Я разрываю круг порочный

Я разрываю круг порочный, Я выхожу навстречу дню. Я знаю, что наш мир непрочный, Но об одном тебя молю: Останься здесь, со мной, надолго, Пока не сброшу, наконец, В моем сознании безвольном Проросший терния венец. В твоих глазах бездонность мысли, В моих — лишь омут пустоты. Но я прошу тебя, мой милый, О безусловности любви. Взамен могу я дать немного, И не уверен, может быть… Что ты останешься со мною, Но ты мой смысл просто жить.

      Я беру телефон и прокручиваю одни и те же публикации уже в сотый, наверное, раз. Телефон горячий от моих рук. Я практически посадил зарядку за каких-то… Смотрю сколько времени и не сразу могу обработать своим тормозящим и заедающим мозгом полученную информацию.       Откладываю телефон. Смотрю на чистую страницу тетради перед собою. Ставлю точку, где нужно начать абзац. Давлю на ручку, делая точку слишком жирной. Я порчу не только страницу. Я порчу тетрадь. Я порчу свою жизнь. Я не хочу жить. Мне ничего не надо. Меня ужасно тошнит от того, что мне навязывают, как я должен любить себя и возможность проживать день за днем.       Вновь беру телефон и смотрю на время. Сижу так уже почти два часа, понимаю я. И от этого неясная тупая головная боль в затылочной части накатывает тошнотворной волной. Я плыву. Комната плывет. Плывут клеточки тетради, пляшут передо мной в плавном танце, дразнят, кружат. Тошнит.       Я не чувствую своих рук, они холодеют, потому что я начинаю нервничать. Одновременно живот начинает крутить, усугубляя тошноту. Комок в горле душит меня. Руки становятся влажными, и я вытираю ладони о свои колени.       Откидываюсь на спинку стула и медленно кручу головой, надеясь, что происходящее со мной просто признак легкого недомогания из-за долгого неподвижного сидения в неудобной позе.       Рука тянется к телефону.       Одёргиваю себя.       Ещё раз окидываю взглядом стол, раскрытый учебник, тетрадь, ручку, карандаш с надломанным кончиком. Грязные чашки с остатками кофе. Много грязных чашек.       Иногда мне кажется, что тот островок на столе, который занят моими учебниками, окружен морем из кофейных чашек и липких темных следов от пролитого кофе.       Я понимаю, что пора, и вытряхиваю из валяющейся на боку где-то среди моего моря чашек стеклянной банки с аптечной желтой маркировкой пару капсул. Закидываю их в рот, запивая таким же холодным, как и мои руки, кофе. Терпеливо жду, когда слабые наркотики подействуют, помогут мне собраться, сконцентрироваться, вернуться в этот мир.       Я ненавижу себя.       То, на что у людей уходит не более двадцати минут, я не могу заставить себя сделать уже два часа.       Я ничтожный. Я безнадёжный. У меня нет будущего.       Мне больно думать.       Я некрасивый. Я неумный. Я неинтересный. У меня нет будущего.       Мне ничего не нужно.       Чувствую, что не могу вдохнуть полной грудью. Даже когда делаю над собой усилие и расширяю легкие до предела, воздуха всё равно не хватает. Сердце начинает биться быстрее.       Краем глаза я замечаю какое-то движение у окна, но когда оборачиваюсь, понимаю, что там ничего нет. Тупая боль в затылке усиливается.       Руки дрожат, и я резко оборачиваюсь в противоположную сторону, чтобы подловить непрошенного и невидимого мне гостя.       Никого нет.       Никого нет.       Я тру ладони о колени, ощущая едва уловимый запах пота, от которого начинает тошнить ещё сильнее.       Мне хочется раздеться.       Мне хочется бежать.       Но я не могу заставить себя встать. Не могу пошевелиться.       Пытаюсь сделать вдох, но грудь словно кто-то сжал стальным кольцом.       Сколько я сегодня спал? Часа четыре? И то просыпаясь каждые полчаса, чтобы проверить сколько там ещё до будильника. Короткие интервалы сна, переполненные при этом мутными болезненными сновидениями, которые можно было бы назвать кошмарами, если бы я к ним так не привык…       Я слышу посторонние звуки с улицы. Мгновение — и я впадаю в ярость. Это эти звуки и их источник — причина всех моих бед! Почему я не могу побыть в тишине хотя бы десять минут?!       Сжимаю голову кулаками, яростно тру виски, чтобы хоть как-то отвлечься.       Как же меня тошнит.       Телефон.       Я пытаюсь подцепить телефон пальцами, но они какие-то онемевшие. Это злит меня настолько, что начинаю плакать от бессилия.       Почему весь мир против меня?!       Телефон падает на пол.       Мне хочется заорать на него. Мне хочется наступить на него, поднять и кинуть в стену, потому что он упал мне назло!       Как же меня тошнит…       Спускаюсь на колени и яростно, остервенело тычу пальцем в заблокированный экран.

