Намордник

TW последствия дехуманизации, упоминания жестокости, нелестное отношение к армии Когда ему звонит Номер (именно Номер, с большой буквы, потому что на этой симке у Сережи сохранено ровно два контакта: Номер и тот, который уже больше двух с половиной лет вне зоны доступа) Сережа принимает душ. Он не ждет звонка и по возвращению в свой-офис-по-совместительству-гостиную-по-совместительству-иногда-еще-и-спальню даже не проверяет телефон. Поэтому через пятьдесят четыре минуты Номер перезванивает. На то, чтобы ответить, Сереже требуется секунд сорок: код, который еще полчаса назад тек из-под пальцев рекой, застопорился на идиотской ошибке сволочного компилятора и теперь не сдвигался ни влево, ни вправо и как капризный ребенок требовал пристального внимания к каждой точке с запятой, чем неимоверно злил. Один, два, три, семь гудков. Да кому там так невтерпеж-то, а? Сережа раздраженно убирает прядь волос со лба, отшвыривает клавиатуру, так, что она проезжает по столу и укоризненно упирается краешком в ножку одного из трех мониторов, и берется за телефон. А там Номер. Раньше, когда у Сережи только появились деньги на услуги подобного характера, Номер отзванивался ему дважды в неделю и отчитывался, что, где и когда. Потом, постепенно, звонки стали реже, примерно раз в месяц. Теперь Сережа получает такие же полные и такие же бесполезные отчеты где-то раз в три. Номеру, очевидно, важно, чтобы Сережа знал: его ресурсы тратятся не напрасно. Информация стоит денег, перелеты между городами и странами стоят денег, секретные документы стоят очень больших денег. Сережа каждый раз внимательно выслушивает сухую сводку — были там-то, сделали то-то, никаких следов не обнаружили, будем искать дальше — роняет вежливое "спасибо", вешает трубку и живет до следующего звонка. Э т о т случается не по плану. Слишком скоро. Они говорили... недели полторы назад, кажется?.. Да, точно, в прошлый вторник, у Сережи тогда еще два автомата в офисе сломалось, пришлось вызывать мастера, и… Пока Сережа пялится, как завороженный идиот, на входящий звонок, тот, не удостоенный ответа, обрывается. В офисе повисает неприятная тишина, которая случается, только когда внезапно заканчивается громкий звук, до того формировавший пространство. Только комп гудит. И автоматы. А еще сердце ухает где-то в глотке и трясутся коленки. Сережа, сидевший, уперев мыски кед в пол, ставит ноги на полную стопу. Дрожь не стихает. Секунда. Две. Четыре. Отвиснув, он несколько раз судорожно тапает вспотевшими пальцами по успевшему погаснуть экрану. Вводит пароль, потому что отпечаток не срабатывает ни с первой, ни с третьей попытки, перенабирает, ждет — отвечают после первого же гудка. И говорят: — Сергей… — таким осторожным вкрадчивым тоном, каким почти двадцать лет назад Сереже сообщили, что мамы больше нет. И Сережа, как и тогда, понимает все даже раньше, чем оно произносится вслух. Они нашли Олега *** Это несусветная, в каком-то смысле даже жестокая глупость, но перед часом X Сережа сорок минут подбирает рубашку. Сначала останавливается на нежно-лиловой с гигантским принтом белоснежных пушистых бегоний почти на всю левую сторону. Любимая, он купил ее с первых своих больших денег. Тогда она стоила совершенно баснословно — больше десяти тысяч за одну шмотку! — а теперь едва ли не самая бюджетная во всем его гардеробе. Струящаяся шелковая ткань, приятные цвета, крохотные перламутровые пуговички. С пуговичками выходит затык — бессовестно дрожат руки, не получается справиться. Две отлетают куда-то под стол — они снизу, ничего страшного, можно заправить одну полу в джинсы, так даже красивее будет — потом отлетает третья, уже сверху, прям из-под воротничка, и.. Сережа на секунду замирает. Сдергивает с себя рубашку с бегонией. Примеряет еще три. А если