Моя любовь на пятом этаже

Саша дышит, живёт Питером. Маше это непонятно - как, откуда - вместе ведь из задрипанного Мухосранска сбежали, вместе ведь учились, так как, откуда родилась эта любовь, эта уверенность? Саша в Питере - как рыбка в воде, а Маша задыхается среди людей, морщится на громкую музыку и неоновые вспышки. Саша подпевает уличным музыкантам, не обращая внимания на тычки и немелодичные вопли совсем рядом, а Маша злобно шипит на паренька с зелёными волосами, посмевшего толкнуть ее, в следствии чего сладкая кола оказывается на любимом голубом свитшоте. Саша усмехается, и вворачивает в разговор питерское: «греча, парадная, бордюр», а Маша упрямо повторяет: «подъезд, гречка, поребрик», ибо ну непохожи подъезды, точно такие же, как в родном городишке, на возвышенные и помпезные парадные, а разница между поребриком и бордюром не понятна до сих пор. Маша открывает для себя горький кофе в уютном кафе совсем рядом и старается не обращать внимания на тихий смех за спиной, когда притаскивает домой стакан с надписью «я люблю Питер». Саша декламирует, иначе и не скажешь, «Медного всадника» перед памятником Пушкину и смеётся, когда забывает последнюю строчку. Маша гуляет по Театральной площади, грея руки о ставший уже привычным стакан «я люблю Питер» и задумчиво смотрит на Этнографический музей, вспоминая - «мы с родителями здесь раз шесть были, я тут все экспозиции знаю, представляешь, Маш?», равнодушно смотрит на Эрмитаж - её таким не заинтересуешь, да, а вот Саше... А Саша лавирует среди людей на Невском, дремлет в метро, дыша этим особым запахом множества работающих механизмов, мысленно матеря цены в Буквоеде, все же покупает несколько томиков «Бездомного бога» - для Маши, на день рождения, и новеллы незабвенной Тунсю - для себя, кто же сможет от такого удовольствия отказаться? Саша носит чёрное пальто и кидает монетками а бронзового воробья, попадая с первого раза, а Маша, хмурясь, носит теплые куртки и демонстрирует известный жест долбаной птице, в которую не попадает и с седьмой попытки. Саша гуляет под весёленьким радужным зонтом, улыбаясь крупным каплям дождя, а Маша невыносимо скучает по солнышку, изредка золотящему ступени Адмиралтейства, но тут же, будто в насмешку исчезающему среди тяжёлых серых туч. Впрочем, грех жаловаться, когда рядышком, плечо к плечу, идёт личное Солнышко, озорно сверкающее серыми глазами и покачивающее каре-золотистыми кудряшками. Маша долго думает, хмурится, но все же покупает два билета в Эрмитаж, и очарованно замирает, смотря на нежно-зеленый, такого трогательного цвета шарф выставленный в витрине какого-то маленького магазинчика, и сразу же, без раздумий покупает его, зарываясь носом в мягкий мех. Саша сидит в окружении пятнадцати, не меньше, кошек, чешет их за разноцветными ушами, попутно размышляя - не взять ли себе одну, и грызет ментоловый Холлс, наслаждаясь изморозью осевшей на нёбе и задней стороне горла. Маша смотрит на кружащиеся снежинки - атрибуты как-то незаметно наступивший зимы, а после тянет за трогательно-тонкую ладошку, ощущая кончиками пальцев застарелые бугры множественных шрамов. Саша удивлённо смотрит на девушку, и восторженно охает, смотря на монументальный Эрмитаж. Саша среди скульптур и картин древних выглядит неимоверно естественно, так, будто является живым воплощением этой древности, а Маша мягко улыбается, смотря на этого большого ребенка, очарованным взглядом провожающего скульптуру Венеры и творения Микеланджело. Когда они выходят их Эрмитажа, Саша смеётся, смеётся ярко-звонко, и в тот же миг выходит солнце. Солнце подсвечивает ярко-голубые глаза, поджигает пламенем волосы, озаряет улыбки людей, и сразу слякоть начала зимы становится чудесной сказкой о Снежной королеве, и Маша смотрит на объятую золотом стройную фигуру и понимает, за что она любит Питер. Петербург.