Яма на двоих

      Маме понравилась моя идея. Она сказала, что с моими мозгами королевство будет процветать, однако, было добавлено чуть позже, если мозги находятся подальше от трона. Так я оказалась безопасно близко и опасно далеко от королевской семьи. Я следила за Анемоной и Кайрой в тайных туннелях Глубокого дворца и за хорошей маскировкой, если требовалось выйти наружу.       Они обе считали меня мертвой. Как и вся Пиррия.       «Это наш жребий, Цунами. Ты сама выбрала эту дорогу».       Я твердила себе слова учителя каждый день и каждую ночь, когда хотелось сдаться и выйти на свет. А потом вспоминала месяцы, проведённые у костра, в пещере, в лодке, на корабле, во дворце, в землянке, на холодном речном берегу. Тогда меня учили правильно держать нож и смешивать яды. Учили правильно класть пальцы на горло, чтобы быстрее задушить жертву, бить в самые уязвимые места и ломать суставы одним лёгким движением. И меня отпускало.       Первый дракон… простите, первый человек, которого я убила, оказался королём. Это была проверка, и я её прошла. Он все равно был ублюдком. Он заслужил это. Задание же заключалось в том, чтобы незаметно подлить яд в напиток. Мне понравилось. Я почувствовала власть, какую имеет только убийца над своей жертвой. Я видела, как это грязное животное синеет, как его всегда злобные глаза наливаются кровью, как из рта течёт пена. Ясное утро, солнце посреди безмятежной летней голубизны. Я стояла на крыше, и меня никто не видел. Все были слишком заняты убожеством, которое корчилось на полу и тыкало пальцев в того, кто не стал бы его убивать.       Рассказывая об этом Ореоле, я думала, она возненавидит меня. Учитель говорил, что убийцы одиноки. В нас есть что-то позволяющее убивать. Или нет того, что не позволяет.       Откладываю гусиное перо, на кончике которого давно высохли синие чернила, смотрю на сложно читаемые, вырезанные сухим лезвием слова. Первый порыв — сжечь написанное. Отступаю. Это глупо. Надо дописать. Обмакиваю перо в пузырёк, заношу над бумагой…       Слышу голос своего мальчика и оборачиваюсь. Сумеречный Волк совсем взрослый, высокий, выше меня, худой, мускулистый, с довольной, как у кота, улыбкой. Настоящий красавец. Точно в Ореолу, думаю я. И не удивительно, что Би таскается за ним, как влюблённая дурочка — она же и есть влюблённая дурочка!       — Ты в порядке? — голос Сумеречного Волка звучит беспокойно. — Мама не видела тебя со вчерашнего утра и попросила меня зайти.       — А что, прошёл целый день?       — Почти два.       Я натыкаюсь взглядом на короткую свечу. Весь воск растёкся по тарелке, застыл и дальше полил я за края. Придётся отдирать Перевела глаза на стопку мисок, подношу к лицу перепачканные в чернильных пятнах руки. Не могу поверить. Почти двое суток я просидела в своём подвале, треть из срока, отведённого нам с Ореолой на встречу с сыном. Я открываю рот, чтобы оправдаться, но Сумеречный Волк так улыбается, что несказанные слова рассыпаются в труху.       — Мам, — говорит он, подходит и обнимает меня. Смотрит в записи. Его лицо становится хмурым. — Идем. Мама ждёт. И ещё…       — Что?       — Би здесь. И не одна, а с Солнышко.       Солнышко… сердце мое сжимается. Мы расстались не лучшим образом. В последний раз Драконята Судьбы, увы, давно не драконята, собирались, чтобы снова спасти мир. Сейчас Солнышко далеко, Фитц отправил её, как дипломата от Рыцарей, на переговоры.       Мы с Сумеречным Волком выходим на свет солнца, пахнущих летом восковых свечей, и трескучего камина. Наверное, я выгляжу ужасно. Ореола, Солнышко и Би, бледнолицая коротышка с фактически белыми, как снег, короткими растрёпанными волосами, оборачивается к нам. Сумеречный Волк садится рядом со своей пророчицей, и Ореола ехидно ухмыляется. Солнышко смотрит на меня.       — Здравствуй, Цунами, — голос, будто стекло под тоннами кипящей воды, пугает до дрожи.       — Привет, Солнышко.       — А я тут с Ореолой разговаривала…       — Садись, — приказывает Ореола, толкнув ко мне стул, и я шлёпаюсь на него, будто пронзённая мечом. — У Солнышко хорошие новости.       — Хорошие? — не даёт вставить слово Би. — Скорее, ужасные.       — Да ладно тебе, — Сумеречный Волк толкает её локтем. — Остаётся только радоваться! Империя процветает!       Глаза Солнышко победно вспыхивают.       — К нашему союзу примкнули все правители Вестероса, — сообщает она. — Как ты знаешь, Цунами, их не просто объединить, особенно после открытия границ миров. К тому же, они даже подписали торговый договор с…       Но я уже не слушаю. Мое внимание отвлеченно Ореолой, которая держит руки на животе и смотрит в одну точку, будто в ней, между оконной рамой и картой города, которую мы вывесили, пытаясь разобраться в географии, весь смысл бытия. Лицо было расслаблено впервые после Поглощения. Кажется, она тоже хочет что-то сказать, но потом, только мне и Сумеречному Волку. Она всегда казалась мне красивой, каждый день, каждое мгновение, и я никак не могла к этому привыкнуть. Сейчас она была ещё красивее. Красивее всех миров, всех растений и украшений.       Я, черт подери, пялюсь на неё, расцветая от нежности и позабыв о свитке.       