Хороший мой

— А знаешь, вот в Древнем Египте как удобно было? Специальные сосуды для бальзамирования внутренностей. Разобрал человека и сложил в урны. Канопы называются. Он сидит на полу, рисуя подсыхающей кровью по плитке забавные мордочки. — Да, жаль традиция не прижилась. Я смотрю на два тела и действительно жалею. От них придётся избавляться так или иначе. Сосуды бы вот очень пригодились. А нам надо что-то выдумывать. Точнее, ему. Он умный, он сообразит. — Как же нам их… Тяжелые. Батю твоего мы даже вдвоём не поднимем. — Слушай! — его небесные глаза озаряются искорками. Он всегда такой красивый, когда очередная гениальная идея приходит в голову. — Мы тут Смак смотрели, там рассказывали, как разделать тушку с костями: по суставам резать. Топор, конечно, есть, но так грязно будет… Давай попробуем разрезать их? Я так курицу разделывал, получилось! — Давай… Но…? — Кровь? Да. Я придумал! Давай в ванной? До ванной дотащим? — До ванны дотащим. Следующие несколько часов проходят за «подготовкой к пикнику», как он говорит. Я смеюсь. Хороший мой. Мы вынесем их по частям в больших полиэтиленовых сумках и вывезем в лес на машине. Хорошо, что дядя Витя научил меня водить. И плохо, что попытался навредить ему. Я пришел после тренировки, как всегда в субботу даже не обедал: дядя Витя и тетя Наташа меня на выходные оставляли всегда, и семейный обед это так классно, вкуснее, чем в детдоме в сто раз! Особенно рядом с ним. А сегодня он мне открыл и я чуть не заорал — весь в крови, лицо, руки, свитер с совами насквозь; бледный, только веснушки любимые и видны. Я его хватаю, сам выть начинаю, растерзать любого, а он, мол — убил. Батю он убил. А тот вообще первый начал — приложил мать об угол стола. Оказывается, дядя Витя про нас с ним прознал (наверно услышал ночью, как мы, ну, это, но так хорошо было, не смолчал, это не на койке под одеялом дрочить) и сказал, что выблядка песьего (меня то бишь) больше на пушечный выстрел к нему не подпустит. А потом стал орать на тетю Наташу, что это из-за нее он урод и сумасшедший, потому что она его родила, а дядя Витя не хотел, потому что знал, что из-за того, что она его сестра (это инцест называется, я на биологии слышал), получится урод. Хотя никакой он не урод, конечно. Он у меня самый красивый вообще-то. Ну и толкнул ее, она упала и голову расшибла. А он, конечно, рассердился, маму бить нельзя же, схватил нож и всадил в дядю Витю несколько раз. Много раз, по правде говоря. Теперь нам надо их порезать, завернуть в пакеты и вынести сумками ночью. Аккуратно только, чтобы кровь нигде не протекла. Потом я поеду в область, закопаю тела и вернусь, машину на место поставлю, а он пока отмоет кухню и ванну. Говорит, видел по телеку, чем надо чистить, чтоб в швах не нашли следов. А искать будут, куда они пропали-то. Ну родаки его бизнесом каким-то занимаются, со шмотками мотаются (откуда сумки-то), так что, может, на конкурентов спишут или на бандитов. Тут главное себя не выдать. Он так классно играет, я его в спектакле школьном видел. Талантливый! У него вообще, как говорят там? — большое будущее. Может, даже президентом станет! А я буду спокойным тоже, стану делать, что он велит. Я его не подведу. А когда их не найдут, его в наш детдом заберут, он попросится, ему не откажут! Он же родителей потерял, а я его единственный друг. И тогда мы будем вместе вообще все время. Когда он заматывает в пищевую пленку голову матери, меня все же немного трясет. А он ничего, нормально, только сдувает с глаз выбившиеся из хвостика прядки. — Тебе не жаль? — М-м-м-м. Наверное. Немного. Да, жаль. Но они же хотели нас с тобой разлучить! А это такая глупость. Даже не глупость, болезнь? Ну как оно там… шизофрения? психоз? Я еще не изучал психиатрию. «ЕЩЕ не изучал»! Сердце наполняется теплом и любовью. Какой же у меня. Никому не позволю нас разлучить — как и он тоже.