Черные паруса

      В первый раз Сережа видит незнакомый корабль в порту из окна своей башни, выходящего видом прямо на залив.       Корабль большой, явно очень дорогой (даже Сереже, не разбирающемуся в кораблестроении, это видно) и без опознавательных знаков, только с огромными, развевающимися на ветру черными парусами, надолго в городе не останавливается — как выясняется позже, его члены просто закупили нужные продукты и вещи и отчалили вскоре после стыковки. Никаких вопросов это не вызвало: несмотря на общую внешнюю подозрительность, купцам было все равно, кому продавать свои товары.       Игорь, правда, напрягся. Не хотел, чтобы его город, самый обычный, торговый, но расцветающий с каждым месяцем все сильнее, был связан с еще одними преступлениями — нет, не после того, что случилось три года назад. Сергей его понимал, но они оба поделать ничего не могли и спокойно вздохнули лишь тогда, когда корабль уплыл.       Они оба — и Юля вместе с ними — надеялись, что больше он не появится.       Пока он не причалил снова, через полгода, когда и они, и все население городка уже в принципе успело забыть, что прошлый раз вообще был.       Бандитов и преступников у них здесь не водилось, Игорь, еще когда не принял бразды наместника, всех переловил и засадил в бастион (Сережа и сам чудом туда не попал), так что второй раз, когда корабль с черными парусами появился в бухте, вызвал нервный трепет и закрадывающийся внутри страх у простого населения.       Но при этом купцы были рады: те люди раскупили практически все, что тогда было на ярмарке.       Так и повадилось — с того времени Сергей наблюдал похожий сюжет каждые несколько месяцев, иногда чаще. Все это означало, конечно, одно: пираты обитают тут, совсем неподалеку, а значит, ждать им вскоре плохих новостей о закрытии торговых путей с другими странами или чего похуже.       Больше всего лично для него было катастрофой то, что стало сразу ясно: ни о каких контактах с главными умами материка теперь не предвидится еще очень долго, а самим соваться в море, рискуя быть выловленными этим же кораблем… себе дороже.       Так и остался заперт — теперь не только в башне, но и на острове. Игорь, конечно, почти сразу после случившегося сказал, что он не пленник и волен идти, куда вздумается, и даже стража не помешает (только аккуратно будет приглядывать) — но Сергей сам не хотел.       Не хотел больше приносить людям зло даже неосторожным движением, — и старался максимально помогать всем, чем только может.       Игорь говорил, что такое бурное развитие бывшего маленького портового рядового городка — Сережиных рук дело. Сергей не верил — он просто делал все, что мог, чтобы исправить то, что натворил Птица… да и он сам, рискнув однажды поверить ее лживым речам.       Катастрофа могла разразиться на весь мир, его только чудом смогли остановить. Птица становился сильнее с каждой секундой пребывания в Сережином теле, испытывал на людях заклинания, пытал, убивал, истязал, уничтожал и сжигал… перечислять можно долго. Сереже даже страшно представить, сколько крови пролилось в те несколько страшных месяцев.       Проблема была в том, что Сережа не помнил.       Ничего из того, что тогда происходило. Его последнее здравое воспоминание о тех днях заканчивалось на том, как забитый, зашуганный, избитый в подворотне мальчик окровавленными пальцами чертит прямо на камнях на земле подсмотренный в книжке знак, а потом кивает на ласковые и теплые слова появившейся тени.       Дальше — тьма, и только изредка проблески, окрашенные в красный от крови на руках. Не по локоть даже — по плечи.       Сережа не знает, как Игорю удалось его остановить и привезти сюда, чтобы вытравить демона из души. Каким образом никто, кроме него, не мог одолеть Птицу. А потом, когда все прошло, когда сознание и контроль вернулись к Сереже полностью — как он смог сделать так, чтобы его не сожгли на костре за то, что его тело совершило.       Народ ведь так и не простил Сереже, наверняка, ничего: косые взгляды преследуют его до сих пор, даже спустя три года, всякий раз, как он выходит на улицу. Несмотря ни на какие новые действия, несмотря на то, что имя Разумовского и его слава как изобретателя, до этого неизвестные, теперь на слуху у всех на континенте и островах. Лицо ведь — все еще Птицы, и волосы такие же рыжие, сколько не обрезай и не старайся изменить хотя бы имидж (Птица всегда, всегда носил длинные). Каре теперь, короче не хочется, и то заметно и узнаваемо.       Да, именно поэтому Сергей и остается в башне, стараясь лишний раз не контактировать с внешним миром вовсе — и только изредка наведывается Игорь и просит с чем-нибудь помочь.       Единственными развлечениями между бесконечной работой с зельями и механизмами (к заклинаниям Сереже запрещено даже подходить категорически, Игорь обещал, если узнает, засадит в бастион, и это единственная категоричная угроза) здесь, в одинокой башне на окраине города, выстроенной прямо у подступов к воде между скал, являются книги. Самые обычные, не магические, книги приключений или научные учебники. Ну, и рисование, конечно.       