Глубокой ночью, когда Би, недовольно ворча, что её браслет для перемещений опять дал сбой, собирается уйти и Солнышко с собой прихватить (которая хочет остаться на подольше), мы спим стоя. Сумеречный Волк, видя, что мы устали, предлагает Би свой браслет и заодно проводить Солнышко до рыцарского штаба. Он напоминает ей, быть послом — это не только перемещаться из мира в мир, но ещё и докладывать начальству о своих успехах и провалах. Ореола и я чувствуем горечь разочарования. Мы не успели побыть втроём, без посторонних глаз, и вот — наш сын покидает нас…       Переглянувшись с Солнышко, я вспоминаю тот день и роковые слова, которыми она ранила меня. Сжимаю кулаки, стискиваю зубы. Лишь бы не увидела бешенства на моем лице!       Мы остаёмся вдвоём. Не желая покидать Ореолу, все ещё ожидая, когда она признается в чем-то, я переношу свиток на кухню.       После случая на озере я долго хромала. Огнезвезд говорил, что я буду хромать несколько месяцев. Фитцу такое положение дел не нравилось: я ведь, черт подери, его ученица. А ученице убийцы не пристало хромать. Заявив об этом во всеуслышанье, остальные члены Братства заклеймили Фитца мучителем. Через пару вечеров Песчаная Буря, то ли шутя, то ли нет, пообещала выкрасть меня, если Фитц продолжит заниматься со мной.       Это льстило и пугало. Я любила наставника. И ещё больше — смысл, которым он меня наделял с каждым уроком. Вернувшись в Пиррию, думала я, мать примет меня с распростертыми объятиями и назначит на новую, созданную специально под меня должность. Когда Анемона или Кайра убьют Коралл, я стану их королевской убийцей.       Однажды я поинтересовалась у Глина, что он думает о моем будущем. Вокруг нас дышал бледно-зелёный лес. Между деревьями, алея, горели тонкие осколки умирающего солнца. Мы сбились со счета, какой это мир. Знали только, что надолго здесь не задержимся.       — Я не знаю, кем буду сам, Цунами, — сказал Глин. — Откуда ж мне знать, куда судьба заведёт тебя?       — А разве это сложно — знать? Ты любишь вырезать из дерева. У меня талант убивать, и Фитц взял меня. Так что ты думаешь?       — Что все может измениться.       — Что пишешь?       Слишком резко оборачиваюсь и встречаюсь с внимательным взглядом Ореолы. Отвожу руку, чтобы она рассмотрела написанное. Только ей я доверю свои воспоминания, чувства и мысли. Никому больше. Даже человеку, неосторожно прозванным мной отцом.       Смысл, которым он наделял меня с каждым уроком… ах, как глупо это звучит! Какой смысл в убийстве, в ремесле, ненужном в мирной жизни?       Ореола сводит брови домиком. На лбу пролегают глубокие, как рвы, морщины. Затем смотрит на меня, внимательно так, словно я выдумала все, словно я не должна помнить таких подробностей и не должна идеализировать образ убийцы… а идеализирую ли я его вообще? Но Ореола ничего этого не говорит. Лишь спрашивает:       — Что ещё помнишь?       — Тот самый случай на озере, — пожимаю плечами я. — Могу написать и о нем, но тогда получится каша.       — Собираешься это где-то опубликовать? Подарить? Хранить для себя? Сжечь?       — Предпоследнее, — отвечаю я, мечась между этим и последним.       — Тогда напиши, — на губах женщины проступает улыбка, от которой сладко ноет сердце. Она частенько читала мои попытки описать свою жизнь и нередко становилась зрителем творческих застоев. Ореола не говорила об этом вслух, но я догадывалась — думала она о том, что лучшая убийца Пиррия никогда не найдёт призвание в чем-то другом, как повар вряд ли станет моряком. — Прямо сейчас, пока вдохновение есть.       Хочу спросить о недосказанности между нами, но опаздываю — непослушная рука сама пишет историю о битве на воде, когда, казалось, спасения уже не будет. Если выбор вставал между «удивить Ореолу» и «поступить, как взрослый человек», я выбирала первое, потому что в глубине души так и осталась импульсивной девочкой, у которой были только меч, кинжал да гитара.       Возвращается Сумеречный Волк. Я киваю ему, Ореола обнимает за талию, и её голова утыкается ему чуть ниже груди. Я доставала ему до подбородка и представляла, какой, наверное, маленькой чувствует себя Ореола по сравнению с этим великаном. Наверное, думаю я, это от Жабра. На портретах, развешенных в Летнем Дворце, он изображался чуть ли не втрое больше Коралл, а старшие сыновья казались рядом с ним крохотными несмышлёнышами. Не завершая рукопись, я кипячу воду, наливаю в чашки и рассаживаю семью. Битва на озере исчезает из памяти.       Его возвращение вселяет надежду и радость. Значит, Сумеречному Волку не плевать на матерей. Он никогда нас не променяет на великое предназначение, долг перед Пиррией и, главное, свою Би. Какие странные мысли порой посещают материнскую голову, думаю я, если она ревнует своё последнее дитя.       Так хорошо… спокойно…       Ореола что-то произносит. Она заливается краской, нервно улыбается.       — Что-что? — я надеюсь найти ответ на лице Сумеречного Волка. Он застыл. Значит, услышал. Ореола не сдерживается, смеётся, а затем собирается с духом и, не отводя от меня взгляда, повторяет.       Я застываю в нерешительности. Затем бросаюсь на шею и страстно целую мягкие губы, будто впервые, и чувствую себя подростком… самым счастливым подростком на всем белом свете.

