Помада Достоевского

Помада Достоевского

В небольшом двухэтажном загородном домике тускло горело только одно окно. Достоевский вышел из ванной комнаты в одном халате и тут же наткнулся на Гоголя, который в привычной для себя манере, начал осаждать его просьбами об ужине.       — Я не голоден! — ответил Достоевский, перешагивая через порог спальни.       — Возможно, оно и так – говорил Гоголь, – но я, я взбешен до крайности, и меня мучит желание кого-то или что-то укусить, ну хотя бы один пирожочек или твою булочку! Достоевский, сделав вид, будто ничего не слышит, развязал халат, бросил его на постель, снял с мокрой головы полотенце и швырнул его на кресло. Затем подойдя к трельяжу начал собирать баночки с косметикой.       — Ну-у, Дос-кун! Пошли лучше на кухню.       — Сколько тебе ещё повторить? Я. Не. Голоден.       — Ладно-ладно! Перебирай свои баночки сколько влезет! — возмущался Гоголь, удаляясь из спальни, — Вот умру я от голода — даже не заметишь!       — Ну-ну, — невозмутимо кинул Достоевский, читая срок годности на одной баночке.       — Вот согнусь калачиком в коридоре и умру!       — Мгм, удачи. Гоголь захлопнул дверь и один отправился на кухню, а вернулся с большим разносом. По возвращении его оглушил терпкий, сладострастный аромат, пропитавший все помещение. Ноги Достоевского отпаривались в небольшом тазике с различными маслами и лепестками цветов: розы, тюльпаны, фиалки, лилии несмотря на холодное время года, покрывали поверхность воды, образуя мягкий, благоухающий коврик. Достоевский осторожно накладывал себе на лицо слой жирной розовой помады, приятной на вкус и источающей невероятно соблазнительный запах, и даже не обратил внимание (вернее сделал вид, что не обратил внимание) на вошедшего Гоголя.       — Ого, пришло время накладывать клоунский грим? – ядовито захихикал Гоголь Достоевскому, – Дай-ка и мне помазаться или, правильнее сказать, вымазаться твоей помадой, ибо, если ты не дашь мне это сделать, случится беда: либо тебе, пахнущему хорошо, будет казаться, что я дурно пахну, либо мне, ничем не пахнущему, будет казаться, что ты слишком уж воняешь. Ну-ка, подай сюда одну баночку, – сказал Гоголь, протягиваясь к баночке, – я тоже хочу помазаться.       — Николай! Коля! — воскликнул Достоевский, хватая Гоголя за руку, которая уже держала банку с помадой. – У тебя очень сухая кожа, она потребует большого количества помады, а ее и для меня-то едва хватает!       — Моя кожа высохла от безответной к тебе любви, неблагодарный! Ты меня постоянно огорчаешь. Однако если ты отказываешь мне в помаде для щек, то есть для моей внешней оболочки, пусть будет так, Дос-кун, буду подпитывать себя душевно, вот все, что я могу сказать. Достоевский пожал плечами с видом человека, не расположенного развлекаться шуточками столь низкого сорта. Уход за лицом продолжился. Достоевский нанёс на лицо помаду, намазал на руки увлажняющий крем и начал долго его втирать. Стоит отдать ему должное: нежности кожи на руках Достоевского позавидует любая девушка. Когда крем впитался, Дос-кун взял два огуречных колесика, наложил их на закрытые веки и, с видом блаженного божества, расслабленно откинулся на спинку кресла, всем своим существом олицетворяя спокойствие и гармонию. Во время таких медитаций, время для Достоевского летело незаметно, он даже забыл о том, что где-то в комнате всё ещё оставался Гоголь. Который тут же дал о себе знать, как только о нём забыли. Послышались странные звуки, словно обезьяна часто-часто цокала зубами. Достоевский заёрзал в кресле, пытаясь отогнать от себя эти звуки. Но спустя добрых десять минут беспрерывного цоканья, даже такие железные нервы как у Достоевского дали трещину. Он приподнял одно огуречное колёсико и, обернувшись в кресле, посмотрел в сторону, откуда доносилось цоканье. Гоголь, в одиночку проглотил чуть-ли не половину содержимого холодильника, которую, принёс на разносе, и весело лязгая зубами, что-то попивал из чашки.       — Ах, вот как! – Протянул Достоевский. – Что вы там делаете, господин Гоголь?       — Я принимаю твою помаду внутрь, раз уж наружное употребление мне запрещено.       — Ах ты, предатель! — возмутился Достоевский резко вскакивая с кресла и подлетев к Гоголю так, что его намазанный помадой палец угодил ему прямо в рот.       — Ешь, Дос-кун, ешь, приятного аппетита — с важностью проговорил Гоголь. – Я не такой деспот, как ты; наружное или внутреннее – мне все равно, оба употребления я тебе разрешаю. Губы Достоевского побелели от злости. Он схватил с кресла полотенце и огрел им Гоголя по спине.       — Выпил! Всё выпил! Я прикажу своим людям, пусть они нанижут тебя на шампур и приготовят из тебя жаркое для моих для собак. Гоголь вскочил на ноги и нахлобучил свой цилиндр задом наперед.       — Да чтобы меня?! — завопил он. — Меня?! Бросить собакам, скормить одного из членов Смерти Небожителей этим скотам?! Хорошо, Дос-кун, появится кто-то и мы увидим ещё кто кого! Не обращая внимания на артистизм и бурную жестикуляцию Гоголя, Достоевский грустно посмотрел на дно чашки, из которой клоун выпил его помаду.       — Я голоден, — жалобно подытожил он, — а этот плут один съел всю еду.       — Ты привередник, Дос-кун, – ответил Гоголь. – Я приглашал тебя за стол, но ты не пожелал. На худой конец, тебе остался только бульон. Что до меня, то я уже утолил свой голод и иду спать. Достоевский скривился, смотря на одну единственную чашу с бульоном, и обернулся на Гоголя, который собирал с трельяжа огуречные колёсики, разлетевшиеся с лица Достоевского, когда тот вскакивал с кресла. Жизненный путь обнаруженных колёсиков заканчивался во рту у Гоголя, логично.       — Такие же вкусные, как и ты, Дос-кун.       — С какой это стати ты лезешь в мою кровать? Я отвёл тебе в этом доме отдельную спальню.       — Под моей кроватью завёлся крокодил. — Ответил Гоголь с невозмутимостью маленького ребёнка, который рассказывает свои фантазии родителям под видом чистой правды. Попутно клоун сбрасывал с себя одежду.       — Ну что ты за вздор несёшь? Нет-нет! — Достоевский взял Гоголя под руку, оттягивая от кровати, — К себе! К себе! Крокодилу без тебя будет скучно. Давай, развлекайте там друг друга, отличный для тебя собеседник. Или ты его боишься?       — Значит, во-первых! Из всех противных, кусающихся бук, что я знаю, я предпочитаю только тебя. А во-вторых. Это я боюсь?! Да что б я боялся крокодила?! Нет, конечно! Просто, у меня аллергия на крокодилов. Вдруг он меня укусит и после этого по моему телу вылезет сыпь! Будешь ты меня, Дос-кун, с ног до головы помадой обмазывать!       «За что мне такое наказание?» —Достоевский убирал с лица маску из помады, в то время как Гоголь падал на множество подушек.

Продолжение следует

А может и не следует

Кароч, я устал и пошёл спать, задолбали