Сережино уединение практически никогда не нарушается ничем, кроме раз в неделю приезжающей повозки с припасами, и его это, в принципе, устраивает. Одиночество не волнует, Сережа не может чувствовать себя одиноко, когда понимает, что все, что он имеет сейчас — исключительная возможность и лучший шанс, который только у него есть. Он не заслуживает и этого, и он сам прекрасно это знает.       Так что, даже когда в город выбираться все-таки приходится, Сергей старается радоваться не так явно и ярко — он должен быть благодарен безмерно за собственное уединение и прекрасно обставленную башню, за мягкую кровать и возможность учиться и помогать людям. Башня — как залог того, что никто не навредит Сереже в желании отомстить за кровавые месяцы. Башня — как залог и для людей, что Птица больше не вернется.       Так что Сережа любит свой дом — и, честно, если не задумываться слишком сильно, он бы не променял его ни на что другое. Ну, может быть, будь она еще чуть поближе к городу… Но тогда вид из окна был бы совсем другим.       Залив прямо у подножия, рядом, руку протяни, вот-вот и коснешься холодной морской воды. Пейзаж, достойный полотен художников, сотен, тысяч картин — Сергей каждый рассвет и закат, как по часам, проводит у окна с мольбертом.       Количество таких пейзажей в его галерее, готовых полностью и практически одинаковых, перевалило в эти годы за… Да, Сережа сбился со счета.       Пока однажды он не обнаруживает себя в очередной раз за холстом, рисующим всю ту же яркую водную гладь, горящую в закате, и не понимает, что отрисовывает… одинокий корабль с черными парусами.       Они вернулись.       Их не было уже… сколько, четыре месяца? Уже почти полтора года просто с того дня, как черный корабль впервые вошел в бухту и стал символом опасности в этой части моря, и вот он вернулся в очередной раз.       К счастью, просто пополнять запасы и отдавать свои деньги, а не грабить. Видимо, наместничество Игоря Грома в их порту все-таки присмирило пиратов, и они не решаются действовать так смело и решительно, как в других городах.       Так или иначе, Сергей откладывает свой единственный возможный в этот месяц поход в город в этот день и ждет, когда корабль отчалит. К сожалению, в этот раз они остаются, видимо, на несколько дней.       А краски неумолимо заканчиваются, вот-вот израсходуется последний тюбик охры, об остальных цветах и говорить нечего. Игоря просить бесполезно, он нормальных не выберет, принесет, потратит деньги на ветер, все равно придется потом самому ходить…       Сережа не выдержит даже нескольких дней без рисования, и решается выйти вопреки крикам здравого смысла. Сереже никогда не везло в такие моменты, всякий раз, когда что-то шло не по плану, не по плану шло все именно у Сережи еще масштабнее.       Однако в городе в этот день солнечно и на удивление тепло и шумно. Бегают вокруг дети, не обращая на Сергея никакого внимания (привыкли уже, наверное, хочется думать с облегчением), работают фонтаны, со стороны площади доносится до ушей приятная тихая музыка, повсюду смех и песни, и даже люди постарше, те, которые знают Сережу в лицо, в этот раз не источают напряжения. Нет ни намека на волнение, что в порту сейчас находится огромный черный корабль без флага Империи — кажется, люди готовы привыкнуть ко всему.       И к магу-самоучке, который был одержим злым демоном, и к пиратам.       Тем не менее, Сергей старается добраться до нужной лавки на рынке как можно скорее, пересекается только по пути с доброй старушкой-цветочницей и знакомым пекарем — оба улыбаются светло, но натянуто. Сережа старается обменяться рядовыми приветствиями как можно скорее и уйти с чужих глаз подальше.       Когда с красками покончено, и в заплечной сумке у Сережи лежит самое драгоценное, что в принципе может находиться в его башне (помимо деталей для механизмов, разумеется), Сережа спешит назад.       Погода, конечно, прекрасная — впервые за долгое время хочется остаться на улице подольше и побыть среди людей хоть немного дольше. Дует легкий весенний ветерок, размазывая ощущение от пекущего голову солнца, и играет музыка, какая прекрасная музыка!       Сережа слишком поздно обнаруживает себя, стоящим практически в центре площади, прямо напротив группы уличных музыкантов, во всю исполняющих удивительную мелодию.       Он так давно не слушал музыки — из башни ее не слышно, сам Сергей играть ничего путного не умел, а это… это прекрасно.       Наверное, именно поэтому он и не замечает, как к нему сначала подходит, а потом и отвлекает рукой на плече и крепкой хваткой человек, которого до этого Сережа в этом городе не видел.       Сережа дергается, еще даже не поворачивая головы, в сторону, когда хватка на плече усиливается — и только тогда разворачивается, встречаясь взглядом с проницательными синими глазами.       Человек напротив смотрит прямо на него, напряженно и долго, и сразу видно, что узнает — в отличие от Сережи, который его совершенно точно никогда не видел. Хмурится, держит руку крепко, не отпуская, но и не сжимает больше, а пауза затягивается на целые несколько секунд (и это для такого момента слишком много).       — П-простите?.. — спрашивает Сережа тихо, но тон, наоборот, получается высоким.       