***

— Это не иллюзия, глупый маленький мальчишка — это вечность, Моя вечность, ты в ней затерян, затерян навсегда, тебе никогда не найти пути назад; ты теперь вечный, приговорённый к блужданию в черноте… после встречи со Мной лицом к лицу, вот что это.       Брошенная… нет, не брошенная, выстреленная, выстреленная, как живая пуля. Летя вперёд, мчась по чёрному тоннелю, со стен которого стекали разрушенные мечты, она неслась со скоростью тысяча миль в час мимо груд детских костей, неслась, будто снабжённая ракетным двигателем, теперь уже вверх, к тьме, какой-то исполинской тьме.       Вечность была чёрной.       Ореола проснулась, впервые заснув после долгих бессонных ночей, и закричала. В вечности она видела и поле горящих васильков, и мёртвых детей, и Цунами, державшую мясистую, буро-красную пуповину. Образ её возникал спонтанно, и среди дня, и каждый раз, вздрагивая, Ореола желала забыть навсегда о случившемся.       В первое утро после инцидента, так и не уснув, женщины сидели на кухне, и напряжение, точно сетка трещин, расползлось между ними, въелось в кожу и души. Цунами вымыла руки, но, когда она взяла оледеневшие пальцы возлюбленной в свои, Ореола почувствовала отвращение. Она одернула руку. И, ничего не сказав, попыталась выйти с кухни.       А потом, уже на выходе, услышала всхлип.       — Я не знаю, что это было, — голос Цунами. — Если бы… если бы я понимала…       За широкими стенами, которые возвела она вокруг своей истасканной психики, шевельнулся ужас. Ореола попыталась оставаться спокойной. Квартира пошатнулась. Схватилась за дверной косяк, чтобы не рухнуть, на ватных ногах вернулась к Цунами и уставилась на неё. Спутанные серые волосы разметались по столу, спина изогнулась и задрожала, точно на ней вырос живой холм.       — Это правда… но это не может быть…       Ореола бы не поверила, что в час, когда, казалось, должна рыдать она, придётся утешать Цунами. Но она приняла эту ношу, села, взяв её за мокрые пунцовые щеки, и произнесла:       — Так уж мы живем…       Стены рухнули. И слёзы также заструились по лицу. Осознание наконец пришло.       До самого утра она пролежала в постели, потея и замерзая под толстым одеялом, и пыталась восстановить цепочку событий той злополучной ночи. Пуповина. Это была пуповина, и что-то подсказывало Ореоле — её собственная. Но если бы это было так, наверное, Ореола ощутила бы это? Нет. Просто догадка. Почему под кроватью? Потому что там ждало часа возмездия уродливое существо, отдалённо напоминающее младенца. Не мальчик и не девочка. Не человек и не дракон. Непонятно что. Оно. Что это был за сон? Она была мальчиком, и гигантская паучиха хотела её (его) разорвать.       Не было сил встать, даже желания. Разграбленный гроб, вот как она себя чувствовала. Деревянная бесполезная коробка. Пустая внутри. Невзрачная снаружи. Цунами бесцельно бродила, как тень, а после стала подавать признаки жизни. Она приносила еду, просила выйти на улицу, подышать. Но Ореола не хотела. Она боялась, если выйдет, если перестанет наблюдать за кроватью, подпустит мертвеца слишком близко к себе. Тогда она умрет и вслед за ней Цунами.       — Ори? — ближе к вечеру, когда оставленный на тумбочке суп остыл, на небе загорелись, как снежинки на чёрной кошачьей шерсти, звезды, морская вернулась со второй порцией, а первую вылила. Запах показался гнилостным. Бульон — болотная жижа, вместо курицы — мертвечина. Голова закружилась. Живот скукожился, как раненый щенок под проливным дождём, и Ореола поморщилась. — Поешь. Ради меня. Пожалуйста.       Она глотнула воздуха и хрипло запротестовала:       — Я не могу. Как можно есть, спать, как можно жить дальше после…       Что-то в ней сломалось. Ореола почувствовала, как проваливается в знакомую черноту, и удержало её только старое, забывающееся, как шрамы, предупреждение Глина: бывает плохо, бывает хуже, бывает совсем ужасно… а ещё бывает невыносимо. И даже после этого найдётся нечто — страшнее, смертоноснее, отвратительнее. Сколько лет прошло? Она до сих пор помнила. Ореола попыталась собраться, но лишь наскребла редкие осколки себя прошлой.       Она знала, что следующим ответит Цунами. Тяжело вздохнула, подавляя раздражение, посмотрела глазами цвета отполированного изумруда, и сказала твёрдым тоном:       — Должна.       Ореола покорно съела суп. Каждый глоток был вкуснее предыдущего, и голод потихоньку возвращался. Лишь в конце образ младенца вернулся, и Ореоле, которая чуть не проблевалась прямо на Цунами, показалось, что она ест свою пуповину. Женщина похлопала её по спине. Ореола легла и поняла, что вспотела, как на острове ночных в разгар вулканического извержения.       Она нашла её запястье. Пальцы знали, куда следует лечь. На мгновение их взгляды встретились, и они стали одним существом: не бывало радужной и морской, принцессы Цунами и экс-королевы Ореолы, были только они, только «мы», понимающиеся друг друга без слов и говорящие взглядами больше, чем могли бы рассказать самые толстые книги. Ореола напряглась, чтобы поднять своё тело, и их лбы соприкоснулись. Она не закрывала глаз. И вновь их взгляды слились. Она ощутила своё робкое дыхание возле её рта.       — Спасибо, что ты рядом.       Улыбка разрезала лицо Цунами. Бледные сухие губы, тени под розоватыми очами, морщины на лбу и созвездие прыщей на коже — разом стали заметны, точно Цунами сняла маску. Она положила щеку на тёплую ладонь возлюбленной и пропела сонным голосом:       — Я никогда тебя не оставлю.