«Я буду через 5 минут, спускайся».

      Отчего-то начинаю плакать ещё сильнее.       Это нечестно.       Нечестно, что он возится со мной.       Он всё ещё со мной, потому что считает, что недостоин лучшего. Или проспорил кому-то что-то. Он не может испытывать чувства ко мне.       Прохожусь ногтями по щекам, оттягиваю вниз нижние веки, наивно полагая, что так можно прекратить плакать.       Сворачиваюсь клубком на полу, заходясь в вое. Если бы я не знал, что один в доме, то не позволил бы себе этого, но я один и могу жалеть себя сколь угодно громко.       Мои мысли перетекают одна в другую, я перебираю возможные варианты. И я действительно не вижу смысла жить. Мне не хочется сейчас делать с собой нечто такое, что причинило бы мне боль или вред, но я действительно не вижу смысла жить. Всё то, что я себе сейчас представляю, как нечто такое, что должно выражать «светлое будущее»: семья, дети, работа, материальные ценности, вкусная еда, путешествия, интересные книги, фильмы, новые увлечения, возможность оставить что-то потомкам, возможность помочь кому-то — я полностью равнодушен ко всему и легко могу сейчас смириться с тем, что этого всего у меня никогда не будет. Мне плевать.       Но я прихожу к мысли, что покончу с собой при первом же случае, когда достигну очередного нервного срыва.       Я ненавижу себя.       От меня одни неприятности.       Я даже учиться нормально не могу, потому что не умею себя собрать, я не умею концентрироваться достаточно долго на чем-либо, чтобы довести до конца.       Не могу сглотнуть комок в горле.       Болит живот.       Щеки горят, желудок горит, сердце горит, я потею. Но руки и ноги настолько холодные, что я не могу ими двигать. Не могу нормально дышать.       Опираюсь о стол и кое-как поднимаюсь на ноги. В моей голове слышится чужой смех. Я знаю, что здесь никого нет, но я слышу смех.       Голова кружится, сердце стучит.       Меня всё раздражает.       Смахиваю со стола злосчастную тетрадь и с наслаждением разрываю её на части.       Я так устал.       Хочется пить.       Надо встречать Крэйга.       Надо открыть дверь.       Отупело смотрю на лежащий под ногами телефон.       Не осознавая себя, совершенно отстраненно, отрешенно переставляю ногами, доверившись своему телу, которое помнит дорогу лучше моего воспаленного мозга.       Выхожу из ласковой темноты коридора и издаю шипящий стон от боли, прорезавшей мою голову через глаза, обожженные светом. Дальше иду на ощупь, очень медленно, пока не упираюсь руками во входную дверь.       Я даже не слышу звонка, но стоит мне только щелкнуть замком, как кто-то вырывает дверь у меня из рук, толкает её на меня. Цепляюсь за косяк, чудом удержавшись на ногах и не попав под удар.       — Сколько тебя ещё можно ждать? — голос Крэйга кажется безэмоциональным, но брови сведены. — Где ты ходишь?       Мне неприятно его слушать. Мне неприятно его слышать. И я медленно отступаю назад.       Более уверенно нахожу путь на кухню, потому что там сильнее всего пахнет кофе.       Я чувствую, как самый приятный мне на всем белом свете человек следует за мной.       Я представляю огромную сферу мягкой целительной ауры вокруг Крэйга, в которую он хочет меня увлечь. Но я чувствую себя слишком отвратительным, чтобы поддаться ему. Я мокрый, холодный и вот-вот лопну от раздражения к самому себе.       