футболку, — приходит в голову, — ту, которая с правительством? Сережа выдергивает из шкафа нужный ящик. Находит футболку. Примеряет. Ждет Олега. Когда он спросил, сколько времени займет доставить его в Питер, ему уклончиво ответили, что это не так-то просто: таможня, перелеты, прочие прелести жизни. Сережа ответил: — Любые деньги, — и он действительно имел это в виду. Л ю б ы е. Потому что однажды, четырнадцатого марта — Сережа хорошо запомнил тот день, потому что в Москве вдруг бахнули аномальные плюс пятнадцать, защебетали птицы и народ, соскучившийся по теплу, разделся аж до футболок, у Сережи оба общажных соседа-идиота свалились потом с пневмонией — ему из своей ссаной армии позвонил Олег Волков. Олег звучал хрипло и чуть напряженно, смеялся немного невпопад, но мужественно выслушал весь сережин треп о грядущей сессии, поделился парой свежих армейских баек, под конец разговора заверил, что крепко любит и пообещал больше так не пропадать. На тот момент они не созванивались почти месяц. А потом пропал. А еще потом Сереже позвонила воспитательница из детского дома и сказала, что на Олежека — она так и сказала, "Олежек", хотя Олег терпеть не мог это уменьшительно-ласкательное, Сережа всю последующую неделю об этом думал, никак не мог изгнать из головы — пришла похоронка. И что ей кажется важным, чтобы Сережа знал, она очень ему соболезнует, Олежек ведь такой хороший мальчик, был, был такой хороший мальчик, вот что же ему в университете не сиделось, закрыл бы сессию, не забрали бы и… Похоронка была от одиннадцатого марта. Так и стояло: дата гибели. И число — одиннадцатое марта. За три дня до того, как Олег в последний раз признался Сереже в любви и повесил трубку. До дембеля ему оставалось что-то около полутора месяцев. Это позже, уже когда начал всерьез копать, Сережа узнал, что одиннадцатого марта была масштабная операция, во время которой погибло больше четырехсот человек, и черт его знает, скольких еще тогда списали в расход. Операция случилась где-то на самой Сирийской границе, а Олег был больше, чем в тысяче километров оттуда. И все же он там погиб, просто потому, что ему не повезло родиться со "звериным" геном. Если бы ты только знал, чем это все кончится, ты, самовлюбленный, самоуверенный болван! Оборотни — в общеизвестном смысле этого слова, чтобы с шерстью, когтями, болезненными обращениями раз в месяц и воем на луну — как вид, считают ученые, вымерли больше сотни лет назад. Поговаривают, что последних на территории СССР видели во время Великой Отечественной, но это скорее на уровне слухов и воодушевляющих патриотических сказочек — никаких документальных подтверждений тому не сохранилось. Зато сохранились ошметки наследственности, так называемый "звериный" ген. Олег, как и прочие его обладатели, получил плюс много к выносливости, силе и скорости и любил этим прихвастнуть. Покрасоваться тоже любил, порычать, например, в постели, якобы опасно нависнув сверху, пока Сережа смеялся, зажатый под ним на несвежих простынях, и безрезультатно пытался увернуться от настойчивого шумного обнюхивания и облизывания. — Однажды я тебя съем, — говорил Олег, прижимаясь открытым ртом к сережиному плечу, высовывая язык и жарко проводя им по коже. — Одни обещания… — вздыхал Сережа и блаженно жмурился, подаваясь вперед и вверх, ближе. Олег считал, ему повезло выиграть генетическую лотерею. Большие люди в армии, к которым попал идеальный сверх-сильный солдат, наверное, считали, что повезло и м. Сережа считал, что им стоит сдохнуть в мучениях. Восстанавливал все последующие после исчезновения Олега события и додумывал чужую мотивацию он на основе отчетов, полученных от Номера. Сначала после каждого звонка и осознания истинного положения вещей случалась истерика, потом он вроде научился абстрагироваться. Представь, говорил