Предсмертный монолог

— Любил ли я? — Пожилой мужчина еле слышно смеется, запуская пальцы руки в кучерявую бороду стального цвета, — да, любил, но любовь та была «запретна» и «неправильна» в чужом понимании. Я любил всего один единственный раз в своей долгой жизни, но лучше того самого раза, растянувшегося на десятилетия, ничего в моей жизни не было, ничего не приносило свет, не дарило родного тепла. Я любил. Да, я действительно любил того человека, а он — любил меня в ответ. Долгое время наших отношений мы были молоды, свободны, отчаянны, и казалось нам, что весь дворец, в котором мы жили тогда, заполнен нашей большой, юношеской и нежной любовью, которую мы тайно дарили друг другу каждый день, да что там дворец, весь мир. — Повелитель… но кто был тем человеком?

***

— Паргали! — Юноша, на вид лет восемнадцати отроду, вскарабкавшись на небольшой пригорок, размахивал руками в разные стороны, привлекая внимание своего верного, успевшего заметно отстать, товарища по прогулке. Издалека, с дуру или с глаза невнимательного, можно было решить, будто посланник с небес на землю спустился. Шехзаде Сулейман, освещаемый со всех сторон лучами солнца, походил сейчас на ангела во плоти, а может и на самого всевышнего. — Шехзаде, — второй, тот самый не успевающий, был чуть выше и крупнее, — шехзаде, Вы уверены, что нам стоит отходить так далеко от назначенного места прогулки? Ваши стражники могут потерять нас, начнут искать повсюду, хуже всего, если заставят поволноваться Вашу почтенную матушку. — Им нет до нас никакого дела, Ибрагим, — Сулейман прикрыл глаза от яркого, солнечного света, бьющего в лицо, соорудив над бровями козырек из собственной ладони, — не волнуйся понапрасну, забудь про то, что с нами была стража, дыши полной грудью, наслаждайся природными видами! — Но, шехзаде, мы… — Иногда твоя правильность совсем не к месту, ты знаешь об этом? — Сулейман спрыгнул с крупного камня, на котором только что стоял, и, сократив стремительно несколькими большими шагами расстояние от себя до Ибрагима, потянулся к его кафтану. Он одними лишь подушечками пальцев скользнул по телу юноши, коснулся каждой, искусно изготовленной, круглой пуговички на его одежде, очерчивая их по периметру, быстро рванул вверх и, сжав в кулаках уже обеих рук ворот, потянулся к Ибрагиму, одновременно наклоняя его к себе, и столкнул их губы. Поцелуй был недолгим и, можно даже сказать, по-детски невинным и осторожным. Они прикасались к поцелую одними лишь губами, двигались одновременно расслабленно и медленно, оттягивали момент, когда огонек свечи, зажженный интимным моментом близости, должен был перерасти в жаркое, обжигающее пламя страсти, в желание залезть друг другу под одежду, а то и вовсе разорвать её. — Шехзаде, нельзя… — Я знаю, — Сулейман устало выдохнул в губы напротив, — думаешь, нам стоит вернуться? — Я боюсь исключительно за Вашу безопасность. — Хорошо, тогда мы вернёмся. Ты, главное, никогда ничего и никого не бойся, за нас тоже не бойся.

***

— О, то был самый невероятный человек из всех, кто когда-либо удостаивался чести побывать подле дверей моих покоев, подле моих ног. Человек, которого я до самой его кончины считал своим главным помощником во всех государственных и личных делах, своим товарищем в горе и в радости, я считал его своим братом. Тот человек был мне чужим и незнакомым, кем-то новым, кто по счастливой случайности попал в мою жизнь, ступил на путь, который дарован мне судьбой, став даже ближе, чем родным, — возрастные морщины в уголках глаз от улыбки стали виднеться четче, а в голубых, больше похожих на два светло-синих топаза, глазах показалась хрустальная завеса слез, — никто, из присутствующих в этом помещении, никогда больше не встретит такого человека. Он был единственным таким особенным, уникальным и неповторимым. Даже я, зная его на протяжении долгих лет, порой не мог понять некоторых его действий и мыслей. Он все время совершенствовался, каждый день светился по-новому, будто ограненный драгоценный камень в лучах солнца. Каждый день.

