Leuchtturm

1941 Ягер удачно выбрал момент: его танкиста не успели запытать до полусмерти, он даже был в сознании и имел возможность мрачно осознавать свою судьбу. Завидев на пороге нациста, он ощерил на него окровавленные дёсны. — Мой безымянный враг, — проговорил Ягер удовлетворённо, — я успел. Не волнуйся, пока ты выживешь. Но это не последний раз, когда твой непокорный дух заявляет о себе, не так ли? Ты ещё удивишь меня. Свежие шрамы неприятно стягивали его щёку, напоминая о том, что этот русский с их самой первой встречи только и делал, что удивлял. Вытащив из кобуры пистолет, Ягер махнул им снизу вверх, приказывая подняться. Враг усмехнулся пренебрежительно, медленно встал на перебитую ногу, которая только чудом не подвела его. — Вперёд, — Ягер указал дулом пистолета на дверь. Танкист проковылял мимо него, не отшатнувшись, но непроизвольно съежившись, будто его тело ожидало удара. Удара, конечно, не последовало — избиение заключённых не входило в привычки Ягера, даже если бы на месте его танкиста был какой-нибудь другой славянин, или еврей, или цыган. Сердце Ягера сжалось вместе с телом танкиста, и он пожалел, что недостаточно владеет русским, который начал учить в первые дни на фронте, чтобы объяснить танкисту, что он не собирается стрелять в него снова или причинять любой другой вред. Для вида выставив пистолет вперёд и уложив указательный палец прямым вдоль дула, Ягер конвоировал танкиста в знакомый ему барак, где среди грубо сколоченных коек и был задуман этот провальный побег. Его враг шёл с трудом, одной рукой работая костылём, другой — опираясь о стену. Ягер, должно быть, делал шаг раз секунд за пять, и это не тот темп, который он хотел бы держать, занимаясь чем-то незаконным. Танкист и не подозревал, что в конце коридора его ждёт отнюдь не эшафот, и знай он, что Ягер совершает сейчас должностное преступление, он бы наверняка поторопился. Но Ягер не стал его подгонять. В конце концов, тот только что перенёс несколько часов пыток, и Ягер вообще не был уверен, что не найдёт в камере хладный труп. Даже если у их маленькой процессии были невольные свидетели, они посчитали, что Ягер знает своё дело и ведёт узника не куда-нибудь, а именно туда, где тот должен был находиться. Слава о его нордической дисциплинированности и характере определённо играла им на руку. Выйдя во двор, танкист притормозил и неуверенно оглянулся на своего тюремщика. Ягер обогнул его и махнул рукой: — Folg mir. (следуй за мной) Танкист замешкался, впервые сталкиваясь с такой формулировкой задачи на немецком, но на всякий случай активнее захромал за странным фрицем. Когда танкист понял, что они пришли к бараку, на лице его отразилась очаровательная, почти детская растерянность. Ягер, подавив желание рассмеяться, красноречиво сунул сложенные ладони под исполосованную шрамами щёку, когда узник повернулся к нему. — Gute Nacht, ivan. — Ну, допустим, гуте… фриц, — задумчиво сказал танкист в спину удаляющемуся Ягеру, но тот его уже не расслышал.

***

Проверив, не застукал ли его какой-нибудь проснувшийся на посту охранник, Ягер открыл своим ключом дверь и скользнул в помещение. Физически переместить танкиста из пыточной было недостаточно. Нужно было поколдовать над картотекой.       Карточка безымянного танкиста обнаружилась среди первых в толстой стопке на ликвидацию. Переложив её в общую картотеку, Ягер хотел скорее покинуть кабинет, но что-то задержало его. Взгляд снова метнулся к ликвидационной стопке. Почему она такая толстая? Так много людей… Ягер вернулся к ней, взял в руки часть стопки и, зажав большим пальцем, пролистал. Потом просмотрел внимательнее и положил одну карточку обратно. Остальных отнёс к своему танкисту, разложив по порядку. Тот, кто отправился обратно в смертную стопку, стучал немецкому начальству на своих же соотечественников, из-за чего ликвидационная стопка постоянно пополнялась. А теперь он пополнит её собой. Ягер стукачей не жаловал, даже когда на кого-то стучали ему.