С его репутацией быть застигнутым вот так, врасплох, беззащитным и в одиночестве, опасно — предупреждал же Игорь брать с собой стражника, черт, так почему же… Сережа раскрывает глаза и, не надеясь, дергается назад на один маленький шажок.       И, на удивление, отойти удается — Сережа стискивает пальцами лямку сумки и судорожно сглатывает.       А потом выражение лица человека меняется, на первый взгляд неуловимо. Разглаживаются морщинки на лбу, взгляд немного — всего на тон — теплеет, явно больше не видя в Сергее врага, да и тело чуть расслабляется.       — Это вы простите, — произносит он спустя секунду и протягивает ладонь в примирительном жесте рукопожатия. — Обознался, я… вы похожи на одного моего знакомого, издалека перепутал. А как глаза увидел, так… — и чуть смеется.       Улыбка у человека приятная, смех, перекатывающийся и тихий, заставляет и самого Сергея выдохнуть. Но не расслабиться — Сережа подозревает, что вовсе он не обознался, конечно, но лучше, чтобы продолжал так думать.       — Глаза увидел, и сразу понял, — заканчивает он. — Меня зовут Олег. Еще раз извините, я не причинил вам боль? — и вдруг смотрит так взаправду встревоженно, что Сережа замирает, пригвожденный к месту.       — Н-нет, нет конечно, — мотает он головой и делет еще полшажка назад. — Все в п-порядке… — облизывает пересохшие вдруг губы. — Ой, а меня Сергей, — непонятно зачем тоже представляется. — Вы… я вас тут не видел раньше, вы приезжий?       Неловкое столкновение совершенно неожиданно для Сергея перерастает, видимо, во что-то больше — а может, это Сережа сам так тянет ее? Вдруг Олег говорит это из вежливости и извинений, а на самом деле уже просто хочет уйти?       Сережа слишком давно не общался с живыми людьми помимо Игоря. Он навязывается, да? Надо попрощаться и уйти, тем более, первое впечатление…       Но от первого впечатления не остается и следа, ведь Олег извинился и теперь улыбается, и выглядит успокоившимся и мягким, и смотрит тепло.       — Да, недавно прибыли, — кивает Олег, не сводя с Сережи взгляда. Будто следит, медленно и вдумчиво, за каждым движением. — Вы с таким упоением слушали музыку, вы человек искусства, я так понимаю? — новый вопрос.       Сережа мнется и медлит с ответом, глупо хлопая глазами — ему еще никто таких вопросов не задавал.       — Я… да я… просто, — мотает головой. — Понравилась м-мелодия. Я тут живу неподалеку, вышел за красками, а тут музыканты, и фонтан, и вы, и… — и замирает снова. — Ой.       Его, кажется, уже начинает заносить.       — Простите, — повторяет Сережа снова и прикусывает щеку изнутри, поворачивая голову и ища глазами улицу куда можно было бы слинять.       В голове пока не сходится два и два.       — Ну что вы. Еще раз, это я должен извинится. — Олег вдруг вскидывает руку и придерживает, почти не касаясь даже, плечо Сережи, останавливая от побега. — Сначала я просто был очарован, захотел подойти, а потом… перепутал. — Снова смешок. — И все же рад, что это ошибка. Я здесь совсем недавно, очень хотел бы осмотреться, Сергей, и наша встреча… знаковая, не находите? Если у вас нет никаких дел, может, составите мне компанию и расскажете об окрестностях?       Говорит Олег так складно, красиво и мелодично, что Сережа подвисает, в какой-то момент даже утрачивая смысл сказанного в середине, чуть ли рот не открывает, как в трансе не отводя от него головы. А потом до уплывающего сознания доходит, с чего же его так развезло — Олег… этот незнакомец — первый человек, который, кажется, не… не узнал его и не ненавидит заведомо.       Первый человек, который, кажется, смотрит искренне и тепло, и просит, действительно хочет его компании. Даже шум города и музыки стихает вокруг, пока Олег говорит, и да, на них, конечно же, обращают внимание и перешептываются, но впервые становится на это все равно.       Сережа спешил домой, к недописанному холсту с картиной и черным парусником, но теперь хочется этого не так сильно, как этой прогулки.       — Я… я не очень хороший собеседник, — вопреки всему произносит Сережа, уводя взгляд вниз. В груди гулко ухает сердце: дурак. Единственный человек, который отнесся к тебе почти с первой секунды хорошо, а ты что делаешь…       «Но когда он узнает, а он обязательно узнает, все изменится».       Да и к тому же, они знакомы сколько… пять минут? Даже меньше.       — А я уверен, что нет, — вводит Олег плавно и улыбается, снова заглядывая в глаза. — В конце концов, не может такой прекрасный юноша быть в чем-то неидеальным. Я просто в это не верю. Ну так? Сергей, соглашайтесь. Мой корабль скоро отшвартовывается, не хочется покидать город, не узнав его главные секреты.       А потом, когда Сережа все еще мнется, касается кончиками пальцев плеча и подталкивает в направлении площади.       — Н-ну, если вам будет интересно… — осторожно кивает.       Сережа не умеет вести экскурсии — скорее всего, он облажается в первые же несколько минут, не сумев назвать даже названий самых главных улиц — потому что сейчас буквально вся информация, содержащаяся в голове, вылетает и отказывается возвращаться. А что говорить? Куда вести?       