Песнь любви. Грин-Крик #2.5 / Lovesong. Green Creek #2.5

I.       Все сны, которые ей снятся в последние дни, заполнены оттенками синего.       Она стоит в бескрайнем лесу. Деревья тянутся к звёздному небу. Она ощущает прикосновение прохладной травы к своим босым ногам. Ярко светит луна. И, конечно, сейчас полнолуние.       Она не одна.       Она его не видит, но знает, что он там. Она слышит, как он дышит где-то рядом.       Она поворачивает голову, чтобы отыскать его, но не замечает ничего, кроме белого пятна, исчезающего в лесу.       Когда она просыпается, по её лицу бегут слёзы. II.       Впервые он заставляет её смеяться, когда говорит ей, что считает её красивой.       Она смеётся над ним. Это не жестокий смех. Она просто потрясена его словами. Она испугалась своей реакции, и не может остановить себя, даже когда пытается.       Он на неё не обижается.       Он тоже смеётся, краснея и отводя взгляд. III.       Когда она беременна их первенцем, он превращается в собственнического придурка. Он низко рычит на любого, кто касается её живота.       Когда ей это надоедает, она даёт ему подзатыльник и говорит, чтобы он прекратил.       Он удивлённо моргает, и оранжевый свет в его глазах меркнет.       — Извини, — говорит он смущённо. — Сам не знаю, почему я так себя веду.       Она берёт его руку и прижимает к своему животу. Мгновение ничего не происходит.       Потом она вздрагивает, когда чувствует, как малыш пинается («Картер, — уже думает она, — Картер, Картер, Картер»), но всякий дискомфорт проходит при виде лица мужа.       Тот в восторге. IV.       Когда за ними приходит смерть, Элизабет стремительна и жестока. Она из стаи Беннет, да, и она пара будущего Альфы, но в первую очередь она мать, и её инстинкты всецело направлены на защиту своего будущего ребенка.       Она убивает в тот день. Она забирает жизни как минимум шести человек, пришедших на их территорию с гневом в сердцах и серебряными пулями в руках. Первый — крупный мужчина, стоящий над мёртвым волком, одним из её младших кузенов. Он не видит, как она к нему подбирается. Её челюсти смыкаются вокруг его шеи, и она резко поворачивает морду, кости хрустят под её клыками.       Последний человек, которого она убивает — женщина. Та поднимает ружьё в сторону бывшего и будущего королей.       Но женщина не получает шанса нажать на курок.       К тому времени, когда Элизабет Беннет с ней расправляется, от её тела мало что остаётся.       Когда после сражения остаются лишь дым и воспоминания, она чувствует это.       Всё, что они потеряли.       Первым осознание потери бьёт по Ричарду Коллинзу.       Элизабет его не понимает. Никогда не понимала. С ним всегда было что-то… не так, но Томас смеялся и говорил, что ей это кажется.       Когда её истинная пара воет, она замечает изменение ритма в его волчьей песне. И тут до неё доходит.       Томас Беннет смотрит на неё кроваво-красными глазами. V.       Картер вот-вот родится, и её охватывает боль, яркая и стеклянная. Боль реальна, и когда она пронзает тело, Элизабет испытывает её с первобытным удовлетворением. Это её боль, она принадлежит ей, и никто не может отнять у неё эти ощущения. Она наслаждается, когда пот капает с её лба.       Сейчас их мало.       Участников стаи.       Но она слышит, как они шепчутся у неё в голове, и говорят: «любовь», и «сила», и «да, да, да».       И с криком облегчения, звучащим из её уст подобно песне, мальчик появляется на свет.       Первый.       Но не последний. VI.       Они совершают ошибку.       Элизабет знает, что это ошибка.       Она делится с Томасом своими переживаниями.       — Как мы можем поступить так с ним? — спрашивает она. — Как после такого всё может быть в порядке?       Томас проводит рукой по лицу. Он устал. Мешки залегли у него под глазами, а недельная щетина отросла на щеках. Он с самого рождения собирался стать Альфой, но это произошло гораздо раньше, чем ожидалось. Она думает, что Томас отказался бы от этого звания, лишь бы снова вернуть их стаю.       Её муж — хороший человек, но сейчас она его не понимает.       — Мы должны защитить его, — отвечает он с тем хорошо знакомым упрямством, которое она любит и презирает в равной мере. — Для Гордо будет лучше, если он останется здесь. Волки… они не доверяют людям. Особенно этому человеку. Они думают… они думают, что Роберт что-то с ним сделал. С его татуировкам. Лучше перестраховаться. На всякий случай.       — Ты можешь бороться за него, — говорит она. — Гордо не такой, как его отец. Если ты так поступишь, то подтолкнёшь его на путь, о котором со временем пожалеешь.       Она никогда не была покорной. Она видела других пар Альф, которые были послушны и тихи. Но Элизабет и подобное поведение были несовместимы. Если Томас попросит о таком и потребует от неё молчания, она разорвёт его на куски.       Но на этот раз она собирается ему уступить.       И что ещё хуже, она собирается последовать за мужем.       Она не знает, какими людьми их это делает.       Не знает, каким человеком это делает её.       — Я это знаю, — устало говорит Томас. — Но они не знают. И у меня есть долг, Лизи. Обязательство. Мой отец… — Он качает головой. — Я главный Альфа. У меня нет иного выбора.       Ей хочется сказать ему, что выбор есть. Он мог бы бросить всё, пусть кто-то другой беспокоится о судьбе волков. Она хочет убедить его, что они не могут поступить подобным образом. Они не могут расколоть свою стаю. Не после всего случившегося.       Но она этого не делает.       И будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.       — Это уничтожит Марка, — тихо произносит она. — Он никогда не согласится.       Глаза Томаса вспыхивают красным:       — Согласится. Я его Альфа. Он сделает то, что я ему велю.       — И тогда он никогда тебя не простит.       Краснота исчезает, и она ощущает только синеву. Это океан печали, и она знает, какую сильную боль происходящее ему причиняет. Но это всё ещё его не оправдывает.       — Я знаю, — говорит он. — Но у меня нет другого выхода.       Она любит его, но думает, что он лжец. VII.       Келли… другой. Он тише. Роды начинаются раньше срока, и всё заканчивается быстрее, чем она ожидает. Боль есть, но не такая, как при рождении Картера.       Он не плачет.       Она думает, что с ним что-то не так.       Но он дышит и моргает, когда она берёт его на руки.       — Привет, — говорит она. — Здравствуй, моё маленькое дитя. VIII.       С Джо всё совершенно по-иному.       Она не может точно сказать, откуда ей это известно, но даже пока он находится в её утробе всё совершенно не так, как было с Картером и Келли. Присутствует ощущение чего-то большего. Она чувствует себя виноватой из-за того, что так думает, и только поговорив с Томасом, всё понимает.       — Альфа, — просто произносит он. — Я думаю, что он должен быть Альфой. Ричард тоже так считает.       И о боже, этот факт неимоверно её пугает. IX.       Когда Джо возвращается к ним, он не разговаривает. Его глаза пусты, и он им не отвечает.       Она не знает, что делать.       Она ненавидит Ричарда за то, что он совершил.       Она ненавидит Томаса за то, что он позволил этому случиться.       Она ненавидит всех волков в этом месте. Это не их дом. Мэн никогда не мог стать их домом, а теперь один из её сыновей опустошён и мрачен. Она размышляет о том, чтобы собрать семью и сбежать далеко-далеко.       Она этого не делает.       Она целует щёки Джо.       Кончик его носа.       Его подбородок.       Картер и Келли вьются вокруг него.       Но он как будто исчез.       И она не знает, как вернуть сына. X.       Это конфеты и шишки.       Эпично и восхитительно.       Это бум и гррр.       Это странный мальчик по имени Окс.       Она не знает, как с ним быть.       Хотя она его полюбила почти сразу же.       И только по этой причине ей хочется держать его подальше.       «Смерть, — думает она, слушая, как разговаривает её сын впервые с тех пор, как он вернулся к ним, — всегда следует за волками».       Но когда к ней приходит Джо и говорит, что хочет отдать Оксу своего каменного волка, она соглашается, зная, насколько это будет манипулятивный поступок. Окс не знает правды. Ему неизвестно, что означает этот жест. Но её сын вновь говорит, а в его глазах светится жизнь — так много жизни — что она не может ни в чём ему отказать.       В эту ночь она плохо спит. XI.       Она снова начинает рисовать.       Сначала на холст она выплёскивает гнев. Дикий. Резкие линии и косые черты цвета.       Кажется, этого недостаточно. XII.       Элизабет никому не сообщает, куда уходит. Все заняты. Дети в школе. Марк и Томас разговаривают по телефону в кабинете.       Она идёт в город. Лес благоухает так же, как и всегда. Гравий на грунтовой дороге хрустит под ногами.       Она размышляет о том, что скажет.       О том, что она собирается делать.       Она не знает, как он отреагирует.       Надпись гласит «У Гордо».       Она мысленно улыбается.       Стойка ресепшен пустует.       Она звонит в звонок и ждёт.       Она испытывает противоречивые чувства, когда впервые его видит. Гордо не такой, каким был раньше. Он жёстче. Элизабет думает, что он ненавидит её, и она этого заслуживает.       Его татуировки сверкают.       — Гордо, — говорит она и удивляется, когда её голос срывается.       Его глаза темнеют.       — Какого хрена ты здесь делаешь?       Она произносит:       — Прости. За всё, что мы сделали с тобой.       — Иди на хуй. Убирайся отсюда.       Она кивает:       — Джо, он…       — Томас уже меня просил. Я отказал.       Она говорит:       — Томас никогда не принимал в стаю другую ведьму. Волки в Мэне просили. Они умоляли. Он им отказал. Он сказал им, что у него уже есть ведьмак.       Это несправедливо с её стороны. Поступать так. Говорить эти слова. Это был расчётливый ход, и Элизабет видит, как он действует на Гордо. Выражение его лица меняется, прежде чем он холодно на неё смотрит.       — Мне всё равно.       — Это было неправильно, — говорит она, и ей хочется к нему прикоснуться. Взять его лицо в свои руки и сгладить морщины, проступившие от гнева. — То, что мы с тобой сделали. Мы были молоды. И испуганы.       — Ты говоришь это только потому, что тебе нужно, чтобы я помог Джо, — огрызается он на неё. — Где ты была до этого? Годы, Элизабет. Прошли годы.       — Столько раз, — произносит она. — Столько раз я брала в руки трубку, желая услышать твой голос. Но я…       Он смеётся, и это самый горький смех, который она когда-либо слышала.       — Но ты этого не сделала. С глаз долой, из сердца вон.       Да. Это именно то, что произошло. Правда ранит.       — Мы… допустили ошибки.       — Иди на хуй. И к чёрту твои ошибки.       Ей не знаком этот мужчина. Этот яростный мужчина. Она не знает его, и это все её вина.       — Марк…       — Не надо, — рычит он на неё. — Не произноси его имени.       Она моргает, делая шаг назад.       — Мне жаль. Я только… — Она качает головой. — Я тебя люблю. Я не жду, что ты мне поверишь. И я понимаю, почему ты не можешь поверить. Но я люблю тебя, Гордо. Я тебя люблю.       Он смеется, и ох, какая ненависть слышится в его голосе. Она подобна яду.       — Да, ты точно показала мне, как сильно ты меня любишь. Все вы показали.       Элизабет поворачивается, чтобы уйти, не желая, чтобы он видел её слезы.       Она останавливается, когда он произносит:       — Окс.       Она тяжело сглатывает, выглядывая из автомастерской на улицу.       Он говорит:       — Оставьте его в покое.       — Думаю, уже слишком поздно, — шепчет она.       — Уже вонзили в него свои когти, — мёртвым голосом произносит Гордо. — Конечно. Волки портят всё, к чему прикасаются. Я не позволю вам это с ним сделать.       Она не оглядывается. XIII.       Однако, в конце концов, он приходит.       Она задаётся вопросом, почему.       Она не знает, поступила бы она так же, окажись на его месте.       Джо застрял в своём обращении. Не совсем мальчик, не совсем волк.       И приходит Гордо.       Она волк, и её инстинкты проснулись.       Она рычит на него.       Он закатывает глаза.       Томас говорит:       — Окс. Ему нужен Окс.       Плечи Гордо поникают от безысходности. XIV.       Позже она узнает, что Гордо сказал мальчику правду.       Что монстры реальны.       Что всё реально.       Он прав, конечно.       Элизабет встречала монстров. XV.       Мэгги Каллауэй — замечательная женщина.       Она свирепа.       И умна.       И намного сильнее, чем сама о себе думает.       Когда они встречаются впервые, Элизабет понимает, как может существовать человек вроде Окса. Это из-за его матери.       И они становятся подругами — Мэгги и Элизабет. У неё уже так давно не было подруги. Это… приятно иметь рядом кого-то вроде неё. Кого-то, кто не совсем понимает, что Элизабет, по сути, королева. Так проще.       Мэгги потрясена, когда узнает, что они оборотни.       Но это длится всего день или два.       Вскоре после этого Мегги приходит к ним в дом.       Они сидят за кухонным столом, солнечный свет проникает в окно. Здесь только они вдвоём. Элизабет наслаждается их общением. Не может им насытиться.       Мэгги говорит:       — Он часть всего этого, так?       Элизабет медленно кивает:       — Я так думаю.       Мэгги сжимает в руках кружку с чаем:       — Он особенный.       — Я знаю.       — Мать всегда так думает о своём ребенке. Но….       — С Оксом это намного больше, чем просто мысли матери.       Мэгги смотрит в сторону:       — Его отец никогда так не считал.       — Его отец был не прав.       Мэгги кивает:       — Почему? Ты знаешь? А Томас?       Нет. Они не знают. Она протягивает руку и касается запястья Мэгги. Она не совсем стая — по крайней мере, пока, в отличии от Окса, — но Элизабет не может игнорировать инстинкт. Она довольна, что оставила свой запах на этой замечательной женщине.       — Он совершит великие дела, твой Окс.       Мэгги улыбается. Её улыбка дрожит от напряжения:       — Он недостаточно часто это слышит. Я пытаюсь заставить его это понять. — Она колеблется. Затем: — Окс сказал мне, что ты художница.       Элизабет моргает:       — Да.       Мэгги кажется смущённой, когда говорит:       — Это так прелестно. Как думаешь… думаешь, я могу увидеть твои картины? Я ничего не понимаю в искусстве, но я узнаю красивые вещи, когда их вижу.       Остаток дня они проводят вместе.       Когда Мэгги убивают на их территории, Элизабет близка к тому, чтобы разорвать мир на части. XVI.       Когда это происходит, всё случается очень быстро.       В один момент она рычит, её хвост дёргается, а зубы перепачканы кровью Омеги.       А в следующий миг внутри неё что-то разбивается, словно стекло, и осколки вонзаются в её кожу.       Она лишается дыхания, будто её пнули ногой в живот.       Она делает спотыкающийся шаг вперед, её волчий разум думает: «нет», и «пара» и «Томас, Томас, Томас».       Она бежит быстрее, чем когда-либо прежде.       Но она опаздывает.       Джо стоит на коленях, его голова запрокинута.       Его глаза полны огня.       Он Альфа.       Это значит… XVII.       Они приезжают издалека.       Мишель Хьюз с ними нет.       