***

      В выходной день, второго апреля, Цунами не застала Ореолу дома, только стикер, приклеенный к холодильнику: «Ушла за покупками». То, что она выбралась из берлоги, уже чудо, но чувство необъяснимой тревоги снедала её. Цунами, не раздеваясь, выпила стакан воды, сходила в туалет и вернулась на лестничную площадку. Зелёные стены, увешенные клочками старых объявлений и наклеек, мокрое от дождя окно, гул работающего лифта и грохот падающих глыб снега — все почти родное, говорила себе Цунами, не чувствуя, что обволакивающая Москву атмосфера уныния наполняет сердце.       Она жевала шаурму, когда зазвонил мобильник. Люди, как безмозглое стадо, поперли на красный (один пошёл - за ним все остальные). Серое небо заволокло подсвеченными тусклым солнцем облаками. Повеяло смрадом машин. Она шла, пытаясь найти мобильник, а когда нашла — было поздно, чтобы отвечать на незнакомый номер. Не Ореола, не Глин, не Звёзд, не Солнышко… никто из знакомых. Значит, это не важно.       Горло саднил городской воздух. Прячась под шарфом, Цунами подумала, хорошо бы было, пойди дождь. И он пошёл. Исторгся на землю, во мгновение залив выбоины посреди дорог, убегая грязными ручейками в канавы и водостоки. Вода обрушивала снег со скользких крыш, размывала детские рисунки на тротуаре, скатывалась с несчастных черных ветвей голых деревьев. Все, кто мог, укрывался капюшонами, руками или по велению шестого чувства взятыми зонтиками. На голове у Цунами ничего не было. Ей было все равно. И людям вокруг — тоже.       И вдруг, как гром, вспыхнула идея: свалить отсюда. К чертям. Найти милый, укромный мирок, где у всех все хорошо, где по залитым золотом полям пасутся единороги, где феи строят воздушные замки. Дождаться, когда Ореола придёт домой, собрать вещи и, поцеловав, сказать: «Переезжаем!». Ореоле дали браслет для перемещения, чтобы она в любой момент могла вернуться в Пиррию или обратиться за помощью в любом другом мире и стране. Переместятся, куда захотят, сломают браслет — и никто, даже Король-Феникс, их не вычислит.       «Дурацкие мечты глупой девчонки!», — осадила себя Цунами, но фантазия не исчезла. А можно переместиться в самый неприятный, отвратительный Рыцарям мир, однако, где бы её навыки пригодились. Скажем, убивать репликантов…       Лишь бы они остались вдвоём и забыли о случившемся.       Дррр! Дррр! — телефон, чуть не выскользнувший из пальцев, она поднесла к уху.       — Алло?       Гнетущее молчание повисло по ту сторону. Тихо, настолько тихо, что слышно биение собственного сердца. Никто не дышал в трубку, не шелестел, не было никаких звуков. Абсолютно. Будто с ней из царства смерти связались, предупреждая о скором прибытии. Ха-ха. Смешно. Цунами сглотнула вязкую слюну, и, когда пошли гудки, спрятала телефон в карман.       На подходе к «Красному и Белому», она поняла, что трясётся не от холода — дождь давно стал ей безразличен. А идя домой с пачкой чипсов подмышкой, нашаривая по карманам ключи от подъезда, стало ясно, что Цунами-таки что-то услышала в трубке. Скорее, решила она, это была галлюцинация. Как плач ребёнка слышится в тишине, так ей и показалось мяуканье.       Умышленно промолчав об инциденте, поздно вечером, когда Ореола уже стояла у плиты и вместе с возлюбленной рвала варенную курицу на волокна, Цунами снова осенило.       — Давай завтра съездим куда-нибудь? — предложила она.       — Куда-нибудь — это куда? — глаза Ореолы сузились, точно две щелочки, и Цунами смутилась. Ну куда они теперь пойдут? В кино? Разве что на «Брата», «Брат» хороший, но не романтический фильм. В какой-нибудь музей, на выставку? Денег не хватит. В парк можно, но погода не располагает. Вот в мае, в жаркое знойное утро, облизывая тающее мороженое и запивая кофе… или использовать браслет. Переместиться в любой мир, где царит лето, и пройтись.       — Не знаю, — раздосадованная тем, что даже с такой элементарной работой не в силах справиться, Цунами случайно обожглась, выругалась и взмахнула рукой. — Позволь, я лучше вилками!       — Позвольте вам этого не позволить, — чисто из упрямства, хотя ничего не препятствовало, ответила Ореола и, застыв, улыбнулась. — Как там было?       — «Это кресло у меня уж ассигновано для гостя: ради или не ради, но должны сесть».       Она тихо рассмеялась, и улыбка — оскаленные зубы, приподнятая губа, ямочки в уголках рта, — которой расцвело её лицо, смягчило сердце и сделало его тверже, увереннее. Цунами стало тепло, и пальцы уже не жгло, и спина не болела, и мысли о таинственном звонке растаяли.       — Ты теперь книжный червь?       — Звездокрыла здесь нет, поэтому его заменяю я. А ты, разве, не червь? Все полки в этих Толстых, Есенинах, Чеховых, Грибое…       — Я отроду ничего не читывал. Бог меня избавил от этой скуки.       И обе рассмеялись.       И пока варился суп, вскипала пена и потела конфорка, они читали. Ореола — ногами на столе, Цунами — вальяжно устроившись на диване, широко ляхи раздвинув, будто между там что-то было. Чтение, как просмотр кино, не позволяло несбыточным грезам завладеть разумом. Вместо них, нормальные, осуществимые, зрели.       — Как насчёт того, чтобы, как только наступит нормальная погода, прогуляться? — спросила Цунами. — Скажем, по Суворовскому. Заодно в книжный зайдём.       — Ты, я вижу, чертовски хочешь покинуть насиженное место, — заметила Ореола. Гладкие черты лица напряглись. В глазах появился стальной блеск. Она о чем-то подумала, и Цунами с дрожью поняла, о чем. — Ты уверена, что сейчас… самое время?       Свет погас, и квартира будто стала на пару тонов темнее. Улетучилось настроение. Пропал куда-то запах куриного бульона. Ответ зрел на краю сознания, но не мог обрести формы в виде слов. Что ты хочет услышать, подумала она с раздражением, что теперь тебе не нравится? Мы потеряли ребёнка. Мы наткнулись на какую-то паранормальную херню. Но ни то, ни другое, казалось, уже не напоминало о себе.       С пуповиной разобралась — сожгла, отвезя на заброшенный металлургический завод. Трижды ещё проверила кровать. Зеркало убрала. И под подушкой держала нож.       Но, найдя в себе силы не злиться на Ореолу, Цунами произнесла совсем другое:       — Да. Самое время. Я хочу, — и она не покривила душой. — Чтобы ты развеялась.

***

      Когда это произошло, никто в общем-то не удивился, во всяком случае, внутренне, на подсознательном уровне, где зреют, дожидаясь своего часа, недобрые чувства. Все казалось нормальным. Это было хорошее утро, разумеется, по меркам нынешних реалий. Тяжёлый пот катился с грязного лица. Но вот, войдя в душевую и встретив лучик солнца, что, пройдя сквозь пыльное стекло, прочертил комнату, женщина стала мыться. Скоро её серые волосы стали свежими и чистыми. Свет отскакивал от них, разбрызгиваясь, как та же вода, и волосы мерцали.       Ореола стояла под струями воды и смотрела на свое тощее бледное тело. Пошевелила пальцами ног. Заметила, что из сливного отверстия лезет жучок и пяткой скинула его обратно. Подставила личико под холодный дождик. Кап-кап-кап… Обхватила плечи дрожащими руками, приоткрыла губы, впуская воду со вкусом металла и ржавчины, и сомкнула веки. Наступила тишина, состоящая из мыслей её и плеска воды.       Она вспомнила, как точно также, много лет назад, когда они ещё до образования Братства ненадолго осели в Питере, драконята испробовали прелести душа. Ореоле особенно понравилось натирать спинку губкой, причём, самой. Было приятно избавиться от всего того, что налипло на неё за последний месяц. А потом… Ореола улыбнулась, пробежалась кусочком мыла по животу… вздохнула… посмотрела… и выронила его. И закричала.       Песчаная Буря пришла раньше своего друга, Огнезвезда. Она выломала дверь с такой силой, что, если бы Ореоле угрожала гора, она бы и её снесла. Весь кусочек мыла был не белым, а темно-красным и липким. Вода, сливающаяся в отверстие, напоминала вино, как то, что оставил один неосторожный аристократ на своём столе. И такая боль, такая боль в центре живота, точно ей, маленькой Ореоле, всадили бритвенно-острый кинжал из твёрдого пламени!       Она не слышала Песчаную Бурю, только шум воды и собственные всхлипывания. Упав, она вжалась в холодную мокрую стену, и вся скукожилась. Так лежит попавшийся под ноги хулиганам мальчишка, который по поручению родителей шёл на рынок. Так лежит умирающая собака. Боль… Весь мир стал болью. Слепящей, нестерпимой, огненной, плотной и в то же время огромной. Она посмотрела. Между широко раскрытыми детскими ногами вода была красной.       Ореола разревелась.       Сейчас она стояла в душе, так похожем на тот, и с горькой усмешкой вспоминала, как наставница объясняла ей, Цунами и Солнышко, что такое месячные, и что в случае попаданцев они могут начаться чуть ли не в любой момент, если ты, конечно, не ребёнок и не старуха. Человеческий облик накладывает на тебя человеческие проблемы и человеческие обязанности. У них начала расти грудь, у Глина и Звездокрыла, ко всеобщему удивлению всех пятерых, по утрам стояло. Однажды Цунами прикола ради решила проверить, правда ли член такой твёрдый, каким кажется, и собиралась долбануть Звездокрыла чем-то тяжёлым, но Огнезвезд её остановил.       