***

      Второй побег танкиста был не за горами. Ягер поймал себя на том, что и вправду болел за него, пока его не притащили в родную ему пыточную, уже избитого и без сознания, и сердце Ягера не ухнуло куда-то вниз. Начальство удивилось тому, что этот славянский ублюдок ещё жив, и велело исправить это недоразумение. Когда Ягер услышал приговор, даже у него по спине пробежал мороз: танкист должен был быть публично разорван лагерными собаками, во избежание «подобных инцидентов». Офицеры, конечно, не преминули обсудить новое развлечение за кофе. — Собак наверно не будут кормить накануне. Чтобы были злее, — рассуждал Шварц, молодой парень, только недавно бывший в Гитлерюгенд, который мог отлынивать от исполнения собственных обязанностей, но зато не пропустил ни одной казни. — Да, и разорвут его быстро. Мы же не звери, мучить этих крыс слишком долго, — заявил Грезе, совершенно отмороженный, по мнению Ягера, адепт идеологии. — Собаки будут голодными? — Ягер ущипнул себя за подбородок двумя пальцами. — Надеюсь, не очень долго. — Не беспокойтесь, Клаус, скоро они наедятся от души, — Шварц спрятал смешок в чашке. Ягер выдавил из себя улыбку. Он вообще не помнил, когда улыбался здесь последний раз.       На следующее утро, правда, выяснилось, что все собаки были странным образом отравлены. Из ближайшего города немедленно был выписан ветеринар. Охрана не могла сказать ничего путного, лишь один охранник вспомнил вдруг, как герр Ягер трепал за ушами одну из собак во время обеда кинологов, но сказать об этом постеснялся: бросить тень на самого дисциплинированного и честного человека в лагере, кавалера Железного креста — неслыханно! Начальство стояло на ушах из-за пробела в безопасности лагеря и уже не заметило, как карточка безымянного танкиста вместе с некоторыми другими вновь упорно перекочевала в «хорошую» стопку — на перевод в другой лагерь. Ягер уже не сомневался: на этот раз о танкисте не забыли бы. Сам он готовился принять повышение, а потому его прошение о переводе было рассмотрено и удовлетворено довольно быстро: такому человеку и впрямь нечего было делать в этой дыре, все это понимали.