К счастью, его новому знакомому, кажется, интересно что-то конкретное — аккуратно придерживая Сережу за спину (Сережа сглатывает от тепла ладони на лопатках, он так давно не чувствовал тепла человека рядом), Олег уводит его с площади, продолжая что-то спрашивать. Сережа, не отводя от него глаз (рассматривает уверенное, красивое лицо, которое не портит ни шрам на виске, ни щетина, а наоборот, только делают еще лучше), отвечает. Вспоминает факты, выуживает из памяти, и в какой-то момент сам не замечает, как начинает улыбаться.       Все повода не было, и сейчас растягивать уголки губ в стороны кажется таким непривычным, что Сережа на мгновение даже боится, не выглядит ли это страшно или неестественно — но потом Олег шутит что-то, и сдержать смешка уже не получается. Голос у Олега тоже красивый, тихий, спокойный, вкрадчивый, его так и хочется… просто слушать. Желательно как можно дольше.       Они отходят от центра города достаточно далеко, музыка, пение и возгласы сменяются выкриками о продаже и купле разных товаров, и только тогда Сережа понимает и как просыпается, когда ступает не по вымощенной плиткой дорожке площади, а по щербатой — у порта и рынка. В нос ударяет запах рыбы, соли и моря, становится душнее и влажнее — зачем они пришли сюда, не понятно (может, просто увлеклись беседой и сами не заметили?..)       — Сергей? — зовет его Олег и едва уловимым движением поглаживает подушечками пальцев спину под тонкой рубашкой. По коже проходятся мурашки — Сережа давит смущение и смотрит на Олега заинтересованно.       Они увиделись впервые полчаса назад, но за прошедшую беседу ему кажется, что Сережа знает его всю жизнь. Любые другие мысли как ветром сдувает.       — А вы… вы надолго сюда? Вы сказали, что скоро уезжаете… — Сережа моргает и закусывает губу, вдруг чувствуя в груди зарождающийся комок разочарования. Да, Олег сказал, совсем скоро, значит, сегодня или возможно завтра… Не нужно было соглашаться на эту прогулку, думается вдруг горько. Олег уплывет, свободный и ничем не обремененный, невиновный, а Сереже…       Сереже придется вернуться в башню.       — О, хотел бы задержаться, — с сожалением произносит Олег. — Но у моего плавания есть очень важная цель… и кажется, мы с моими друзьями очень близки к ее завершению. Мне стоит поторопиться, — произносит вкрадчиво и спокойно. — Я бы очень хотел остаться, но… долг зовет.       Сережа останавливается, не завершив шага. Раскрывает глаза.       — Так вы служащий? Мореплаватель? Исследователь? — тараторит. До этого они говорили совсем не о том, но теперь становится жутко интересно.       Олег слегка хмурится, думая с секунду над ответом, а после кивает.       — Да, что-то… что-то типа того. Даже скорее, путешественник с очень важной миссией. А сюда причалили, потому то нужно было запасы пополнить и найти одну важную вещь. И… честное слово, я потрясен, что встретил вас.       Сережа снова чувствует, что смущенно улыбается.       — Вы потрясающий, Сережа, — ласково тянет Олег, не дав сказать ничего в ответ — и тогда щеки становятся еще более красными.       — Так, видимо, запасы уже пополнены… и вы решили отдохнуть? — и вдруг выпаливает, сам от себя такого не ожидая: — и часто вы так неожиданно встречаете интересных собеседников? Может быть, еще на корабль позовете?       И кусает губу на автомате, заглядывая в чужие повеселевшие глаза. Похоже, дерзость Олега ничуть не смутила — наоборот, повеселила и обрадовала.       — Вопросами продовольствия занимается мой старпом, так что я здесь, признаться, только отдыхаю. Но вы, Сергей, очевидно, интересного обо мне мнения… — и тянет улыбку шире, медленно со спины опуская ладонь на поясницу и притягивая к себе. — Я честный человек, и можете поверить, меня пленили ваши голубые глаза так, как ничто более. Слово капитана. — Сердце Сережи пропускает удар. — Но на корабль я вас позову, если вы так этого желаете.       Теперь не покраснеть не получается. Сережа приоткрывает рот, силится ответить что-то, но сердце бьется в груди теперь так быстро и гулко, что слова не идут. Чужая ладонь ощущается обжигающе-горячей, и вдруг до сознания доходит, что… К чему это все может привести.       Вот это он вляпался.       Однако страха почему-то нет. Только любопытство, искреннее и чистое, и желание узнать, как… каково… Сережа просто отвык от общения, комплименты — такие — так и вовсе слышит впервые, такого ему никто и никогда не говорил.       Мысль в голове о Птице омрачает — но всего на несколько мгновений. Никто ведь не приказывает ему рассказывать, так? Олег потом ведь уплывает, но ничто не мешает Сереже просто… попробовать. Олег ведь рядом, улыбается так тепло и искренне, он сам — теплый, высокий, красивый, очень умный и начитанный.       — Ну же, Сергей, соглашайтесь, — подбадривает Олег и придвигается чуть ближе, заглядывает в глаза. — Клянусь, я не стану сейчас настаивать, если вы не согласитесь. Но мне было бы очень приятно.       Сережа не может перестать смотреть в глаза напротив, чистые и ясные, не замутненные желанием поскорее избавиться от Сережи и напряжением от его присутствия рядом. Он осторожно кивает, снова проводит кончиком языка по губам (краснеет, ощущая, что взгляд Олега смещается ниже, на губы) и сглатывает.       — Тогда я с радостью приму ваше предложение.       Олег спокойно, медленно и удовлетворенно улыбается, выпрямляясь и несколько отстраняясь. После — кивает в сторону набережной, туда, где и стоят все корабли. Рука обнимает за талию крепче, ведет правильно, нежно и аккуратно, не дает споткнуться и упасть, или врезаться в других людей.       Корабли вблизи огромны.       Придется высоко запрокинуть голову, чтобы разглядеть самые верхушки мачт, но Сережа и этого не делает — ему не интересны ни паруса, ни сам корабль, пока Олег рассказывает что-то тихим, вкрадчивым шепотом на ухо, помогает подняться по трапу, кивает матросам, встречающим капитана широкими улыбками…       А потом Сережа замирает, стоит ноге сделать первый шаг по деревянной поверхности палубы темного, почти черного цвета. Глаза сами собой резко поднимаются взглядом наверх — и заставшим, поплывшим сознанием отчетливо видит собранные, опущенные сейчас паруса.       Черные — цвета вороного крыла, точь-в-точь как в недорисованной картине, оставшейся в башне.       Рука Олега на талии теперь ощущается вовсе не теплой и мягкой, как секундой ранее — она жестко оборачивается поперек живота и прижимает Сережу спиной к груди позади.       Сережа ошалело моргает и первые несколько секунд — самых важных и роковых — попросту не может ни вымолвить ни слова, ни сделать чего-то. Матросы вокруг — с оружием, длинными саблями, кинжалами и пистолетами на поясах, — скалятся, переговариваются и смотрят, смотрят только на Сережу.       — Олег?.. — непонимающе и тихо переспрашивает он, но повернуть голову боится. Они же… они просто попали не туда, да?       — Попалась, птичка, — вкрадчивый шепот сменяется острым высказыванием и шипением прямо на ухо. Рука держит жестко, приносит боль, не дает вырваться и крепко прижимает ближе к себе, когда Сережа пытается дернуться.       Нет, этого не может быть.       Нет, Сережа не мог так сглупить, не мог же он быть таким слепым. Как он мог… он так легко повелся?..       — Крикнешь, — продолжает Олег, и Сережа вдруг холодеет, чувствуя, как к боку прижимается острое лезвие. Тонкая рубашка вовсе ему не помеха. — И я убью тебя сразу. Будешь умничкой и сделаешь, что велено, просто отведу в твою новую клетку. Понял, птенчик? Кивни.       Сережа сглатывает — в горле, даже если бы Сережа и хотел кричать, так сухо, что не выйдет ни одного звука. Начинает мелко трясти, дрожь проходит по всему телу от кончиков пальцев ног до груди.       Сережа кивает, не в силах больше держать глаза открытыми — слишком страшной видится реальность вокруг.       Пусть это будет сон, страшный сон.       Не мог же он так сглупить и сам, своими ногами, прийти в засаду? Повестись на красивые речи…       Господи-боже, какой же он идиот, его же все вокруг знают, все с самого начала было ложью.       — Умничка, — все так же повторяет на ухо Олег, а потом отстраняется.       И толкает Сережу в спину — чтобы тот свалился на колени прямо на деревянную поверхность. Чуть не разодрав коленки, Сережа резко садится, но подняться не рискует — снова же толкнут. Только разворачивается и смотрит — неверяще и ошеломленно на Олега.       Лицо его нечитаемо, по застывшей холодной маске видно только одно — равнодушие.       — В карцер его, — бросает Олег, кивая кому-то. — Поднять паруса, мы нашли все, что нам нужно. Быстро.       А потом уходит — и Сережа даже не глядит ему вслед, пусто смотря перед собой.       Потом порывается встать и ринуться к трапу — может успеть еще, если спрыгнуть, но тут же позади смыкаются еще одни руки, сильнее и больше, и тащат, не ощущая почти никакого сопротивления (хотя Сережа бьется и сопротивляется), в сторону трюма.       Темнота смыкается над головой вместе с закрытым люком и ударом о пол — Сережа еще не знает к тому моменту, что в следующий раз увидит родную землю, голубое небо и яркое солнце… еще не скоро.

II

      Спустя несколько часов нахождения в полной тишине, нарушаемой лишь плеском волн за бортом, и темноте, Сережа уже не может здраво соображать и воспринимать действительность.       Он теряет счет времени. В… карцере, куда его привели, нет ни света, ни иллюминатора — логическая цепочка приводит к выводу, что он, скорее всего, еще и под водой.       А еще тут холодно — Сережу начинает трясти уже минут через двадцать, после того как тяжелый дубовый люк захлопывается над головой. Остается только отползти в дальний угол, схватиться за какую-то ткань — не плед даже, а рваную простыню, старую и пыльную — и прижать колени к груди.       На улице лето, а здесь температура такая, как в глубокую зиму — у Сережи зуб на зуб не попадает. Он растирает руки, дышит на окоченевшие пальцы и смотрит — долго и внимательно — на люк, утопающий в темноте.       Он может его поджечь.       Сережа резко мотает головой. Сердце пропускает удар, а по телу разливается жар от страха за такие мысли. Ему нельзя снова возвращаться к магии, нельзя практиковать — это он усвоил уже очень, очень давно. К тому же, он и правда давно не практиковался — с тех самых пор, как Птицы… не стало. Так что ни о каком огне не может идти и речи — даже если у него получится, он скорее сам попадет в пламя, или погибнет вместе с тонущим кораблем, а еще здесь есть люди, и…       Никто не заслуживает смерти — даже самые опасные пираты.       