Элизабет за это благодарна. Она не знает, как бы поступила, если бы Мишель показалась в Грин-Крик. В сознании Элизабет она похожа на Осмонда и Ричарда Коллинза, и даже если это не так, она ничего не может с собой поделать.       Она мать-волчица. Те, кто приходят выразить ей своё почтение, испытывают перед ней трепет. Она принимает их соболезнования. Волки касаются её рук и плечей. Она едва сдерживается, чтобы от них не отшатнуться.       Они оставляют её… до церемонии.       Наедине с ним.       Тело Томаса было омыто, кровь очищена.       Его кожа побледнела.       Она говорит:       — Как ты мог оставить меня вот так?       Она шепчет:       — Я тебя ненавижу.       Она вздыхает:       — Ох, ох, ох.       Она размышляет:       — Когда-то мы были молоды. И ты улыбался. Я помню это. Твои глаза были широко распахнуты, и ты произнёс, что хочешь мне кое-что отдать. Я знала, что ты имел в виду, и хотя была напугана, я знала, что это было правильно. Что я бы сказала тебе «да». Потому что для меня не существовало никого другого. Никогда не существовало. А теперь ты… ты бросил меня здесь. Почему?       Он не отвечает.       Он не может.       Он ушёл, ушёл, ушёл.       Она закрывает глаза, пытаясь найти его. Пытаясь нащупать связи, протянувшиеся между ними всеми. Если хотя бы малейшая частичка Томаса сейчас среди них, она узнает. Особенно в Грин-Крик. Здесь всё по-другому. Здесь всё сильнее. Могущественнее. Её мать говорила ей, когда она была ребёнком, что все те, кто умирает, никогда не уходят далеко.       Но она больше не может его почувствовать.       Там, где должен быть он, осталась зияющая рваная дыра. XVIII.       Его тело сгорает ночью в лесу.       Волки поют свои песни павшему королю.       Свою арию, наполненную синим. XIX.       Позже, намного позже:       Стая распадается.       Три года.       Один месяц.       Двадцать шесть дней.       В течение первой половины этого времени она остаётся только волком. Несправедливо с её стороны так погрузиться в своё горе. У неё есть стая. У неё есть сыновья. Но когда они её покидают, Элизабет не знает, как с справиться со своими чувствами.       Прежде чем они уходят, она говорит Гордо, что убьёт его, если с сыновьями что-нибудь случится под его присмотром.       Она врёт.       Она устала от смерти.       Она хочет сказать ему, что любит его. Что Томас его любил.       Но она не может произнести эти слова.       Это на её совести.       Она совершает ошибку.       Но Гордо уходит.       Вскоре после этого она обращается и не становится человеком в течение нескольких месяцев. ХХ.       — Альфа, — говорит она Окснарду Мэтисону, и никогда она не была так искренна. ХХI.       Когда её сыновья возвращаются к ней, она их не узнает.       О, ей знаком их запах. Она может чувствовать их через связи, но ощущения другие.       Они уже мужчины. Мужественнее, чем прежде.       Но когда Элизабет обнимает Картера и Келли, она понимает, что они всё ещё её дети.       — Мама, — шепчут они, уткнувшись ей в шею. — Мама. Мама. Мама.       — Мои мальчики, — шепчет она в ответ. — Я так вас люблю. ХХII.       Она смотрит на обезглавленное тело Ричарда Коллинза.       Её должен переполнять гнев.       Но это не так.       Внутри неё осталась только печаль.       Она говорит:       — Ты многое у меня отнял. У всех нас. Но думаю, ты просто потерялся. Ты никогда не хотел побеждать.       Это не прощение.       Но это что-то к нему близкое. ХХIII.       Горе — забавная вещь. Бывают дни, когда кажется, что печаль угасает, будто она не более чем низкое гудение в глубине её подсознания.       Но потом какая-то мелочь может спровоцировать эмоции снова.       Она в кабинете, протирает пыль с книжных полок. Это обыденное занятие. Простое. Оно позволяет её разуму блуждать. Ричард мёртв уже шесть месяцев, а она снова учится просто существовать. В последнее время она чаще улыбается. Даже иногда смеётся. Её стая сильна, и волчица-мать гордится. Грин-Крик снова успокаивается, и хотя она знает, что затишье может продолжаться недолго, на данный момент этого вполне достаточно.       Она отвлекается от своих мыслей, когда внезапно ощущает Томаса.       Словно он стоит рядом       Она чувствует его запах, и это запах древесного дыма, и сосновой хвои, и смолы.       Она начинает кружиться, оглядываясь вокруг.       Никого нет.       Кроме….       На полу лежит книга.       Она говорит:       — Это ты, дорогой? Пожалуйста.       Нет ответа.       Она опускается на пол рядом с книгой. Её обложка потрёпанная и выцветшая. Элизабет требуется время, чтобы понять, что перед ней за сборник.       Когда Томас ухаживал за ней, то читал ей стихи. Он считал, что это романтично. Она думала, что это смешно, но любила его за такие выходки.       Любимым поэтом Томаса был Пабло Неруда. Поэтому, конечно, это был его сборник. Покровитель красивых слов.       Она поднимает книгу с пола.       Внутри лежит бумажка.       Она открывает книгу на этой страничке.       Она видит напечатанное на ней стихотворение.