Потом они сбежали. И все пошло под откос. Два года порознь. Два года в бесконечной дороге. Год на войне. И того пять… пять лет страданий, битв и лишений. Танцы на осколках невозможного будущего, ободранные в кровь босые ступни. Тропы разбитых сердец и сломанных судеб. Ореола выключила воду, стала вытираться, и мысли дальше и дальше уносили её в «тогда». Братство, великий поход, новые знакомства, песни у костра. Неловкие попытки привлечь внимание Цунами, которая, казалось, не представляла своей жизни без уроков с убийцы. И были только кинжалы, яды, удавки, тайные кармашки в одежде, искусство перевоплощения, слежка.       Черт подери, подумала вдруг Ореола, да наша квартира вся утыкана тайниками с приспособлениям, которые пригодятся коварному шпиону и умелому душегубу. Пару раз, зная Цунами, как облупленную и отдирая осторожно обои, чтобы позже вернуть на место, Ореола обнаружила футляр с крохотным, похожим на хирургический, ножичком. Таким только пытай человека. А после, уже случайно, во время уборки нашла в её кожанке отделение для серебряного лезвия без рукояти. Такой брось куда надо — и дело с концом.       Но сейчас это была просто Цунами. Она рылась в холодильнике, привлекательно оттопырив зад, и Ореола, прошедшая на кухню в халате, хмыкнула. Села. Уставилась в окно. Телефон лежал на барной стойке, и экран ещё светился, показывая новые двадцать сообщений. Ореола не хотела читать, но, увидев, что все они от Глина, ознакомилась.       «Это срочно. Скорее ответь».       «Ореола, я понимаю, что не пойму твою боль, но, ради лун, ради звёзд, ради чего угодно — напиши, как сможешь!..».       Первые сообщения её насторожили. Она посмотрела на Цунами.       «Привет, Глин. Что ты пытаешься сказать? В каком смысле она вам нужна? В каком смысле», — Ореола не допечатала. Новое сообщение от друга заставило холодок пробежать по спине.       «КОРОЛЬ-ФЕНИКС ЗОВЁТ. ОРИ, МОЛЮ ТЕБЯ. У НЕГО СНОВА ПАРАНОЙЯ. ОН СЕЙЧАС ПРОВОДИТ ЭКСПЕРИМЕНТЫ НАД ВСЕМИ, КТО ПОБЫВАЛ ТАМ. УЕЗЖАЙТЕ, ЕСЛИ НЕ ХОТИТЕ, ЧТОБЫ ВАС НАШЛИ. ИЛИ НАДЕЙТЕСЬ ЧТО ФИТЦ НЕ ЗАТЕЯЛ НИЧЕГО СЕРЬЁЗНОГО. Ори… я поговорю с ним. Но ничего не обещаю. И да… не говори Цунами».       Паника. Вот как можно характеризовать тот бессмысленный набор слов. Она отправила сообщение и добавила: «Я люблю тебя, Глин. Спасибо за предупреждение». Кто побывал там… не говори Цунами…       — Ореола? — она подняла голову. Морская стояла над душой с тарелкой нарезанной колбасы и полупустой бутылкой морса. — Ты в порядке? Опять вся трясёшься.       Она ничего не подозревала. Ореола видела это по её веселым и искрящимся, как звезды, и тревожной улыбке. Тревога была вызвана не тем, что кто-то написал нечто серьезное, даже страшное, а тем, что руки Ореолы потряхивало, как во время лихорадка, и лоб поблескивал от пота. Это раздражало и заставляло сердце петь. Его Величество главный Рыцарь зовёт! Ему нужна его ученица, его наследница, чтобы… чтобы что? Провести какой-то эксперимент, что-то проверить.       Ореола поняла, что убьёт его, но Цунами не отдаст.       — Просто холодно, — солгала она.       — Ну разумеется, — фыркнула Цунами. — Окно открыто, а ты с мокрой головой. Идём-ка в гостиную. Колбасу? Докторская!       — Отдай лучше свой морс.       Ореола улыбалась, загоняя страх глубже в душу, в те её закоулки, где ждал своего часа призрак. Она так заботилась о ней. Видела каждое изменение в лице и любое, даже самое незначительное, проявление минувшей боли. Наверное, она поняла, что Ореола не просто замерзла. Может, даже определила причину.       — Прогулка… она ещё в силе?       — Конечно, — Ореола вдруг поняла, как может отблагодарить возлюбленную. И заодно завести разговор о переезде куда-нибудь подальше, где Рыцари их не найдут. — У тебя есть идеи, где можно пройтись?       — Есть, но сперва я бы хотела спросить тебя.       Они попили морс, Ореола своровала пару ломтей колбасы, Цунами нашла «Пятницу», по которой как раз транслировали не нравящихся обеим и все же влекущих «Зачарованных». Потом Цунами настояла высушить ей волосы, и Ореола нежилась, когда любимые руки касались волос и горячий ветер обдувал уши. И тогда её осенило.       — Патриаршие пруды, — сказала она, и морская, застыв на секунду, тут же рассмеялась.       — Только учти, разговаривать с незнакомцами запрещено, — напомнила Цунами.       — Значит — да?       — Значит — посмотрим. Я, вообще-то, хотела на ВДНХ съездить. Или «Третьяковку» посетить. Или… в дом Высоцкого!       Ореола пожала плечами.       — Можем везде побывать. Было б время…