Наверное.       Сережа не берется судить — он слишком много натворил, чтобы решать, кому жить, а кому нет. Может… может быть… Сережа всхлипывает и закусывает до боли губу — может быть, он и заслуживает оказаться здесь? За все, от чего мог сбежать безнаказанным.       Расплата пришла.       Сережа просто вспоминает и не понимает, как он мог так легко попасться, повестись на… красивые глаза. На улыбку, на смешные шутки, интересную беседу, на имитацию того, что он, наконец, мог стать кому-то интересным — он сам, Сережа, а не его… прошлое.       Уснуть он не может, хотя в текущей ситуации это бы очень помогло. Вырубиться, как бы и хотелось, не получается, даже холод не помогает, остается только дрожать и пытаться не думать — а вместо этого мысли роем жужжат и мечутся в голове. Она уже болеть начинает — Сережа жмурится и кусает уже искусанные до крови, саднящие губы.       А потом, непонятно через сколько времени — очевидно, несколько часов — люк открывается, и в глаза сразу ударяет желтый свет лампы. Он слепит, Сережа морщится и отводит голову, часто-часто моргая. Сначала даже не смотрит, кто это: дыхание перехватывает, тело прошибает ознобом.       Но потом, когда молчание затягивается, Сережа все же поворачивает голову — медленно и с опаской, ожидая увидеть перед собой сверкающее в свете лезвие шпаги. И вздрагивает, когда вместо нее — видит протянутую руку и внимательный, равнодушный взгляд.       — Замерзли? Ну, пойдемте, не бойтесь, — зовет Олег.       Сережа не двигается с места — кажется, примерзает телом полностью, не может двинуть даже пальцем.       — Предлагаю один раз, если захотите остаться здесь, потом не выпущу, — с насмешкой клонит голову Олег. — Но мне совсем не хочется, чтобы вы тут заболели, давайте, Сережа.       Сережа потерянно моргает — и только и делает, что выдыхает рвано и как-то слишком беспомощно, пока смотрит на протянутую руку. Его же привели сюда, бросили, заперли люк, и кажется, корабль ушел от города… Господи, они забрали его — похитили, непонятно зачем и по чьему приказу, а вдруг сами, вдруг, в каком-то из государств за голову Сережи… мага — все еще назначена награда?       Что с ним сделают? Продадут в рабство? Или привезут к другим людям, чтобы те его казнили? Повесили или…       Становится тяжело дышать — Сережа начинает задыхаться.       — Сережа, — зовет Олег, суровея. — Я долго тут стоять не буду, — а потом вдруг рука начинает отдаляться, как и свет, и снова становится холодно.       — С…стойте… — вырывается против воли.       Сейчас его ведь в любом случае не убьют, так? Пока что он в относительной безопасности — пираты ведь не похищают людей, чтобы… сделать с ними что-то прямо на корабле… да? Правда же?       Все же, выбора не остается — Сережа приподнимается, морщась от боли в заледеневших, закоченевших бедрах, и тянется ладонью к протянутой руке. А потом не успевает даже выдохнуть — Олег тянет его наверх, помогает выбраться из карцера, а потом притягивает к себе за талию ближе, пока ставит на ноги. Под ногами теперь — ворс ковра, глаза слезятся от яркого света в коридоре, тело начинает потряхивать сильнее, а колени подгибаются.              — Так, тихо, тихо, — спокойно говорит Олег на ухо почти, помогая не упасть, подхватывает снова и помогает опереться спиной о стену — на деле же сам становится вплотную и бегло осматривает общее состояние. И эта забота совершенно не вяжется с тем, что было, когда они только-только взошли на корабль. Сережа вздрагивает и пытается уйти от прикосновений ладоней, сжимающих талию.       — Сережа, спокойно, — добавляет Олег, когда из горла сам по себе вырывается судорожный выдох и попытка скрыть всхлип.       — Что вы со мной сделаете?.. Зачем… я вам нужен?       — Ну, ну, тихо, я вам ничего не сделаю, — Олег разворачивает пальцами его лицо к себе за подбородок. — Как бы я мог сделать что-то с такой красотой, сами посудите? Нам просто нужно было спрятать вас, пока мы отчаливали от города, чтобы нас не заметили, вот и все, — вкрадчиво и тихо говорит он, глядя прямо в глаза. — Слышите меня? О, и простите за то представление на палубе, сильно больно было? Мне просто не хотелось, чтобы вы раскричались и привлекли ненужное никому внимание.       Сережа старается отвести взгляд, смотрит куда угодно, но только не в глаза напротив. Не верит, не верит ни одному слову, теперь нет, не после того, как… Олег давит на подбородок подушечкой пальца, молчаливо призывая посмотреть на себя. Сережа моргает, несколько раз, для того, чтобы разогнать пелену — и прикусывает губу неосознанно, снова до боли.       — Тшш, — Олег укоряюще качает головой и проводит по губе пальцем. Ее саднит, проступает кровь, взгляд пирата темнеет. — Ну что же вы, не бережете себя совсем.       — От…отпустите, — просит, отдаляясь и вжимаясь лопатками в стену. Эти слова, ласковые прикосновения — как сладкий яд, но от своей сладости менее ядовитым он не становится.       