…что-то зашевелилось в моей душе —

лихорадка или забытые крылья,

и я проложил свой путь,

расшифровав

этот огонь,

и я написал первую неясную строчку —

слабую, бессодержательную, чистую

чушь,

чистую мудрость,

про того, кто ничего не ведает,

и вдруг я лицезрел

небеса

распахнутыми

и открытыми…

      Это было одно из первых стихотворений, что Томас ей читал.       Она засмеялась над ним, чувствуя, как её лицо краснеет. Но он был так серьёзен, что…       И ох, вот оно снова — горе. Оно вновь здесь, кусает, царапает и рвёт, говоря: «Я всегда здесь, никогда не уходило, и собираюсь тебя поглотить».       Она едва может дышать.       Книга падает обратно на пол.       Бумажка из неё выпадает.       Его запах становится сильнее, чем когда-либо.       Он её душит.       — Что это такое? — спрашивает она, и ей кажется, что если она прислушается, то услышит его ответ: «Любовь моя, жена моя, это — всё, что осталось».       Трясущимися руками она поднимает сложенную пополам бумажку.       Это всего один лист, и когда она открывает его, она замечает, что на нём стоит дата.       Неделя до его смерти.       Она не хочет это читать.       Но всё равно это делает.       И на бумажке знакомыми каракулями выведено:       «Моей возлюбленной:       Я не идеальный мужчина. Я совершал ошибки. Много-много ошибок. Я сожалею о большинстве из них. Я делал то, что считал правильным, однако теперь оглядываясь назад понимаю, что ошибался.       Но ты не относишься ни к одному из этих сожалений.       Ты превратила моё существование в достойную жизнь.       Ты подарила мне семью.       Ты дала мне дом.       Я не знаю, что ждёт меня в будущем. Я не знаю, что произойдёт. Но я уверен, что наша стая сильна, и мы с достоинством встретим всё, что нас ожидает.       Я не знаю, что бы делал без тебя.       Ты заставляешь меня быть честным.       Ты делаешь меня цельным.       Ты ничего не спускаешь мне с рук (даже когда я хочу, чтобы ты дала мне поблажку!)       Все хорошее во мне существует благодаря тебе.       И вот, в нашу годовщину, я хочу, чтобы ты знала, что я…»       И это всё, что там было.       Письмо осталось незаконченным.       Она перечитывает его снова, и снова, и снова, и когда, наконец, отрывает от послания взгляд, запах древесного дыма, сосны и смолы исчезает. ХХIV.       Существует дверь.       Дверь ко всему. ХХV.       Всё вновь начинается.       Она думает, что их территория проклята.       Что всё, чем они когда-либо будут заниматься — это сражаться.       На короткое мгновение она задается вопросом, стоит ли оно того.       Но оно мимолетно.       Потому что она мать-волчица.       И она сделает всё возможное, чтобы защитить то, что ей принадлежит. ХХVI.       Когда Элизабет теряет Картера из-за того, что его разум поглощён Омега-инфекцией, когда Марк обращается, а его глаза ярко светятся фиолетовым, она понимает что такое настоящая ненависть.       Она ненавидит тех, кто хочет отнять у неё родных. ХХVII.       Существует дверь.       Она спрятана в разуме Окса.       И её нужно расколоть.       Поэтому они делают это всей стаей.       На долю секунды она видит Томаса, сидящего перед дверью. Его мех все такой же белый, а глаза — красные. И она слышит, как Гордо вздыхает: «О». Этот момент принадлежит не ей одной.       Они разделяют его все вместе.       Из-за этого её разрывают рыдания.       В её голове возникает вспышка — СтаяЛюбовьЖенаБратСын — но она исчезает прежде, чем она успевает её понять.       Дверь раскалывается на куски. ХХVIII.       Всё заканчивается.       Но окончание ведёт только к новому началу.       Они сейчас ведут войну.       Роберт Ливингстон восстаёт.       Мишель Хьюз сделала свой выбор.       И стая Беннет ответит им тем же.       Она наблюдает с крыльца дома в конце переулка, как испуганные и неуверенные Омеги нервно толкутся вокруг.       Картер ворчит, когда серый волк следует за ним, куда бы он ни пошёл, и рычит на любого, кто пытается приблизиться к её сыну. Она задаётся вопросом, сколько времени Картеру понадобится, чтобы понять причину этого поведения. Она смеётся, когда Картер огрызается на волка, говоря ему отвалить. Волк игнорирует слова её сына, прижимаясь к нему ближе. Картер его не отталкивает.       Келли и Робби сидят рядышком на ступеньках крыльца. Келли бросает взгляд на Робби, прежде чем быстро отвести глаза. Робби делает то же самое мгновение спустя. Их взгляды никогда не встречаются. Они напоминают о ней и Томасе. Робби хороший человек. Келли очень повезло.       Рико, Крис и Таннер возятся с грузовиком Окса. Они толкают друг друга, ругая двигатель. Крис и Таннер всё ещё залечивают свои раны. Они такие хрупкие. Ей интересно, примут ли они когда-нибудь укус Альфы для обращения. Это полностью их выбор, но нужно всеми силами постараться их убедить. Однако Элизабет не уверена, в праве ли она это делать.       Марк и Гордо возвращаются из соседнего синего дома. Марк тянется и берёт здоровую руку Гордо в свою. Она думает, что Гордо отстранится. Но тот этого не делает. Ворон на горле Марка, кажется, трепещет крыльями.       