Сереже вкрадчивый внутренний голос, что это все происходило с кем-то другим, не с Олегом. Это не Олега засунули в один из так называемых "звериных" отрядов, не значащихся ни в каких официальных бумагах. Не в нем культивировали жестокость и неумение разумно мыслить, не его использовали как пушечное мясо, сильное, выносливое и злое. Сережа читал свидетельства, которые были скорее страшные байки, о смертельно раненых солдатах, больше похожих на животных, найденных на поле боя и бросавшихся на врачей. О солдатах, рвавших противников голыми руками и зубами. Действительно: никакой шерсти и воя на луну. Только бескрайняя, бесчеловечная жестокость. Свидетельства относились в основном к Первой Чеченской и Афганской, но были и более поздние, и более ранние. О Великой Отечественной в том числе. Вот про кого ходили те патриотичные сказочки. Поначалу после каждой порции информации хотелось хорошенько вымыться, а лучше — снять себя кожу и простирнуть в машинке на максимальной температуре. Однажды Номеру удалось достать зернистую черно-белую запись так называемой "тренировки" одного из отрядов, которую даже с дрессурой нельзя было сравнить, потому что Сережа пару раз видел в парке неподалеку от офиса, как проходили групповые встречи собачников с кинологом. На записи не было ничего похожего, зато были — кровь, бойня, нечеловеческие, страшные лица. Запись была без звука, Сережа посмотрел ее трижды, все восемнадцать минут тридцать четыре секунды, вырванные из контекста, без начала и конца, и только после этого бросился в ванную, где его вывернуло наизнанку, а потом еще, и еще, и еще. Этого не было с Олегом, повторял он себе, это было с кем угодно, но не с Олегом. Они не могли сделать с ним ничего подобного. Но дело было не в этом одном. Дело было еще и в том, что Сережа всегда был чересчур чувствительным к различным проявлениям несправедливости. Не только касательно Олега. Он всегда знал, что армия это хуйня собачья, оплот токсичной маскулинности и фестиваль жестокого абсурда, а Олег все равно вылетел из универа и поперся туда. А потом погиб даже не на своей операции. А, может, погиб и во второй, настоящий раз, только похоронки уже не прислали. Сережа сминает в руках подол футболки. Утверждение "правительство ебет меня каждый день" уже не кажется столь остроумным, каким казалось, когда он только купил футболку и ничего еще не знал. Сережа меняет ее на драконов. А потом звонит Номер и говорит, что они на месте. *** В первую секунду Сережа его не узнает. Фигура, лицо, волосы — вообще ничего родного, ничего из того, что бы он помнил об Олеге Волкове. Даже сердце не екает. Наверно, думается отстраненно, это такая защитная реакция. Их ведь разделяют всего несколько метров, а не как полчаса назад — два с половиной года ада и одна похоронка. Очень страшно. Олег похудел и заматерел. Оброс. Обзавелся шрамами. Его приволокли к Сереже в офис — он хотел ехать в аэропорт, встречать, но Номер настрого запретил и велел ждать — почему-то босиком и в одних спортивных штанах. Двое держат с боков, еще один с просматривающейся через пиджак кобурой чуть поодаль. Сам Номер не явился, но это было ожидаемо — для людей подобной профессии анонимность дорогого стоит. Олег обессиленно дергается в чужих руках. Его голубые глаза затуманены, как от наркоты, а на лице… — Снимите это с него, — хрипло требует Сережа, чувствуя, как подступает паничка. Уродливая металлическая клетка, закрывающая лицо от переносицы до подбородка и удерживаемая на голове ремнями, может быть только намордником. Намордником, который они нацепили на человека, которого Сережа любит больше жизни и которого считал погибшим, как на дикого зверя. Намордником, слишком неглубоким для собачьего и слишком серьезным для купленного в секс-шопе. Оказывается, Сережа все это время