last bullet.

взрывы звенят в ушах, дезориентируя и не давая сосредоточиться. пот стекает со лба на глаза. может, это и не пот вовсе, а кровь, не разобрать уже. мокрые банданы, нацепленные на лицо, вовсе не спасают от песка и пыли. рядом падает чьё-то тело. тачихара, чёрт. он ему нравился, хороший был боец. и в карты вечерами сыграть, когда от забившегося в нос запаха застоялой крови и горящей плоти невозможно сомкнуть глаз, и анекдоты потравить, пока едут в бронированном кузове на очередную горячую точку, и помолчать на посту, вслушиваясь в тишину дикой местности и зная, что он всегда прикроет спину. сейчас всё некогда симпатичное лицо, о котором любили шептаться юные медсёстры в госпиталях, залито грязной кровью, изуродованно шрамами и следами огнестрельних ранений, а в глазах чистейший невинный испуг. кажется, его ждёт дома девушка, он ей каждый день письма писал, надеясь, что дойдут. больно будет бедняжке узнавать о смерти возлюбленного, пусть и ставшего героем своей страны. война не щадит никого. приказной крик командира заставляет вмиг забыть о друге, потерявшем дыхание, и рвануться вперёд, стреляя куда-то в облака песчаной пыли. вот бы попала хоть одна из выпущенных пуль.. дазаю сложно не подчиняться. он обаятелен всё время, в особенности когда не приставляет нож к горлу новобранца, повторяя, что видит в его глазах трусость, и «либо ты, мой дорогой, берёшь автомат и стреляешь во врагов, либо я прострелю тебе колено, и ты будешь хромать до тех пор, пока тебя не убьют». женщины от него теряют голову, да и мужчины тоже, если быть особо откровенным. он влюбляет. и вовсе не стыдится того, что может работать на оба фронта. в роте не слышали даже слухов о том, что дазай под кем-то прогибался, но вот лишь пара рядовых не ложились под командира. трахаться хотелось, а медсёстры зачастую либо слишком далеко, либо ты прибываешь в их руки в том состоянии, из которого дай боже встанешь ты сам, не то что член в штанах. дазай хладнокровный теоретик и жестокий практик. если нужно пожертвовать несколькими людьми, чтобы спасти остальных, он не просто прямо им об этом скажет, но и конфетку несчастным на последок даст, и в спину подтолкнёт, щёлкая предохранителем, чтоб не смели оборачиваться или бежать. кто-то называл это скотством, кто-то необходимыми мерами. акутагава предпочитал термин «искусство». любил ли он командира? нет, абсолютно и точно, ни за что и никогда. был ли он влюблён? определённо да. бесповоротно и отчаянно, с собачьей преданностью и обожанием. если бы мог, даже хвостом от счастья махал, как пропеллером, желая привлечь хоть толику внимания. на войне запрещено привязываться и любить, запрещено вообще хоть что-то ощущать, кроме чувства долга и песка, летящего в глаза. рюноске пролетел по всем статьям и мог бы уже паковать вещи в ближайшую лечебницу, жалуясь на влечение к собственному полу и прося это исправить, вот только в военных госпиталях давно уже не водятся психиатры и другие мозгоправы. война выкашивает всех. акутагава почти падает под густые кусты каких-то пустынных колючек, тяжело дыша. вот ведь гадство, противников больше, а рота по неосторожности зашла на чужую территорию, на которой биться просто глупо, а с проигрышем в численности так вообще самоубийство. но дазай в плане был уверен, он вёл их, так почему же.. рядом приземляется мальчишка. самый молодой в отряде, пусть талантливый, но решительности в нём ни к чёрту. и зачем только служить пошёл? дышит часто, в глазах не испуг, а животный ужас, палец на курке дрожит, как осиновый лист на ветру. рюноске презрительно морщится. малой у командира любимчик. и не просто любимчик, а чуть ли не законный супруг, чтоб его повстанцы по кругу пустили и собственный