Окс и Джо стоят перед Омегами. Они говорят тихо, их голоса мягки, но источают неоспоримую силу. Омеги смотрят на них благоговейно.       — Это затишье перед бурей, да? — спрашивает стоящая рядом с ней Джесси.       Элизабет смотрит на неё:       — Да.       Джесси кивает, глядя на их стаю:       — Так будет всегда?       Да.       — Я не знаю.       Джесси берёт её руку в свою. Элизабет сжимает её с благодарностью. Джесси говорит:       — Это не имеет значения.       — Разве?       Джесси качает головой:       — Мы собираемся остаться здесь. Несмотря ни на что. Навсегда. Мы часть стаи.       Элизабет ей верит. ХХIХ.       Той ночью они спят вместе в гостиной, отодвинув диваны и разложив одеяла и подушки на полу. Омеги в подвале спокойно отдыхают, зная, что их Альфа прямо над их головами.       — Я не собираюсь раздеваться, — серьезно заявляет им Рико. — В прошлый раз, когда я разделся, Картер во сне схватил мой член, а я не хочу, чтобы Бэмби надрала ему задницу за то, что он прикоснулся к тому, что по праву принадлежит ей.       — Ой, пожалуйста, — огрызается Картер. — На самом деле ты желаешь, чтобы я потрогал твой член.       — Он почти вдвое старше тебя, — говорит ему Крис. — Можешь называть его папочкой, если очень захочешь.       — Papi, — фыркает Рико. — Ты бы называл меня papi.       — Так мерзко, — шепчет Келли, когда ложится под боком своего брата. Серый волк рычит, но Картер бьёт его по морде, и тот стихает. Волк укладывается рядом с Картером, пока тот вздыхает.       — Бэмби зовет тебя papi? — спрашивает Таннер. Затем он морщится. — Знаешь что? Не отвечай, я не хочу знать.       — О, она зовёт мне гораздо круче. Даже кричит, когда…       — Я могла бы позвонить ей и спросить, — говорит Джесси, усаживаясь рядом с Элизабет. — Выяснить, что она думает по этому поводу.       — Нет, — быстро отвечает Рико. — Абсолютно точно не нужно этого делать. На самом деле, давай никогда не будем обсуждать с ней то, что я говорю, когда её нет рядом, по… веским причинам.       — У нас есть свой собственный дом, — ворчит Гордо Марку. — Я не знаю, почему мы просто не идём туда.       — Тебе нравится с нами ночевать, — говорит ему Робби. — Даже несмотря на то, что ты жалуешься, строишь такую гримасу и…       — Я подожгу тебя, — угрожает Гордо. — И разобью твои чёртовы очки.       — Всё лает, но не кусает, — бормочет Марк, целуя его в висок.       Гордо закатывает глаза, но не спорит дальше.       Окс и Джо лежат посередине. Сердца Альф бьются в унисон, и их сердцебиение протекает через всех. Элизабет начинает засыпать, когда…       — Все в городе думают, что мы устраиваем оргии, — ни с того ни с сего ляпает Рико. — И я их не переубеждаю. Просто довожу до вашего сведения.       Раздаются крики ужаса, которые переходят в бой подушками.       Элизабет закрывает глаза и улыбается. XXX.       Все сны, которые ей снятся в последние дни, заполнены оттенками синего.       Она стоит в бескрайнем лесу. Деревья тянутся к звёздному небу. Она ощущает прикосновение прохладной травы к своим босым ногам. Ярко светит луна. И, конечно, сейчас полнолуние.       Она не одна.       Она его не видит, но знает, что он там. Она слышит, как он дышит где-то рядом.       Она поворачивает голову, чтобы отыскать его, но не замечает ничего, кроме белого пятна, исчезающего в лесу.       Только на этот раз, когда она просыпается, её лицо не застилают слёзы.       Элизабет смотрит на свою стаю.       Они крепко спят, переплетясь друг с другом телами.       Она…       Древесный дым.       Сосновая хвоя.       Смола.       Элизабет садится.       В её голове волк воет песнь любви.       Она медленно поднимается.       Она слышит скрип дерева и стук когтей по крыльцу снаружи.       Как будто тяжёлое животное вышагивает перед дверью.       Она осторожно переступает через остальных. Берёт шаль, висящую на крючке рядом с дверью, и набрасывает её на плечи.       Она делает глубокий вдох.       И открывает дверь.       Веранда пуста.       Воздух холодит её кожу, когда Элизабет выходит из дома, закрывая за собой дверь.       Она прислушивается.       Вдалеке слышен шёпот.       В нём говорится: «Что-то зашевелилось в моей душе — лихорадка или забытые крылья, и я проложил свой путь, расшифровав этот огонь».       Она спускается с крыльца.       Холодная трава прикасается к её босым ногам.       На небе ярко светят звёзды. Луна почти полная. Тянет её к себе.       Но она не обращается.       Деревья качаются, пока она идёт по лесу.       Она думает, что расшифрует этот огонь.       Здесь. Наконец-то.       Потому что горе — это огонь. Он горит до тех пор, пока не останутся только обугленные кости прошлой жизни.       Элизабет идёт не одна. Она их не видит, но может чувствовать.       Она подходит к поляне.       Здесь однажды мальчик сказал ей, что любит её.       Здесь однажды она его поцеловала.       