Живой

Прекрасные новости! Вэй Усянь мёртв! Вэй Усянь мёртв вот уже три года, и его имя постепенно стиралось из разговоров людей. Разве что иногда впечатлительных детишек пугали страшным старейшиной Илина, мол, придёт и заберёт, если прямо сейчас не доесть кашу или не пойти спать. Вэй Усянь уже три года как мёртв. Так какого чёрта Цзян Чэн сейчас видит его перед собой?! Видит его перед собой — живого, из плоти и крови! — и оттого готов затрястись от злости, желания обнять крепко или, ещё лучше, уничтожить. Цзян Чэн молчал, прожигая взглядом того, кто должен быть мёртв. Лицо Вэй Усяня было бледно, а выражение его — нечитаемо. Он пальцем поманил Цзян Чэна за собой и стал отступать вглубь тёмного неприятно, до холодных мурашек по спине, тихого леса, где они так случайно встретились. Цзян Чэн зачем-то последовал за ним, будто околдованный: мыслей в голове не было, удивление ослепило и обезмолвило. Несколько минут и несколько запутанных заросших тропок спустя они вышли к маленькой, покосившейся хижине. Вэй Усянь открыл заскрипевшую дверь и показал на неё Цзян Чэну: проходи. Он беспрекословно подчинился и прошёл в залитую неприятным, липким полумраком комнату. Стало ещё темнее, когда движимая сквозняком дверь за его спиной беззвучно закрылась. Лишь когда Вэй Усянь неестественными, натужно плавными движениями, достал откуда-то четыре свечи и, поставив на столик, зажёг их, Цзян Чэн наконец смог оглядеться. Внутри царила заброшенность: в крыше зияла дыра, в стенах виднелись щели, сквозь которые в комнатушку проникал холод ночи, старая развалившаяся мебель была сдвинута к стенам, а из кучи досок в углу торчало плечо лука. Всё поросло паутиной, плесенью и застарелой грязью, отчего в носу свербело от желания чихнуть. Цзян Чэн обратил взор на Вэй Усяня, который всё ещё молча, что напрягало сильнее, чем его присутствие здесь вообще, скрылся за потрёпанной ширмой, откуда вскоре вернулся с какими-то листами и жестом пригласил присесть за столик, поверхность которого была исцарапана, будто некто излил на него свою ярость. — Объяснись. Иначе я убью тебя. Чуть качнув головой в понимании, Вэй Усянь написал на одном из листов несколько неровных иероглифов и повернул к Цзян Чэну. «Я не могу говорить». — Чушь. Вэй Усянь, что происходит?! Тот вздохнул тяжело. Порыв дыхания встревожил заляпанные листы и немного разметал по столику. Вновь написав несколько слов, Вэй Усянь показал Цзян Чэну: «Кто-то не дал мне до конца умереть. Если ты убьёшь меня, будет лучше для нас обоих». — Ч-что? Но как это возможно? Кто ты сейчас? «Я не знаю, Цзян Чэн. Я не могу говорить и не могу заклинать, словно стал обычным человеком. Я вроде бы жив, но мне кажется, что моё тело холодно, хотя в нём бьётся сердце». Вэй Усянь протянул руку, мертвенно-бледную и тонкую — кожа облепившая кости, не более. Цзян Чэн оттолкнул её, но успел почувствовать неживой холод и испугался, отпрянул. Вэй Усянь склонил голову, пряча лицо за грязными спутанными волосами. После долгого напряжённого молчания, Цзян Чэн зло рыкнул: — Я не могу убить простого человека. «Но я не простой человек». — Сейчас простой. «Не совсем... Да и разве ты не хотел умереть, когда тебе пришлось ощутить это на своей шкуре?» — Ты дал мне надежду. Почему бы тебе и сейчас не отправиться к Баошань Саньжэнь? Вэй Усянь едва заметно сжался, стал совсем маленьким и хрупким — лишь тронь и рассыплется. Рука его подрагивала, когда он выводил: «Это невозможно». — Почему? «Я не знаю, где она живёт». — Ч-что?! А как… а я? «Я тебя обманул». — Как ты смог вернуть мне ядро, Вэй Усянь?! — Цзян Чэн схватил его за грудки и встряхнул от злости, а затем уткнул в листы. Тот тихо вздохнул и на маленькой, свободной от головы части листа криво начертал: «Я не возвращал». — Ты будешь писать до тех пор, пока не скажешь всю правду, чудовище. — Цзян Чэн удерживал его за шею и говорил угрожающе. Гнев не отпускал, а вот шею Вэй Усяня отпустить пришлось, чтобы он сумел ответить: «Вэнь Цин спасла тебя». — Это невозможно. «Она самая гениальная целительница всех времён. Была...» Вэй Усянь вновь вздохнул и, отложив кисть, прикрыл измазанное тушью лицо. Цзян Чэн отстранился и брезгливо встряхнул руками, будто желал сбросить с них само воспоминание