член сожрать заставили. ацуши накаджима ходит с дазаевскими засосами, светится на привалах помощнее палящего пустынного солнца и вечно старшего касается. то рукой за предплечье схватит, то прислонится как-бы невзначай, то чуть-ли не седлает его прямо за обеденным столом, когда этот стол имеется. а осаму не жалуется, все знаки внимания принимает, почти урчит, как нажравшийся сметаны кот, и улыбается. знал бы только старший по званию, сколько акутагава готов отдать за одну эту улыбку, да на него направленную. в горячую точку? плен? с ножом на десяток аборигенов, вооружённых автоматами? да хоть с голой жопой, в мини-юбке и веером в руках. дазай ещё на родине его воспитывал. жестоко и больно, со сломанными костями и блевотой кровью. и всегда «с такими умениями из тебя на войне решето сделают и воду процеживать будут». акутагава до истощения впахивал, до обмороков и госпитализаций, откуда убегал до конца лечения на тренировки лишь для того, чтобы получить ещё несколько гематом на теле и напоминание, что он не стоит ничего. он скулил ночью в квартире, перематывая и фиксируя вывихнутую чужой рукой кость, и бесконечно ненавидел себя за слабость. он для дазая готов чуть больше, чем на всё. но дазай улыбается только накаджиме. рюноске этого достаточно, чтобы младшего ненавидеть. стрельба не утихает, трясущийся рядом блондин наконец берёт себя в руки и палит куда-то в гущу песочного облака. у акутагавы патронов последняя обойма, а жить всё же хочется, и он усердно делает вид, что заменяет магазин. осаму появляется из ниоткуда, и один рычащий вопрос «ты что творишь?» заставляет юношу словить короткую паническую атаку со всеми вытекающими. для количества презрения в чужих глазах, смотрящих на него, у акутагавы нет описания. сопротивление продвигается ближе, дазай раздражённо бьёт прикладом рюноске по шлему и командует в темпе вальса валить на северо-запад к базе. ацуши бежит рядом, отстаёт буквально на полшага, но у старшего чешутся руки пустить в него осторожненько пулю, пока дазай повёрнут к ним спиной. чего он благоразумно не делает, и не потому что его за проступок самого могут пристрелить, а потому что пустота в карих глазах исчезает, когда они смотрят на накаджиму. и пусть рюноске хочется харкать кровью от этих сцен, но пусть будет так, если осаму становится лучше и легче. когда над головой неожиданно свистят снаряды, ни один из юношей не готов. и когда акутагава понимает, что земля под ногами начинает исчезать, а за спиной отвесная скала и метров тридцать свободного падения, он не готов. ацуши теряет равновесие вместе с ним. от обрыва есть ещё шанс оттолкнуться, и старший уже хочет использовать тело новобранца как опору для толчка, и плевать, что тот тогда точно полетит вниз, но неожиданный взгляд дазая его останавливает. юноша клянётся, что никогда в жизни не видел столь искренне испуганные и обречённые глаза. действия быстрее мыслей. рюноске думает, что даже будь у него чуть больше времени на размышления, чем полтора мгновения, он бы не изменил своего решения. погибать ради чужого счастья абсурдно и глупо, это не имеет даже малейшего смысла, и парень всегда держался этой политики. когда отправлялся на войну или когда читал романы. отдавать свою жизнь ради взаимной любви ещё куда ни шло, но ради того, чтобы кто-то другой занял место, которое рюноске уже себе присмотрел? абсурд и идиотизм. и он совершает самый глупый поступок в своей жизни одним уверенным движением, прикрывает веки и совершенно измученно улыбается дазаю. чужое лицо застывает перед глазами. проходит лишь доля секунды. накаджима ощущает резкий удар в плечо и падает на твёрдую землю к ногам командира. подтолкнувший его акутагава стремительно летит с обрыва вниз.