жил в мире, в котором существует такая дрянь, сделанная человеком для человека. — Сергей Дмитриевич... — пытается возразить один из вышибал. — Снимите это с него! — взвизгивает Сережа. Внутри поднимается волна испепеляющей все на своем пути ярости, на которую он даже не знал, что способен. Хочется сжечь кого-нибудь, что-нибудь, что угодно до тла. Наверное, это тоже защитная реакция. Херовая: как и любая волна, ярость, жадно лизнув берег сознания, отступает, и снова становится очень страшно. Ноги совсем не держат, и Сережа едва не рушится на пол. Но вместо этого его вдруг швыряет к Олегу. Ближе, вплотную, только бы прикоснуться, со всего маху вдаривает по мозгам, боже, только бы прикоснуться к нему, потрогать, проверить эту реальность на прочность, он ведь живой, живой, живой. Олег. У Сережи словно распускаются внутри огромные крылья, кто-то будто бы большой и сильный подхватывает его подмышки, и не дает упасть, и толкает вперед. К Олегу. Олег едва заметно дергается, руки держащих его людей напрягаются в попытке его удержать. Сереже плевать. Сережа кладет руку ему на лицо прямо так, прямо на намордник. Прутья холодят пальцы, основания ладони касается горячее судорожное дыхание. Олег дышит, а значит — живой. Точно живой. Голубые глаза напротив вспыхивают проблеском сознания, у Сережи в преддверии горькой, но такой долгожданной улыбки подрагивают уголки губ. Жжет глаза. — Леж?.. А потом проблеск сознания тает. Олег снова дергается, глаза у него делаются не то презлыми, не то перепуганными, и он издает такой страшный, такой нечеловеческий рык, что Сережа сразу понимает, зачем нужен намордник. Если бы не он, Олег бы попросту перегрыз ему глотку. *** Это, пожалуй, худшее из всего, что с ним когда-либо случалось. Хуже бесконечной травли в школе, хуже тех нескольких месяцев, когда Олег, после того как Сережа, сходивший с ума от бешеной подростковой влюбленности, неумело поцеловал его в губы, шарахался от него, как от прокаженного. Хуже их отвратительной, может-нам-вообще-расстаться ссоры перед уходом Олега в армию, хуже конкурентов, пытавшихся отжать "Вместе" и вывезших его в лес в багажнике черной тонированной машины, как в каком-нибудь паршивом боевике — Сережа до сих пор не понимает, как ему удалось их заболтать и как потом так удачно сложилось, что все три уебка сдохли самыми нелицеприятными способами аккурат друг за дружкой. В каком-то смысле даже хуже похоронки. Сережа ведь не поверил похоронке, начал рыть носом землю и — нашел. Не верить собственным уже сложнее. Номер советует специалистов, всех с приставкой "психо", и диктует рекомендуемые шестизначные расценки, поясняя, что за такой гонорар "или держат рот на замке, или согласны помереть в ближайшей подворотне от случайного ножика". В первую очередь специалисты пытаются снять Олега с наркоты. Сережа не хочет, но должен знать теперь список в почти двадцать труднопроизносимых названий, который венчает WW4-19 — четвертое поколение препарата, разработку и тестирование которого официально прикрыли еще в восьмидесятые. Среди наиболее часто встречающихся побочек — неконтролируемая агрессия, провалы в памяти, проблемы с концентрацией. Ублюдки, думает Сережа. Чтоб вы так же, обколотые этой дрянью, не могли ни действительность воспринимать, ни говорить по-человечески, ни узнавать людей, которые искали вас по всей сраной планете больше двух лет. Чтоб вы сдохли. Олег его не узнает. Олег не говорит по-человечески. Олег не спит на кровати в отведенной ему комнате, а спит исключительно на полу. Не бросается, потому что едва ли Сережа представляет из себя угрозу и к тому же приносит еду, но сжимается в комок и предупреждающе рычит в ответ на любую попытку приблизиться или заговорить с ним. Олег и не Олег вовсе. Когда ломка разворачивается в его новом, незнакомом