Но тем не менее удивляет — и даже очень, до пораженного вздоха — когда по одному слову руки Олега с тела пропадают, а сам он, снисходительно улыбаясь, отходит на шаг. Сережа уже может сам стоять на ногах, не оседая на пол от затекших конечностей — поэтому не упускает такой возможности.       — Расклад такой, Сережа, — говорит Олег, улыбается, но глаза его внимательно и четко, как у хищника, следят за каждым движением. — Никто здесь вас не обидит. Пальцем не тронет. — И, в доказательство, он поднимает ладони вверх.       — Тогда зачем… — голос срывается.       — Один человек на материке, — перебивает его Олег, — очень заинтересован в вашей личности. И он попросил меня… — Он словно думает и выбирает подходящее слово. — Оказать услугу транспортировки, — и растягивает губы в улыбке.       — Он заплатил вам, чтобы вы меня похитили и привели к нему. — Сережа сглатывает.       Ясно. Вот оно что. Конечно, что же еще.       — Как вы категоричны, — Олег усмехается. — Пойдемте, я покажу вам вашу каюту, она тут недалеко.       А потом тянет — едва придерживая пальцами за плечо. Олег прекрасно знает, что ничего ему не будет — он здесь капитан, царь и бог, и у Сережи нет никаких шансов ему сопротивляться. По крайней мере, он не угрожает оружием, не лапает и не бьет — но когда они заходят в небольшую темную каюту, снова без иллюминаторов, с одной только койкой и столом, Сережа отходит на пару шагов подальше.       — Я… — слова замирают, Сереже приходится выдохнуть шумно, прежде чем он может их произнести. — Послушайте…       — Я слушаю, — Олег улыбается.       — Я могу заплатить вам, — он жмурится, уже ненавидит себя за эти слова. Трус, просто трус. — Больше, чем тот человек. Только… верните меня на остров, и мы все решим.       Сереже нельзя на материк. Кто знает, что может там случиться, кто знает, зачем он нужен нанимателю этих пиратов — что, если это какой-то фанатик, вздумавший вернуть Птицу? Что, если Она вернется — и тогда утопит весь мир в крови?       Олег смотрит только — и тогда Сережа чуть смелеет. Расправляет плечи, перестает обнимать себя руками, подходит на шаг ближе и заглядывает в глаза.       — Так… вам же нужны… деньги, да? Давайте вернемся, у меня есть…       — Нет, — спокойно, но без улыбки, говорит Олег. У Сережи сердце ухает в груди.       — По…почему? — спрашивает от растерянно, делает еще шаг. — Я заплачу втрое больше, вы не понимаете, мне нельзя…       — Не-ет, Сережа, — Олег перекрывает ему свет из коридора, нависает, смотрит с насмешкой. — Это вы не понимаете. Никуда вы отсюда не уйдете, пока мы не окажемся в столице и пока доктор Рубинштейн сам не заберет вас. Плыть нам полтора месяца, так что наберитесь терпения.       — Я… но я же… — Сережа мотает головой. Нет, он отказывается в это верить.       — Успокойтесь, — чуть жестче говорит Олег. — Никуда вы с этого корабля не сойдете, на верхнюю палубу вас не пустят. Туалет в соседней комнате, — кивает Олег на дверь, находящуюся совсем неподалеку, прямо в каюте. — Еду вам будут приносить. Советую хорошенько выспаться.       И начинает медленно закрывать дверь — Сережа едва успевает кинуться вперед и схватиться мертвой хваткой за ручку.       Вот только это оказывается ошибкой — Олег реагирует на резкое движение совсем не так, как можно подумать. Быстро, четко, одним движением перехватывает руки Сережи и заламывает за спину — не больно, но ощутимо. Вторая рука предупреждающе сжимает бок, лицом Сережа едва не утыкается в стену, обездвиженный в чужой хватке. Загнанно дышит, хватает ртом воздух — он и подумать не мог, что неосторожное движение вызовет…       — Послушай меня внимательно, птичка, — шепчет Олег на ухо, прижимая близко к себе и не давая вырваться. — Я знаю все твои фокусы. Мы посреди моря, до ближайшей земли тебе вплавь не добраться никогда, утонешь, а вздумаешь что учудить, поджечь или напасть, я тебя свяжу. Это я не говорю о том, что с тобой сделает моя команда. Меня они слушаются, но наша главная задача — просто доставить тебя заказчику, про невредимость и целость речи не шло. Понял?       Олег напряжен — Сережа чувствует хватку и силу чужих мышц, сдерживающих запястья. Они не оставят синяков, почему-то думается: не так сильно он и держит, просто крепко, чтобы вырваться было нельзя. И все равно сердце пускается вскачь.       — Понял, — Сережа часто кивает. Значит… Похоже, этот… доктор… — Сережа пытается дышать, правда, пытается, — пообещал Олегу нечто важнее денег. Купил его преданность?       — Вот умница, — горячие губы мажут по шее и отстраняются. Сережа отскакивает назад сразу, как чувствует, что хватка ослабевает. — Хороший мальчик. Будешь так же хорошо себя вести и слушаться, может, получишь награду, — Олег мажет ребром ладони по животу, и тело прошивает нервной вспышкой. — Спокойной ночи и сладких снов, Сережа.       А потом Олег уходит — и запирает за собой дверь, оставляя каюту в полной темноте, только лишь маленький огонек лампы светит со стола. И тогда, когда не мешает ни холод, ни ужас неизведанности и непонимания — тогда дрожь в теле возвращается. Сережа не помнит, как добирается до кровати сворачивается там клубком, не помнит, как пытается не завыть в подушку от накатывающего страха — не того, что его похитили, а того, что Птица может вернуться — но вскоре засыпает.