***

— Иногда, если выдается свободная от дел империи минутка, я думаю, что же в своей жизни сделал настолько хорошее, что Аллах проявил милосердие и послал мне тебя? — Сулейман перевернулся со спины на живот, уперевшись в мягкое покрывало под собой локтями, всматриваясь в лицо Ибрагима, в надежде запомнить каждую родинку или веснушку, каждый незначительный крохотных шрам на щеке или лбу, — Что же такого потрясающего я сделал, чтобы встретить тебя на своем пути? — Шехзаде… — не откашлявшись, начал Ибрагим, лениво приподнимая веки, — я предначертан Вам судьбой, сколько бы замечательных вещей Вы не сделали, сколько бы ошибок не допустили, я бы все равно появился рядом. Я создан всевышним для Вас, шехзаде. Сулейман звонко смеется, поднимается на выпрямленных руках, нависает над Ибрагимом. С полсекунды они смотрят друг на друга, не моргая и ни на мгновение не смея отвести в сторону взгляд. Пламя алого цвета вновь вспыхивает между ними, поднимается огромным пожаром над их головами, над лесом и над всей Анатолией, сжигая дотла все на своём пути. Ибрагим, под глубоким, бирюзовым взглядом своего шехзаде, вздрагивал от мурашек, пробегающих по всему телу, трясся от волнения и захлестывающего возбуждения, и таял, подобно снегу на жарком, весеннем солнце. — Шехзаде, могу я поцеловать Вас? — Ибрагим, — Сулейман двигается еще ближе, заглядывая еще глубже в темные, почти черные, как камушки черного гранита, глаза, — ты можешь делать это не спрашивая, когда тебе вздумается. Ибрагим тянет руки, его движения получаются немного рваными и хаотичными, он редко начинает делать что-то первый, обычно инициативу проявляет Сулейман, но сейчас Ибрагиму, до неприятной щекотки между ребер, хочется прикоснуться, почувствовать Сулеймана рядом, почувствовать его поцелуи, от которых кружит голову и выбивает из легких остатки воздуха. Ибрагим зарылся пальцами в отросших, грубоватых по структуре, волосах на затылке шехзаде, резко потянув его к своему лицу, от чего сначала они стукнулись зубами. Обычно Ибрагим целовался с особой аккуратностью, по-своему нежно, один его поцелуй был способен за считанные секунды развеять все страхи и сомнения, прогнать все негативные эмоции в одночасье. Но сейчас… сейчас Ибрагим целовал Сулеймана несдержанно и грубо, напористо, будто бы за ними кто-то гнался, чтобы разорвать это прекрасное мгновение, будто у них совсем не было времени на поцелуи. Воздух вокруг молодых людей словно заискрился, как тысячи разноцветных искр фейерверков, деревья, в тени которых они все это время прятались, начали расплываться от накалившейся атмосферы. Поцелуи Сулеймана переместились с лица на шею, с шеи осторожно, не спеша, на плечи и ключицу, которую он считал одной из самых красивых частей тела Ибрагима. — Стража совсем рядом, шехзаде… они могут увидеть или услышать нас. — Они не сдвинутся с места, пока их не окликнут. Мы быстро, — Ибрагим хоть и пытался отговорить Сулеймана от этой сумасшедшей задумки, но все равно податливо приподнимался, чтобы избавиться от своей одежды, чтобы лишний раз прикоснуться к своему возлюбленному, чтобы позволить ему что-то, нарушающее все известные правила и этические нормы, но дарящее неописуемое удовольствие. — Значит, сделаем это еще раз? — Еще раз, шехзаде.

***

— Ибрагим-Паша Хазретлери был человеком, которого я любил всю свою жизнь, с самой первой нашей встречи, и до последнего нашего разговора. И сейчас люблю, буду любить, пока не отдам свою душу в руки Аллаху, — Сулейман оглядел комнату: на самом деле, здесь никого не было, он лишь хотел в последний раз напомнить самому себе, для чего на самом деле жил. Сулейман еще утром приказал, чтобы никто не посмел зайти в покои или побеспокоить его, так что сегодня во дворце его не видели: ни в саду, ни в гареме, ни на заседании дивана, он даже не появился на пятничном приветствии. Сегодня все закончится. В щербет, налитый в позолоченный стакан, Сулейман вылил содержимое маленькой колбочки с мутноватым стеклом. — Прости, великий Аллах, мне все грехи и упокой мою душу, — содержимое выпито залпом до дна, стакан был пуст. В то же мгновение кровь в жилах будто забурлила, виски пронзила невыносимая боль, а колени задрожали. Сулейман грохнулся на пол, лицом прямо на персидский ковер, привезенный в Топкапы когда-то по приказу Валиде. Сегодня все закончится. Сегодня он предстанет перед Богом, сегодня он воссоединится со своими детьми, сегодня он вновь увидит Ибрагима.