Сереже ни единым шрамом или мускулом теле в полную мощь, становится сильно хуже. В самые страшные моменты Олег мечется по комнате на четырех конечностях и ужасно, по-звериному воет. Как будто его раздирает изнутри. Сережу предупреждали, что такое возможно — неизвестно, как долго и в каких количествах пичкали Олега, меняли ли препараты, пытались ли снимать с лекарств — но Сережа все равно зарабатывает отложенный нервный срыв и разбитый висок прямо здесь и сейчас, когда, не выдержав, пытается сунуться, а Олег отшвыривает его… рукой? Лапой? И скалится, едва не капая слюной на пол. Приходится вызывать специалистов, но уже других — способных удержать и обездвижить буйного психа или гигантского взбесившегося пса. Когда специалисты закрывают за собой дверь к Олегу, отрезая Сережу от больной, выворачивающей душу какофонии из скулежа, скрежета и глухих ударов — господи, он, что, бьется всем телом о стены? — наконец накрывает, и Сережа плачет, плачет долго, надрывно и со вкусом, так, что опухает все лицо и дышать получается только ртом. В какой-то момент звуки за дверью становятся почти неслышимыми. Потом и вовсе стихают. Шестизначный гонорар превращается в семизначный, когда Сережа видит на предплечье у одного из санитаров свежую повязку, на которой расплывается некрасивое кровавое пятно. — Спасибо, Сергей Дмитриевич, — кивает их главный, Сережа вычислил его по чемоданчику, — …за чаевые. Сереже хочется убить и их тоже, просто за их безучастность и равнодушный профессионализм, но он только вежливо улыбается и вызывает лифт. Провожает гостей, а потом долго не решается зайти в запертую комнату — ты ведь знал, огрызается внутренний голос, мозгами ты всегда понимал, что так и будет, ты ведь слышал все эти истории наравне со мной, не зря же у тебя тут звукоизоляция на высшем уровне и с самого начала была подготовлена камера, максимально безопасная для буйного, не осознающего себя пациента, потому что сдать его на поруки государственным врачам все равно что вернуть его армии. Ты, что, хочешь вернуть его армии, тряпка? Комната, запоздало поправляет себя Сережа, когда мысль утекает слишком далеко, не камера. Комната. За дверью — ни звука. За дверью — Олег. Олег лежит на полу в позе эмбриона, поджав колени к груди, глаза у него осоловевшие от успокоительного, он размеренно дышит и пялится в пустоту перед собой, совершенно не замечая Сережу. На нем снова намордник — видимо, принесли с собой и надели, когда лекарство еще не начало действовать — а рот и подбородок под ним перепачканы красным. Сережу передергивает от ужаса и отвращения, но он все равно подходит — медленно и осторожно, по крохотному шажочку. Олег переводит на него муторный взгляд и вдруг тихо протяжно скулит, и это — все равно что сигнал к действию. Сережу снова, как в тот раз, бросает вперед. Он опускается рядом с Олегом на колени и судорожно ищет пальцами застежки ремней у него на затылке. — Все, Леж, уже все, я уберу сейчас, ладно? — слова повисают в окружающей тишине бесполезным смысловым грузом. Намордник отлетает в сторону, с лязганьем падает на пол, и Олег вздрагивает, но не пытается ни подняться, ни напасть — настолько сильно его накачали. Сережа бездумно касается его лица — впервые со времени их встречи, потому что так и не смог подойти, когда Олег не был под транками — гладит, трогает, думает: пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть в тебе еще осталось хоть чуть-чуть тебя. Я же не вывезу — без. По-жа-луй-ста. Олег поскуливает и, высунув язык, доверчиво лижет Сереже руки. На пальцах остаются розоватые следы. Сережа снова плачет. *** Как бы страшно и дико это ни звучало, но постепенно жизнь раскатывает себе новую колею и входит в нее. Ненависть и злоба, на которых Сережа функционировал как на контрабандном топливе в первые