о прикосновении к Вэй Усяню. — Я всей своей душой желаю убить тебя... Но жизнь будет для тебя большей мукой. Его вдруг окутал холод. Столь ледяной, что самой лютой зиме в северных землях с ним не сравниться. Цзян Чэн вздрогнул и недоумённо взглянул на Вэй Усяня. Тот резко, подобно тёмному вихрю, поднялся и до боли впился пальцами в его плечи, глядя едва ли не мёртвыми глазами. Бескровные губы шевельнулись словом «убей». — Нет. — Цзян Чэн шагнул назад. Накатывала паника. Сердце испуганно заколотилось в груди. Только вот шагнул он вместе с вцепившимся в него Вэй Усянем. Губы того вновь шевельнулись: «Убей, или я тебя убью», — и растянулись в безумной улыбке. — Нет! Нет! — Цзян Чэн грубо откинул Вэй Усяня в сторону, да так, что тот приложился головой и больше не шевелился, раскинувшись на полу в неестественной позе, подобно марионетке, которой оборвали нити. Дрожа от злости и страха как лист на ветру, Цзян Чэн поспешил прочь из этого дома. Его встретил мрачный тихий неприветливый лес. Только вот стоило сделать всего несколько шагов, как из-за тёмных силуэтов деревьев ему навстречу вдруг вновь вышел Вэй Усянь: словно призрак, выскользнул на тропу и перегородил дорогу. — Отстань от меня! — выкрикнул Цзян Чэн. Страх сжимал горло, и крик получился больше похожим на хрип. Тот покачал головой и шагнул к нему, протянув руки ладонями вверх. «Прости меня», — читалось по синеватым губам. — За что? — а Цзян Чэн шагнул от него. «Прошлое». Вэй Усянь сделал ещё шаг к нему. И он вновь отступил. — Не прощу. Голова и руки Вэй Усяня безвольно опустились. Он упал на колени. Движения его были жуткими, ломанными. Он схватил ветку с земли. Накарябал яростно: «Я подарил тебе жизнь, а ты не желаешь подарить мне прощение?» — Я не просил тебя дарить мне жизнь... — с трудом проговорил Цзян Чэн. В горле стоял ком. «Тогда я заберу её у тебя». Глаза Вэй Усяня безумно свернули. Он бросился на Цзян Чэна. Ледяные пальцы сомкнулись на его шее. Тонкие, острые, они причиняли боль. Сдавливали с такой силой, что дышать становилось всё труднее. Казалось, голова вот-вот лопнет. В ушах зазвенело. Ужас сковал тело. Цзян Чэн не мог сопротивляться. Не мог пошевелиться. Не мог вдохнуть. Не мог отцепить Вэй Усяня. Перед глазами стремительно темнело. «Прости...» * * * Цзян Чэн резко сел и, кашляя, дышал часто и сбивчиво. По щекам текли слёзы, которые он начал быстро стирать, когда снова смог дышать. Как только пелена сошла с глаз, он напряжённо огляделся. Покои, его родные покои, были погружены во тьму. Ночь. Тишина. Умиротворяющая тишина, которую нарушало лишь тихое сопение под боком: Вэй Усянь спал крепко после тяжёлого дня, запитого вином и закусанного близостью, и только складка, залёгшая между бровями, говорила, что его сон был немного потревожен. Цзян Чэн на миг испугался так, что сердце забилось часто и где-то в горле. Но осознание настоящего, уютной реальности, а не кошмарного сна, пришло быстро, и он медленно выдохнул: точно, Вэй Усянь по-настоящему жив. Боясь ещё больше потревожить его, Цзян Чэн осторожно выскользнул из кровати и вышел на улицу: глотнуть свежего воздуха на миг стало самым важным и нужным на свете. Ночная Пристань Лотоса была прекрасной и умиротворяющей. Присев на крыльце, Цзян Чэн потёр лицо руками и тяжело вздохнул. Жуткий сон. Даже слишком. Уже несколько лет, как они всё выяснили, решили между собой и всё наладилось, а кошмары продолжают преследовать то одного, то другого. Но всегда они могли найти спасение друг в друге. Они были друг у друга, и оттого на сердце становилось легче. Вот и сейчас... Раздались тихие шаги, и на плечи Цзян Чэна опустились ладони Вэй Усяня. Тот принялся мягко массировать его мышцы, успокаивая и разогревая. — Ох... спасибо, — тихо проговорил Цзян Чэн, чувствуя облегчение. — Опять... Едва слышный вздох и мимолётный поцелуй в макушку были ему ответом. Странно... Вокруг было странно тихо. Ни ветра, шелестящего в ветвях деревьев и крышах зданий, ни сверчков, ни ночных птиц. Даже Вэй Усянь, обычно трещавший без умолку с самого пробуждения, помалкивал. Цзян Чэн невольно насторожился. — Вэй… Усянь? — и обернулся. Ледяной холод пробрался в его сердце из мёртвых глаз Вэй Усяня, а тонкие острые пальцы сжались вокруг шеи.