как надо. На несколько секунд я отстранился от него, растягивая слюну, потом начал облизывать сам ствол, старательно обводя каждую венку языком. Достоевский больно и резко потянул меня за волосы, заново насаживая на свой орган, теперь он уже сам управлял темпом. Я чувствовал как его член упирается мне в горло — это заставляло слезы течь из глаз. Сложно было в такой момент уберечь хозяйство клиента от своих зубов, но я справлялся, умудряясь попутно ласкать его член языком. Федор отпустил мои волосы на несколько секунд, давая мне вдохнуть воздуха, потом заново требовательно потянул на себя. Он жестко вдалбливался мне в рот, как будто бы стараясь проникнуть глубже. Я дико возбуждался от этого и хотел, чтобы он мне уже присунул. Федор, как будто бы прочитав мысли, последний раз грубо притянул меня к себе, задержался на несколько секунд и излился мне в рот с тихим рыком удовлетворения. Я, чуть не задохнувшись, вынужден был все проглотить, что ожидаемо было воспринято положительно. Впрочем, мне не привыкать. Когда я сел на диван, Достоевский провел рукой по моим припухшим губам, надавливая, запуская два своих узловатых пальца мне в рот. Я их обвивал своим языком, облизывал каждый по очереди. При этом Федор повторял, что я очень красивый. Голос был тихим и шелестящим. Затем он усадил меня к себе на колени и начал ласкать мокрыми пальцами мне соски. Ему самому нужно было время, чтобы постепенно отойти от оргазма, продолжить и перейти к самому интересному. Я сам давно хотел этого и потянулся к лежащему на полу пальто — там были презервативы и смазка. Мой член все еще стоял колом и требовал внимания, которое Достоевский благосклонно ему уделил. Он одновременно дрочил мне и начинал меня растягивать, выдавив себе на пальцы лубрикант, что ни могло меня не радовать. Он ввел сначала один палец, потом почти сразу вставил второй. Пальцы были длинными и тонкими, а лубрикант холодным. Я ойкнул от болезненных ощущений: у меня уже давно не было клиента. Достоевский усмехнулся и прошептал мне на ухо: "какая тугая шлюха". Он сжал мою ягодицу, а затем и звонко шлепнул по ней, что меня почему-то особенно смутило. Затем продолжил меня растягивать, добавляя третий палец, надавливая всеми на стенки изнутри, раздвигая их ножницами. Делал он это медленно и с садистским наслаждением. Мне было мало пальцев и я сам на них насаживался, отставляя задницу и подставляя ее под новые шлепки. — Хах, я же вижу, ты сам этого хочешь. Попроси меня, Николай, солнце. — Федор говорил с лёгким придыханием. А последнее слово он произнес особенно вкрадчиво. В этот же момент он задел мою простату, я рефлекторно выгнулся и громко застонал. Сдерживать голос сейчас было больше не в моих силах. Я терся о Достоевского, уткнувшись ему в шею. В нос сразу ударил пьянящий запах кофе, корицы, кардамона и чего-то горького по типу табака. Больше не вытерпев, я, крайне смущаясь, попросил-простонал его об этом. — П-пожалуйста, я очень хочу… — Сказать такую пошлость было сложно. — Трахните меня уже, прошу. В этот же момент я оказался опять на спине на диване. Достоевский, видно, тоже был уже во всеоружии. Он быстро надел презерватив и выдавил ещё лубриканта. Закинув мои ноги себе на плечи, он начал медленно входить в меня. Приятное чувство заполненности разливалось внутри, я прикрыл глаза и опять не сдержал свой голос. Федор начал наращивать темп, втрахивая меня в бедный, красноречиво и гротескно скрипящий диванчик. Пошлое хлюпанье и шлепки, стоны и скрипы разносились по всей кофейне. Я просил его о большем, уже не стесняясь выкрикивал пошлости и ахал каждый раз когда он в меня входил. Мне кажется, что я в кровь разодрал спину своему клиенту ногтями, а он не переставал впиваться мне в шею зубами, дергать за портупею, так сильно, что на коже оставались красные следы. Достоевский вдалбливал в диван меня с бешеной скоростью, однако в один момент руки его переместились на мою шею начинали постепенно сжимать ее. Испуг прошиб мое тело, я тут же распахнул глаза и увидел особенно бледное в темное лицо Федора с прикрытыми глазам. Я попытался освободить мою шею, потянув за пальцы, но Достоевский не обращал на это внимания. Очевидно, я так ослаб от возбуждения, что ничего не мог сделать. Федор тем временем все сильнее сжимал мою шею, двигаясь во мне размашистыми движениями. Противоречивость чувств достигла пика, мне было одновременно приятно и страшно, боль и наслаждение стали синонимами, слились воедино как и мы. Достоевский опять попал по моей простате и одновременно с этим сжал мою шею особенно сильно… Тогда я испытал, пожалуй, самый сильный оргазм в моей жизни. Я понимал, что выглядел в тот момент, наверняка, самым худшим образом. Вместо громкого стона из моей глотки смог вырваться только сдавленный хрип, но то ощущение было сродни внезапному падению с высоты и мягкому приземлению затем. Когда я заново начал более менее осознавать реальность, то пальцы на моей шее сжимали ее уже не сильно. Достоевский сделал пару последних движений и кончил, опять кусая меня за плечо. Он вышел, стянул с себя презерватив, и, завязав его, кинул в сторону мусорки. Я был жутко утомлен и хотел только спать. Сил не оставалось даже на то, чтобы двигаться, хотя я и попытался встать и натянуть на себя джинсы. Но голова моя сильно кружилась и я плюхнулся назад на диван. Федор же стоял рядом, сложив руки и ухмыляясь. Он был по-прежнему одет и как будто бы совсем не устал. Он, очевидно, сжалился надо мной и, взяв на руки, понес куда-то. Прямо у него на руках я и заснул. Проснулся я в маленькой комнате с зашторенными окнами. Сквозь щель в бардовых шторах пробивался солнечный свет, такой редкий в ноябре. На стуле рядом с кроватью были аккуратно сложены мои вещи и сверху лежали деньги. Я пересчитал их — было немного больше, чем уговорено. Надо быстро одеться и уйти. Головокружение прошло, но я чувствовал себя не в своей тарелке после долгого сна. В комнате висело зеркало, я подошёл к нему и ужаснулся. Я был весь в укусах, кровоподтеках, следах от портупеи. А самое главное, на моей шее, помимо множества укусов, красовались посиневшие следы от пальцев. Натянув свитшот, запихнув снятую портупею в глубокий карман пальто и накинув его следом, я тихо выскользнул из комнаты. Прикрывая шею воротником, я пробрался в зал кофейни, где и стоял злосчастный диванчик с парой столиков. Несколько посетителей умиротворенно пили свой утренний кофе. За кофейной стойкой стоял мой вчерашний клиент. Молчаливый и приличный с виду молодой человек. Федор ухмыльнулся, заметив всё-таки следы своих рук и зубов на моей шее. Я смутился, и мне лукаво прошептали на ухо пошлое "всегда хотел попробовать сделать это в зале". Не прощаясь, я пошел к выходу. Несмотря на все приключения, я почему-то не чувствовал себя жалким, хотя тело и болело. Думаю, надо почаще захаживать на кладбище.