Крэйг отбирает у меня кофе, когда я уже достаю его из подвесного шкафчика над разделочной доской. Он выключает кофеварку и выворачивает мне руку так, что я вынужден сесть на стул, чудесным образом появившийся подо мной.       Теперь он смотрит на меня, усевшись на соседний стул и развернувшись так, что наши лица оказываются друг напротив друга. Мне неприятно смотреть на него, но не потому что я считаю его некрасивым, а потому что в таком случае ему придется смотреть на меня. И я отворачиваюсь. Пытаюсь встать. Рука Крэйга сжимается на моем запястье, но не причиняет мне боли.       Я не воспринимаю окружающую обстановку.       Пальцы непонятно мне собранного человека напротив проходятся по моему горячему мокрому лицу.       — Какого хрена, Твик?       Опять пытаюсь встать, но не могу.       Крэйг не убирает ладони с моего лица, его большой палец теребит мне нижнюю губу, и мне это приятно. Я прикрываю глаза. Крэйг чувствует, что я сдаюсь, успокаиваюсь, и отпускает моё запястье.       Я снова начинаю плакать. Крупные обжигающие капли стекают по моему лицу.       Теперь неприятно Крэйгу.       Я слышу, как он встает, шумно выдохнув сквозь зубы. Он не понимает меня.       — Что случилось? Что опять случилось? — он требует на свой вопрос ответа, которого у меня нет.       Меня тошнит. У меня болит голова. Я не могу вдохнуть. Меня раздражают звуки, которые издает Крэйг. И когда он хватает меня за плечо, я начинаю кричать.       Мне кажется, что я не визжу, я просто выражаю своё расстройство и раздражение. Но когда у меня начинает кружиться голова от того, что в легких совсем не осталось воздуха, а горло начинает саднить, я резко открываю глаза и вижу бледное лицо Крэйга, перекошенное эмоцией, близкой к ужасу. Его желто-зеленые глаза горят страхом и непониманием, а правая рука выставлена вперед, словно он пытается защититься от меня.       Что-то в груди сводит судорогой. Мне больно смотреть на то, как напуган Крэйг. Я сам напуган не меньше.       Я ненавижу себя!       Закрыв уши руками и до боли зажмурившись, я вкладываю всю свою ненависть к себе в некрасивый, ребристый крик, которым практически срываю себе связки. Я кричу, что ненавижу себя, что мне страшно, что меня тошнит, что я больше ничего не понимаю, я слишком устал!       Ладонь Крэйга боязливо ложится мне на лицо, прерывая мои вопли. Он затыкает мне рот.       И обычно в такие моменты, когда я проваливаюсь куда-то внутрь себя, заливаясь истерикой, я не могу стерпеть ничьего прикосновения. Даже больше, если ко мне прикоснуться, пока я в таком состоянии, я испытываю отторжение к человеку, граничащее с брезгливым отвращением, которое может сохраниться ещё много дней.       Но когда меня трогает Крэйг, я не испытываю ничего, кроме ласкового щекочущего тепла, разливающегося внизу живота.       — Тихо, — шепчет он. — Тихо, успокойся, — уговаривает он. — Всё. Всё, детка, я тебя люблю. Ты справишься.       Я плачу, но больше не кричу, только стараюсь сложиться пополам от боли, рвущейся из меня. Тёплые руки Крэйга ласково обхватывают меня, не давая этого сделать. Я оказываюсь прижат к его груди и ощущаю, как бьется его сердце, и как он шепчет что-то, чего разобрать я не в состоянии от звона в голове.       