***

      Клюнув любимую в щеку на прощание, Цунами отправилась на работу. Автобус, благо, ещё не приехал, и пока она ждала, в душе зрели подозрения и вопросы. То, что с Ореолой что-то неладно, и так ясно. Теперь ещё таинственные сообщения, наводящие ужас. Кто-то ей угрожал? Какой-то давний враг, обычный гомофоб? Цунами желала разобраться.       Улица пустовала. Настораживало немного, однако женщина понимала, что в нынешних реалиях люди предпочитают сидеть по домам даже больше, чем два года назад. Небо белёсое с дымкой, как парное молоко, слабое солнце сложилось на хромированные автомобили и мокрые, блестящие от недавнего дождя карнизы многоэтажных домов. Мигали светофоры. На дороге, на тротуаре, во дворе — ни души.       Тишина затягивалась. Напрягшись, Цунами встала со скамьи, прошлась у самого края остановки, огляделась.       Сердце неприятно сжалось.       Дррр! Дррр!       — Алло? — вытащив телефон и включив динамик, спросила она. И… ничего. Кто-то висел на трубке, тихий, как это утро, безмолвный, точно мёртвый. — Алло?..       Цунами удивилась, когда, нажимая на отбой, оставила на экране мокрый след от пальца. Потёрла затылок. Весь потный, волосы наэлектризованы. Кожу покалывало ледяными супер острыми иглами. Вздрогнув, выдохнув, Цунами сделала шаг на дорогу, прошлась немного и прижалась животом к бетонному грязному покрытию. Она вдруг подумала, что снова хочет залезть под кровать, но лежбищем монстра на этот раз была ливневая канава и водосток, чёрная пасть которого разверзлась под тротуаром.       Вода гудела, падая в темноту. От этого гудения по коже пробежали мурашки. Оно напоминало ей о…       Но дождя не было. Пустая улица была относительно суха после предыдущего весеннего ливня, и запахи мокрой дороги, мокрой травы и мокрых деревьев, стоявших по ту сторону улицы, наполняли нос. Сырой, свежий запах. А оттуда, из водостока, несло мутным потоком, гниющими листьями и даже подвалом. Запах, проснулся в ней поэт, тёмных водосточных теней.       Там ничего не было. Цунами встала и…       Проснулась в автобусе. Ведь это был всего лишь сон, не кошмар и не сладкая грёза, что-то на границе между этими понятиями. Белое весеннее небо, широкой душой изогнувшееся над Москвой, бежало за окном, и ему не было конца. Вместе с ним уносились прочь бесконечно тянущиеся воспоминания, те «тёмные водосточные тени» прошлого.       Цунами с ужасом и безо всякой ностальгии, присущей ранее этому моменту, перенеслась на далёкие двадцать лет, когда она, черноволосая девчушка с гитарой за спиной и кинжалом на поясе сбежала из-под опеки Песчаной Бури и Огнезвезда и помогла совершить то же друзьям. Они скитались между мирами. В перерывах Цунами играла драконятам Цоя, Глин вырезал по всему, что находил, Звездокрыл крал книги, журналы, газеты. Однажды они посетили мир, который, в общем, и сделал их теми, кто они есть сейчас.       И вспомнила, что слышала в трубке.       Огляделась. Люди, все мрачные, будто беременные тучи, пялились в запотевшие стекла, не сводили безжизненные глаз от экранов, смакуя кровавые подробности, любуясь уродливым искусством настоящего и радуясь, что, главное, страшное происходит не с ними. Подозревая и в себе тягу к плохим новостям, прямо как у алкоголика к полупустой завалявшейся между вещей зелёной бутылке, она сосредоточилась на стуке колёс.       «Возможно, в Рыцарях на подсознательном уровне больше сострадания», — глупая мысль, которую Цунами мигом отвергла. Нет, Рыцари такие же, как все. Или нет? Почему ей совсем не хочется раствориться в человеческой серой массе, как-то выделиться, а главное — почему хочется прекратить нескончаемые войны между «правыми» и «неправыми»? Почему ей хочется вмешаться, воскликнуть в дождливую ночь: «Хватит! Миры, галактики, вселенные, прекратите это безумие!»?       Убежать… можно просто убежать от этого. От самой себя.       Поздно вечером, вернувшись домой, в ставшую родной квартирку, Цунами легла рядом с Ореолой, не снимая одежду. Их волосы спутались паутинкой серебристых подсвеченных луной нитей. Сомкнутые веки женщины были почти фиолетовыми с красными прожилками, под глазами — чёрные круги. А потом нашла в себе силы, скатилась с кровати на пол и посмотрела, не кроется ли во мгле нечто злое. Ничего. Только пыль. Ничего. Только темнота всепоглощающая, вводящая в транс.       — Я люблю тебя, Ореола, — сказала она пустоте. Были планы заглянуть в телефон любимой, хоть это и плохо, написать кому-нибудь с просьбой помочь, выкинуть наконец все то, что они бережно хранили для ребёнка. Она засыпала с ясным, как огонь, чувством тревоги и слышала: скрипела недоделанная колыбелька, перестукивались подвешенные над ней игрушки… и кто-то читал.       «Жил-был в норе под землей хоббит. Не в какой-то там мерзкой грязной сырой норе, где со всех сторон торчат хвосты червей и противно пахнет плесенью, но и не в сухой песчаной голой норе, где не на что сесть и нечего съесть. Нет, нора была хоббичья, а значит — благоустроенная».       Просто кажется…       И все-таки Цунами спрятала между собой и Ореолой, которая опять тихонько стонала во сне, кинжал. С уст её срывались имена. Они обе повторяли их, как ритуал, многие годы. Потрошитель. Яд. Анаконда. Жабр. Коралл. Джамбу. Зерна сомнения, посеянные последними событиями, распустились в ней, и Цунами с болью подумала, если бы Потрошитель выжил и у них с Ореолой все сложилось, возможно, и жилось бы ей лучше. Никакая Цунами не травит жизнь. Никакие плохие гены не прерывают детскую жизнь.       — Я никогда тебя не оставлю, — повторила, проваливаясь в небытие.

***

      Ореола проснулась с первыми лучами рассвета, огненно-рыжими и алыми, как чешуя небесных драконов. Цунами, спала рядом, и их головы почти соприкасались, как в тот раз. Она подумала на одно чудесное мгновение, что все это был страшный сон, и сейчас между ними лежит крохотное тельце розовощекого пухленького младенца. Но это был кинжал, тонкий, призванный убивать и совершенно бездушный.       Под кроватью никого не было. Она пошла чистить зубы. Плеск воды в раковине и отражение в грязном зеркале напомнили о чем-то, как все тысячи и миллионы других обыденных вещей пробуждали мрачные рыцарские чертоги разума. Вода. Жидкое дерьмо. Паук. Канализация, похожая на зал, а зал походил на огромное каменное влагалище. Ореола хмыкнула, вытерла рот и ушла. Руки опять замерзли, нос окоченел, хотя за отопление они успели заплатить.       Без аппетита уминая печенья и запивая чаем, она смотрела на оставленные Цунами треснувшие часы. Стрелки мертвы, их жизнь была строго рассчитана сто часов, длившиеся веками. И снова она почему-то подумала о Сумеречном Волке. Как там этот горе-Изменяющий? Жив ли? Ореола думала о нем, глядя на застывшее время, и воспоминания, грезы и кошмары слились в едином водовороте: война за песчаный престол завершилась, Поглощение миновали, с паучихой из канализации разобрались, Люцифер наказан, Долгая Ночь закончилась и вернулось солнце. Сколько бед свалилось на головы героям за все эти годы! Думая об этом, Ореола поражалась, почему раньше воспринимала картину не целиком, а так, отрезками. Когда видишь свою жизнь полностью, она оказывается огромной… такой огромной…       «Привет, Глин. Ты как?», — напечатала и стала ждать ответа. Уезжайте, если не хотите, чтобы вас нашли. Предостережение набатом стучало в ушах. Что они сделают? Явятся из портала, схватят Цунами и исчезнут вместе с ней? Вежливо постучатся в дверь? Ореола надеялась, если дойдёт до этого, первое. Рыцари — не просто солдаты, но и семья, где все друг друга понимают, готовы поддержать и прикрыть спину. Но обстоятельства могут затупить это чувство, а четко сформулированный приказ затуманить разум. Откладывать больше нельзя. Нужно поговорить с Цунами, то есть, в пыль размолоть осколки их прежней жизни.       Ореола вспомнила свой сон и поняла — это необходимо сделать. Ради Яда, который умер из-за своих матерей, и Потрошителя, утонувшего, спасая товарищей.       — Доброе утро, — когда морская проснулась, завтрак был готов. Ореола старалась вспомнить, каково это — ухаживать за кем-то, когда сам, казалось, бессилен и беспомощен. Лицо Цунами украшала улыбка, но под нею, как под стеклянной маской, разрастались страх и усталость, будто Цунами совсем не спала.       — Доброе, — удивила она морскую, поцеловав её с нежной страстью и бережливостью. Ореола прозрела. Она увидела в Цунами истощившегося, туманного котёнка, дотронься до него грубее мотылькового крыла — рассеется.       «Я никогда тебя не оставлю…».       Они не слышали, как Глин ответил, не видели, как немного погорел экран, прежде чем погаснуть, потому что Ореола все ещё целовала Цунами, и та не сопротивлялась. Что-то произошло? Да нет. Все как обычно. Просто… немного по-другому. Самую малость. Слегка.