недели после возвращения Олега, постепенно отступают — но не пропадают совсем, потому что это твари д о л ж н ы ответить за содеянное и, видит бог, они о т в е т я т — и им на смену приходит упрямая уверенность, что рано или поздно у них все получится. В конце концов Сергей Разумовский всегда был настырным упертым засранцем. Он со всем справится. Он сможет позаботиться о себе и об Олеге. Олег ведь защищал его, сколько Сережа себя помнил: всю школу, первые полтора года универа. Олег умудрялся защищать его даже из армии, когда врывался звонком в череду серых будней и на несколько минут забирал себе в эфемерные, но от этого не менее крепкие объятия. Теперь пришел черед Сережи. Олег по-прежнему не говорит и не спит на кровати, но день за днем, пускай и совсем понемногу, пускай и с периодическими откатами ему становится лучше. Временами Сережа ловит на себе его почти осознанный взгляд, краем глаза, потому что если повернуться и посмотреть в ответ, Олег тотчас отворачивается. Если внимание становится слишком пристальным, Олег издает ленивый недовольный рык. В первый раз, когда Сережа его услышал и улыбнулся — улыбнулся! — уже в следующую секунду его накрыло волной жгучего стыда. Как можно было улыбаться, когда Олег себя не осознавал и мог выражать эмоции исключительно рыком или поскуливанием? Потом подотпустило. Наверное, как раз потому, что э т о т рык звучал почти осознанно. Как будто Олег ответил им не потому, что не умел иначе, а потому что так ему было комфортней. По крайней мере, пока. Когда они расправляются с наркотой, заново осваивают ложку — вилки и ножи пока по советам "специалистов" остаются под запретом — и унитаз, Сережа начинает проводить в комнате Олега почти все время. Работать в конце концов можно откуда угодно, если у тебя есть хороший лэптоп и мощный вайфай. У Сережи — есть. Олег со временем привыкает к его постоянному присутствию. Спать перебирается на кровать. Не рычит больше. А однажды спрашивает: — Можно мне в душ? — и Сережа зависает, не донеся указательный палец до enter'а. Сердце замирает, совсем по-книжному пропуская несколько ударов. Когда Сережа поднимает глаза, Олег на него не смотрит. Сидит на краю постели, нервно сцепив руки в замок и уперев взгляд в пол. Сережа сглатывает. С душем у них… были проблемы. Когда Сережа, заручившись поддержкой специалистов, попытался вымыть Олега по возвращению домой, тот, едва заслышав шум воды, обмочился от страха и забился в отвратительной истерике. Искупать его получилось, только усыпив. Сережа тогда подумал: даже хорошо, что в этой истории до сих пор остаются белые пятна. Если бы он знал в с е, что делали с Олегом, чтобы превратить в это, он бы, наверное, сошел с ума. Со временем душ перестал быть врагом номер один, Олег ходил в него редко, но исключительно по собственному желанию, у него был свой, в смежном с комнатой санузле, и разрешения ему не надо было спрашивать, они прошли тот этап, когда без прямого приказа не делалось вообще ни-че-го, если только… Если только Олег не хотел просто дать понять, что готов заговорить. Не о чем-то по-настоящему серьезном, но — о душе, например. Поняв, что пауза затянулась, Сережа поспешно кивает. Говорит: — Конечно. Конечно, Леж. Возможно, ему кажется, но Олег как будто чуточку расслабляется в ответ на это обращение. *** После того раза Олег начинает говорить. Понемногу, с большим трудом — кажется, больше эмоциональным, чем физическим — но все равно. Он говорит: — Спасибо, — хрипло, но таким знакомым, таким любимым голосом. Или: — Можно мне книгу, которую ты читал вчера? Или еще: — Невкусно, — когда Сережа заказывает неудачную доставку. Ничего об их совместном прошлом или армии, и Сережа изо всех сил тормозит себя на поворотах, чтобы не начать давить, хотя хочется, хочется, хочется уже убедить и Олега, и