Крэйг боится меня. Он не понимает моей истерики. Он не понимает моих чувств. Он не понимает моей боли.       Но он достаточно смелый, чтобы попытаться разделить со мной то, чего сам не понимает.       Чем я его заслуживаю?       И что такого натворил Крэйг, что ему достался такой человек, как я?       Его дыхание меня успокаивает, и я больше не могу держать свои руки у лица, они опускаются, и Крэйг аккуратно укладывает их у меня на коленях.       — Я ужасен, — шепчу я, не находя в себе смелости, чтобы открыть глаза и посмотреть на Крэйга. Я боюсь снова увидеть ужас в его глазах.       Дыхание Крэйга становится ближе, и я чувствую, как его губы касаются моих щек, моих красных горячих заплаканных щек, к которым мне самому неприятно прикасаться.       — Ты прекрасен, — выдыхает Крэйг мне в губы. — Я с тобой. Я в тебя верю. Мы справимся.       Он приминает мои губы своими, продолжая обнимать, защищать от всего мира, от меня самого, находящегося сейчас где-то на противоположной стороне. И я отчаянно, как утопающий, хватаюсь за его руку, не желая отпускать больше никогда.       Крэйг немного меняет положение и теперь гладит меня по спине, его плавные движения гипнотизируют, успокаивают меня, и у меня вырывается усталый вздох.       Меня обволакивает запах Крэйга, и я не могу описать его, но он настолько приятный и успокаивающий, что я готов променять на него запах кофе, которым всегда старался себя окружить. Я тянусь к Крэйгу, чтобы утонуть в его запахе, чтобы раствориться в нем, попытаться исчезнуть.       Мне представляется, что мы лежим вдвоем в смятой постели, залитые утренними солнечными лучами. Мы пропахли друг другом и полны безмятежности.       Я осторожно открываю глаза и смотрю на спокойное лицо Крэйга. И не вижу ни ужаса, ни отвращения.       Он замечает, что я открыл глаза, и вновь едва ощутимо касается моей щеки влажными от моих слез губами.       — Пойдем в кровать, — просит он, а не предлагает. — Я принесу тебе успокоительное. Я полежу рядом с тобой. Ты поспишь. А потом я помогу тебе с заданиями, — он специально разбивает мысли на максимально короткие предложения, и я его понимаю.       Его болотные глаза внимательно изучают меня, проходя сквозь моё тело туда, куда я сам боюсь заглядывать. И он не отшатывается от меня в ужасе, его руки на моем теле не ослабевают ни на мгновение.       Может Крэйг и не самый эмоциональный человек, которого я знаю. И не думаю, что он понимает до конца то, что я чувствую. Но всё же он самый чуткий человек в моей жизни. Каким-то загадочным образом он всегда рядом, когда я готов сломаться и провалиться внутрь себя, в своё болезненное воспаленное сознание, чтобы оказаться в конце концов в аду.       Я доверяюсь Крэйгу, и он поднимает меня на ноги, чтобы обнять так крепко, что мы становимся одним целым. И мне кажется, что если я сейчас заведу руку ему за спину, я непременно наткнусь на ангельские крылья.       Я не знаю, есть ли границы у терпения Крэйга, и что он чувствует сам. Он всегда остается для меня самой большой загадкой. Я не понимаю его. Как и того, как мы в итоге оказались вместе. Но я его люблю. И мне очень хочется верить, что мои чувства взаимны.       Я сделаю для него все, что угодно. Спалю города, сверну горы, воскрешу мертвых…       И сейчас я цепляюсь за него, чтобы не уйти на ту сторону. В очередной раз.