Здесь однажды он поцеловал её.       И здесь однажды он сгорел, когда волчья песнь позвала его домой.       После того, как он превратился в пепел, и его угли остыли, она вернулась сюда одна со старым каменным волком в руках.       Элизабет долго копалась в пепле и грязи.       Она похоронила каменного волка тут, глубоко в земле.       Так он тут и остался.       Разве что…       Она сидит посреди поляны и ждёт.       Песнь любви ревёт в её теле.       Она ждёт недолго.       Сквозь деревья она видит вокруг себя оранжевые глаза. Их десятки.       Сотни.       Они шагают между деревьями, никогда к ней не приближаясь.       Здесь они её охраняют.       Она знает многих из них.       Те, кто ей незнаком, пришли сюда раньше неё, но все равно с ними чувствуется родство.       Она видит вспышку красного, но не ту, которую ожидает.       — Авель, — шепчет она, и волк воет.       Она закрывает глаза. В лицо дует горячий воздух.       Она улыбается.       — Привет, дорогой, — произносит она, и её голос срывается.       Она открывает глаза.       Перед ней стоит большой белый волк.       В пасти он держит каменного волка.       Он осторожно кладёт его к её ногам. Он подталкивает его к ней носом.       Вот он, ещё раз даёт ей фигурку.       — Я похоронила его, — говорит она ему. — Потому что я думала, что это частичка меня, которую ты можешь взять с собой, куда бы ты ни ушёл.       Он фыркает и качает головой, его глаза блестят. Он сидит на задних лапах, возвышаясь над ней. Она откидывает голову назад, чтобы взглянуть на него. Он прижимается мордой к её лбу, и она вздыхает:       — О.       Появляются яркие вспышки света.       Она слышит его голос.       Томас говорит ей:       — Прости. За всё. За то, что мне пришлось покинуть тебя. Что мне пришлось покинуть нашу семью. Я никогда этого не хотел. Всё, чего я когда-либо желал, — это быть рядом с тобой. Ты луна. Ты притягиваешь меня. Ты заставляешь меня выть. Ты заставляешь меня петь.       «И вдруг я лицезрел небеса распахнутыми и открытыми».       Он произносит:       — Я люблю тебя с тех пор, как впервые встретил. И я буду любить тебя вечно.       Огни становятся ярче. Они синие, как грусть, но сквозь них пробивается сладкая зелень облегчения, и Элизабет знает, что независимо от того, что произойдёт дальше, этот момент принадлежит только ей.       Огни исчезают.       И вот перед ней сидит Томас Беннет. Он обнажён, и на его коже нет ран. Смерть исцелила его тело.       Крик радости, который она издаёт, эхом разносится вокруг них по лесу. Волки среди деревьев поют в ответ.       Она дотрагивается до него.       Он смеётся.       Его кожа тёплая.       Его руки обвиваются вокруг неё.       Он целует её щёки.       Кончик носа.       Её макушку.       Он сильный.       И живой.       И…       — Это сон, — шепчет она, уткнувшись ему в горло.       — Близко к нему, — говорит он, целуя её волосы. — Ты спишь с нашей стаей. Вы в целости и сохранности. Но это… это дар. Это дар от нашей территории за всё, через что мы прошли. Последний шанс, пока мы не встретимся вновь.       Элизабет позволяет себе дать слабину.       Он обнимает её, пока она рыдает.       Его голос звучит грубо, когда он говорит:       — Эй. О, Лизи. Эй. Шшш. Ничего страшного.       Её грудь вздрагивает, когда она поднимает голову.       Его улыбка дрожит. Его глаза на мокром месте.       Ей так много нужно сказать.       Столько всего нужно ему сказать.       Она решает остановиться на фразе:       — Ты грёбанный мудак.       Он удивлённо моргает, когда она ударяет его в грудь.       — Эй! Это больно!       — Мне всё равно, — рычит она на него, чувствуя, как её клыки удлиняются. — Ты… ты ублюдок.       Она поддаётся своему гневу.       Томас терпит его, по крайней мере, недолго. Через некоторое время он хватает её руки и крепко их сжимает.       — Можешь прекратить?       — Почему? — требует она. — Почему ты сделал то, что сделал? Почему ты должен был покинуть нас? Оставить меня?       Он вздыхает, укладываясь на траву. Томас всё ещё держит её за запястья, и она восхищается тем, насколько реальным он кажется. Он говорит:       — Альфа — лидер, но ещё больше — защитник. В конце концов, он или она ставит свою стаю превыше всего остального. Альфа сделает всё, чтобы его люди были в безопасности.       О, она слышала эти слова снова и снова, разве нет? Конечно, слышала. Паре Альфы известно об этом, как никому другому.       Она скользит, ложась на траву рядом с ним. Он отпускает её. Она поворачивает голову, чтобы прижаться лбом к его плечу. Она вдыхает его запах.       — Я бы желала, чтобы ты никогда…       — Не становился Альфой?       — Да.       — Я знаю.       — Это нечестно.       — И это я знаю. Но посмотри, что ты создала своими руками. — Он тихо смеется. — Это… наша стая. Волки. Люди. Они сильные. — Его смех стихает. — И они должны оставаться сильными. Вы все должны. Из-за того, что грядёт.       Она закрывает глаза:       — Можешь сказать мне, что именно нас ждёт?       — Я не знаю, — говорит он расстроенным голосом. — Это… лишь чувство. Шторм. Он застилает горизонт. Всё изменится. Для тебя. Для всех волков. Окс… — Она чувствует, как он качает головой. — Ничего не видно из-за шторма. Но он важен. Вы все важны. — А затем он шепчет: — Робби будет… — Но потом больше ничего не произносит.       Она спрашивает его, что он имеет в виду.       Но Томас не знает.       — Это несправедливо, — снова говорит она, не в силах сдержать горечь в голосе. — Почему это должны быть мы?       — Из-за того, кем вы являетесь, — тихо говорит он. — Вы стая Беннет. И ваша песнь всегда будет услышана.       Волки вокруг них начинают шептаться через связи.       Они говорят: «стая», и «стая», и «стая».       Элизабет слушает их песнь.       Томас садится, склонив голову набок.       А потом вскрикивает:       — Поймай меня. Я люблю тебя, догони меня.       Он обращается, по поляне разлетается звук изменяющихся мышц и костей.       Она не думает долго.       Она тоже обращается.       Вместе они бегают по лесу. Она кусает его за пятки. За кончик хвоста. Он игриво огрызается на неё, петляя между деревьями. Она бежит, он бежит, они бегут вместе, и всё как раньше. Как тогда, когда они были молоды и им нечего было бояться. Она слышит, как он смеётся у нее в голове, и его смех такой радостный и яркий, что её сердце бешено колотится.       Другие волки носятся вокруг них, оставаясь вне поля зрения. Но она чувствует их, узнаёт светящиеся во тьме искры, которые она не ощущала с тех пор, как пришли охотники и их всех забрали.       Они бегут.       Все бегут.       Он говорит: «ЛюбовьЖенаПара»       Он шепчет: «ты здесь, ты здесь, ты здесь»       Он произносит: «я тоже с тобой и неважно куда ты идешь»       Он говорит: «независимо от того, чем ты занимаешься»       Он обещает: «я всегда буду рядом с тобой, потому что я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя»       Она поёт свою песнь любви деревьям и небу, и та разносится вокруг голубыми и зелёными цветами, и территория вокруг них содрогается от силы её голоса.       Грин-Крик вздрагивает и дрожит от её зова.       Ближе к концу песни волки вокруг начинают исчезать.       Они не ушли, просто… вернулись в землю.       И на луну.       Она знает, что у неё не так много времени.       Тяжело дыша, Элизабет обращается обратно и падает на четвереньки.       Она поднимает глаза вверх, когда белый волк поворачивается к ней.       Она шепчет:       — Я прощаю тебя.       И именно это она имеет в виду.       Томас запрокидывает голову и воет.       Песнь эхом разносится по лесу.       В ней она слышит: «защищай их, защищай их, и скажи им, скажи им, скажи им, что их отец любит их, и, и, и мы снова будем вместе однажды, однажды мы будем вместе, и мы будем вместе бежать как СтаяСтаяСтая».       А потом он делает шаг вперёд и прижимается мордой к её лбу, а она вздыхает:       — О.       Мир взрывается вокруг неё. XXXI.       Элизабет открывает глаза.       Она лежит в доме.       Её стая глубоко дышит вокруг неё.       Это был сон.       Всё это было сном.       Это жалит сильнее, чем…       — Мама?       Она садится. Джо, Картер и Келли не спят. Они наблюдают за ней в темноте. Глаза Джо горят красным. У Келли светятся оранжевым.       У Картера остаются фиолетовым, но он держит себя под контролем.       — Эй, — говорит она, пытаясь отойти от воспоминаний о сне. — Вы в порядке? В чём дело?       — Он был здесь, — шепчет Картер.       Келли кивает, его глаза на влажном месте:       — Мы его почувствовали.       А Джо говорит:       — Мы чуем его запах. Это… — Его глаза расширяются. — Что это?       Элизабет смотрит туда, куда он указывает.       В её руке каменный волк.       Тот самый, которого она похоронила много лет назад.       — Мама? — спрашивает Джо. — Он…?       — Я думаю, что он был здесь. — Она вытирает глаза и кладёт волка на пол рядом с собой. Она распахивает руки. Её дети подходят к ней и прижимаются к ней лицами. Её сыновья большие, но каким-то образом у них получается уместиться в её объятиях. Она замечает, как Окс открывает глаза, но молчит, наблюдая за ними. Она говорит: — У меня был самый чудесный сон. Хотите о нём услышать?       Сыновья кивают.       Так она им о нём и рассказывает. XXXII.       Солнце встает, начав новый день.       Все спят.       Окружённая своей стаей, она наблюдает, как свет начинает просачиваться сквозь окно. Эти ощущения похожи на исцеление. Или хотя бы на его начало.       Эта стая отличается от предыдущих.       Она думает, что это к лучшему.       И что бы ни случилось дальше, земля услышит их песни.       Настанет мир. Это она обещает.       В конце концов, она поднимает каменного волка, проводя по нему пальцем.       — Однажды, — шепчет она ему. — Однажды, любовь моя. Я вновь увижу твою лицо, и всё будет хорошо.       И хотя она думает, что это всего лишь игра раннего утреннего света, она может поклясться, что глаза каменного волка вспыхивают красным.

конец