***

      С тех пор у Ягера остались некоторые плохие привычки, такие как ненавязчивое перекладывание карточек из «плохой» стопки в «хорошую», несмотря на то, что Ивушкину под его крылом уже ничто не угрожало. Отчего-то у него становилось легче на душе, когда хотя бы несколько человек таким образом избегало смерти. Значило ли это, что он поступает правильно? Это с какой стороны посмотреть.       Однажды он даже обнаружил, что карточки кто-то переложил до него: он не нашёл в стопке дело узника, который, как он точно знал, должен был быть ликвидирован. Выходит, не только он страдал иногда желанием подтасовать карточки. Но вряд ли это был кто-то из командующего состава: Ягер, конечно, знал о существовании подполья, но никогда не проявлял к нему рьяного интереса, это вообще не входило в его обязанности. — Задумался, герр Ягер? Опомнившись, Ягер поднял взгляд на Ивушкина. Тот слегка улыбался, а перед ним уже лежал расчерченный план боя, на который Ягер так и не обратил внимания. — Думать о прошлое. О лагеря, — пояснил Ягер, хотя изначально не собирался откровенничать. — О, — Ивушкин откинулся на спинку стула, — я помню вас там. Однажды вы пришли ночью и увели меня в барак под дулом, — он с усмешкой изобразил пистолет двумя пальцами, — меня больше не трогали, хотя я думал, мне конец, капут. Это вы меня тогда… ну, спасли?.. — Да, — просто ответил Ягер, — когда ты второй раз бежать, сказали, для тебя Hunde… псы. Ягер сделал вид, будто рвёт что-то невидимое, но Ивушкин уже всё понял и побелел. — Меня тогда перевели… — прошептал он, — слышал в вагоне, собаки все разом влёжку… да неужто… Ягер молчал, давая ему переварить услышанное. Ивушкин долго не раздумывал. Поддавшись порыву, он схватил лежавшую на столе холёную руку Ягера, в кой-то веки не скрытую перчаткой, и сжал в своей, загорелой, грубой и мозолистой. — Спасибо. Клаус. Ягер смотрел на него во все глаза, пытаясь остаться в этом моменте вечно: столько открытости было во взгляде Ивушкина, столько тепла лично для него, сколько Ягер ни за что бы не получил от него ещё вчера. В голове мелькнуло: «А что будет, когда он узнает о моих фокусах в картотеке?», но Ягер скромно промолчал. В конце концов, он не для похвалы Ивушкина этим занимался, и вообще не предполагалось, что об этом кто-либо узнает. — Не за что, Коля. Ягер перехватил страшную по сравнению с его собственной руку, не давая отстраниться, притянул к своему лицу и поцеловал огрубевшие пальцы, нисколько не брезгуя этим. И был удачлив настолько, что сумел разглядеть румянец, мимолётно скользнувший по скулам Ивушкина. — Ты не хочешь?.. Ивушкин отвёл взгляд и, высвободив руку, скользнул подушечками пальцев по несмелой улыбке Ягера. — Ладно уж, фриц. Давай.       Поведение Ягера в постели не изменилось с их единственного раза, только, кажется, стало ещё ненасытнее. Спустя десять минут пальцы Ивушкина были уже глубоко в заднице Ягера, а Ягер кусал край подушки, чтобы не выть в голос. Вытащив промокшую ткань из его зубов, Ивушкин склонился поцеловать этого чудаковатого фрица. Тот тихонько стонал ему в рот, не скрывая удовольствие, и Ивушкин, не выдержав, наконец вошёл в него сильным движением бёдер. Ягер хрипел под ним, откинув голову назад, весь взмыленный, его белое беззащитное горло так и манило, и Ивушкин, обнаглев окончательно, несильно сомкнул на нём пальцы. Вздохи прекратились, и Ягер посмотрел на него внимательно. — Ш-ш, тихо, мальчик, — прошептал ему Ивушкин, не прекращая двигаться, — тебе хорошо? «Мальчик» повёл бровью, но не попытался освободиться, решив получить максимум удовольствия из новой игры с привкусом опасности. Даже если Ивушкин попытается всерьёз задушить его, ему понадобятся обе руки, и Ягер, будучи несравнимо более сильным и сытым, сумеет это пресечь. Когда Ивушкин убрал руку, Ягер вздохнул полной грудью и сверкнул шальной улыбкой, подаваясь навстречу толчкам Ивушкина внутри себя. Он скучал по этому ощущению единения с кем-то, которое не испытывал, пожалуй, с тех пор, как потерял Вольфа в том бою… Как Вольфа убил этот самый человек, что сейчас вколачивает его в постель. Бедный Вольф, если он видит, что творит Ягер, как чтит его память… пусть лучше отвернётся. Ягеру не нужно было оформить эту мысль, чтобы понимать: в постели он бы променял десять Вольфов на одного Ивушкина. Ивушкин поцеловал его в шрам на щеке, когда они оба уже пытались отдышаться, взмыленные, как после пробежки. — Оставаться. Немного, — предложил Ягер, — поесть. Ивушкин свёл брови. — Я не сплю за еду. — Нет, я… Коля, я не покупать тебя. — Ягер, легонько повернув к себе его голову за подбородок, серьёзно посмотрел ему в глаза, — я знаю, ты гордый, смелый. Я выбрать тебя. Потому что я не видеть никого, кто похожий на ты. — Я должен питаться так же, как мой экипаж, Клаус. Как все остальные. Я такой же, как и они. И я не считаю себя лучше остальных узников, — Ивушкин начал одеваться, — мне пора. Ягер кивнул, принимая его позицию. Чёртов Ивушкин всё ещё был способен удивить его. Но Ягер и сам был не так прост. Следующим утром всему экипажу принесли чуть больший паёк.