себя — себя даже в большей степени: они на правильном пути, у них все получается, как раньше уже никогда не будет, но просто — будет. У них все будет. Постепенно к редким фразам добавляются более длительный зрительный контакт и прикосновения. Последние почему-то — исключительно во время неприятных обидных откатов, когда кажется, что еще чуточка, самая-самая чуточка и… что? Вдруг исчезнет армия, насмехается внутренний голос, или все отчеты Номера вдруг окажутся глупой выдумкой? Сотрется память о наморднике, ломке, затравленном взгляде и они снова очутятся в университете или даже раньше, в детдоме, когда не существовало ничего и никого кроме? Сережа не знает. Сережа одергивает себя: пусть идет как идет — и запускает пальцы Олегу в отросшие волосы, и прочесывает от корней к кончикам. Олег лежит головой у него на коленях, почти упираясь носом в живот, натянутый как струна, с каменной линией плеч. Не видно его лица. Отставленный на кровать лэптоп периодически пиликает уведомлениями в рабочем чате, но Сережа отмахивается: потом. Все потом. Пока — только приятная знакомая тяжесть на коленях, и ощущение сухих ломких волос между пальцами. Пока — Олег, который спрашивает, кажется, целую вечность спустя, так и не повернув головы: — Как ты меня нашел? — и Сережа теряется, потому что не знает, как и стоит ли вообще умещать в слова два с половиной года поисков, бесконечные бесполезные отзвоны, страх, что Олега так никогда и не найдут, или что найдут только его могилу, безымянную, без каких-либо опознавательных знаков, или что его найдут многие годы спустя, диким зверем, которого милосердней усыпить, чем держать в неволе и дрессировать под себя. И поэтому говорит только лаконичное, объясняющее почти все на свете: — Деньги, — возможно, не только Олегу пока тяжело выражать такие вещи словами. Олег молчит — снова целую вечность — прежде чем продолжить: — Как ты понял, что меня вообще н у ж н о искать? — Похоронка пришла от одиннадцатого марта, — тут Сережа находится сразу, — а ты звонил мне четырнадцатого, я хорошо запомнил, потому что… Горло вдруг перехватывает спазмом, и Сережа на секунду возвращается в пустующую общажную комнату: окно открыто нараспашку, дует приятный ветерок, под рукой конспект по психологии, а на губах довольная улыбка, потому что Олег любит его и вернется совсем-совсем скоро, они ведь говорили только что, он далеко и вместе с тем так близко, всего-то на том конце провода, и... — В Москве резко потеплело, — хрипло продолжает вместо него Олег, — и твои соседи поперлись на улицу в футболках, я помню, ты рассказывал. Еще злорадствовал, что они наверняка оба свалятся с простудой. — Свалились, оба, с пневмонией. Одного даже на скорой забирали. Идиоты. — Идиоты, — соглашается Олег и вдруг — начинает очень тихо плакать. Должно бы снова стать страшно, но нет. Становится легче. Футболка у Сережи на животе постепенно намокает от слез. У Олега трясутся плечи. Он плачет почти беззвучно, так горько, так… по-человечески. Сережа закусывает губу, чтобы не разреветься вместе с ним. Сейчас — нельзя. Сейчас — рано. Пальцы в волосах сжимаются крепче, Сережа шепчет: — Тише, тише, хороший. Тш-ш, ты со мной, все хорошо. Олег продолжает рыдать, уткнувшись ему в живот. Он не говорит этого вслух, но Сережа все равно слышит, как он думает: мне кажется, они меня сломали. Нет, думает Сережа в ответ и знает, что Олег тоже слышит его, тебя невозможно сломать. И меня теперь тоже. Рядом с нежностью и страхом за самого любимого на свете человека поселяется отголосок той ярости, что Сережа испытал, впервые увидев на Олеге намордник. Нас. Нас невозможно сломать, шелестит этот отголосок, и Сережу как будто обнимают изнутри, заворачивают в кокон из мягких черных крыльев, пусть только попробуют. Пусть. Только. Попробуют. конец