II

      Течение времени смазывается практически сразу. Сережа не знает, сколько сейчас времени — определяет только, что, скорее всего, рассвет, когда незнакомый пират, одногодка Сереже почти, притаскивает завтрак. На подносе — вода, крупа, кусок хлеба, нарезанное вяленое мясо… и, в принципе, все. На обед — суп, на ужин — мясное.       Первые несколько дней никто, кроме безымянного синеволосого, больше к Сереже не приходят, даже Олег пропадает и, видимо, вовсе решает забыть о его существовании. Корабль ведь наверняка движется, быстро и точно по курсу, все дальше отдаляясь от дома.       Сережа старается об этом не думать — но выходит плохо, учитывая, что поговорить тут не с кем, никаких развлечений, кроме пары книг, нет, а читать их в слабом свете лампы практически невозможно. Остается только думать — постоянно думать, пытаться отвлечься, но снова и снова возвращаться. Один раз не выдерживает — и ревет несколько часов в подушку.       Потом начинает злиться — и бьет ее, чуть ли не рвет, останавливаясь в последний момент, нервно дрожит и пытается успокоиться в углу комнаты.       Но ничего больше сделать не пытается — страх сжирает и окольцовывает стальными тисками. Если бить в дверь, пытаться выбраться — его ведь все равно поймают, и тогда точно церемониться не станут. Олег очень ясно и понятно выразился — и точно так же ясны и понятны были его прикосновения, до сих пор эфемерно ощущающиеся на коже.       А ведь он Сереже понравился. В самом начале. Казался… почтительным, вежливым, умным, тем, кто никогда и ни при каких обстоятельствах не причинит боль… И оказался мерзким пиратом.       Забавно, что больше всего задело именно это — то, как Сережа не умеет разбираться в людях, до сих пор в глубине души где-то надеется, что Олег… что? Поступит по чести? Отпустит? Обратит внимание? От таких мыслей становится тошно — Сережа не заслуживает хорошего к себе отношения, не после того, что совершил.       Но он все равно не может удержать себя от попытки вступить в диалог, когда на третий… или четвертый — сколько уже прошло? — день молодой пират снова открывает дверь ключом, оставляет поднос и уже собирается уйти.       — П…постойте, — окликает его Сережа. — Пожалуйста, можно… можно попросить?       Парень останавливается — одаривает насмешливым, но вопросительным взглядом. Сережа перебирается из угла кровати на край, опускает ноги на дощатый пол.       — Я хотел попросить, можно… мне хотя бы мои краски? Или карандаши, — и тут же жалеет, что вообще просит об этом.       Парень уходит, ничего не отвечая — Сережа только и смотрит в темную закрытую дверь, моргая.       Ладно. Нет так нет.       Потом он, кажется, засыпает снова — а что еще делать? — поэтому и пугается, когда подрывает из сна от скрипа двери резко, поэтому и отскакивает, кутаясь в чистую простынь.       За дверью, спустя несколько дней, снова оказывается Олег — он оглядывает комнату внимательно, хмурится, заходит — и вместе с ним в каюту проникает свет от яркой лампы. В первое мгновение Сережа перестает дышать вовсе — он не знает, зачем Олег сюда пришел, готовится к худшему, смотрит округленными от ужаса глазами.       А потом Олег двигает к себе стул и садится неподалеку от кровати — и достает из заплечной сумки…       Карандаши. Бумагу. Краски.       — Что…       — Шура сказал, вы требовали рисовать, — усмехается Олег, аккуратно расставляя все на краю кровати.       — Я не требовал, — быстро перебивает Сережа, но все принесенное тут же приближает к себе ближе, не собираясь отдавать.       — В любом случае, — качает Олег головой. — Ваша душенька довольна? — и улыбается, а потом вдруг — резко, как выпадом змеи — перехватывает Сережино запястье, пока тот тянется за последним тюбиком краски. — Поймал. Что нужно сказать?       Олег подмигивает — Сережа сглатывает.       — С…спасибо, — тихо произносит.       Олег улыбается шире — и вдруг мажет большим пальцем по внутренней стороне ладони.       — Какой благодарный. Легко вас купить?       От резкой, больно жгущей фразы на секунду прошивает болью, слезы скапливаются в уголках глаз и тут же пропадают.       — Это же… не за просто так, да? — понимает он.       Горло пересыхает тут же. Сережа бледнеет, тянет руку назад — Олег отпускает.       — Ну что вы, я же не тиран какой, — Олег смотрит в глаза, и синяя радужка слегка мерцает в пламени лампы. — И не животное.       — Человек чести, да? — не думая, выпаливает Сережа, отползая назад.       Сердце снова прошивает вспышкой горячей ярости — раньше такое он чувствовал постоянно, под контролем Птицы — особенно, сейчас это лишь страшные отголоски уничтоженного, задавленного пламени. Точно такие же отголоски, как и иногда вспыхивающие золотые искры в собственных радужках — Птицы в нем нет, это просто остатки магии, и все же… кажется, сейчас они начинают проявляться. Зря, зря он открывает сейчас рот, он же…       — Ты просто пират, — цедит он, не контролируя себя. — Обманщик.       Взгляд Олега темнеет.       — Не знаю, как Рубинштейн тебя купил, но почти уверен, появись более выгодное предложение, ты бы и его продал за тридцать серебряников. И чести в тебе…       Он не договаривает.       — Тихо, — спокойно, но со скрытой, рычащей угрозой говорит Олег.       -… пошел ты к черту, — выплевывает Сергей, крепко стискивая карандаши в руках. — Будь в тебе хоть грамм чести, о который ты так твердишь, ты бы не похищал…       — Не тебе говорить мне о чести, — цедит теперь Олег. Сережа нервно сглатывает: кажется… он задел Олега. Удивительно. Сразу нашел болезненную для пирата точку?       — Я хотя бы не продаюсь и не работаю цепной шавкой, исполняющей приказы.       А потом Олег вдруг усмехается — хотя Сережа ждет, что он рассвирепеет, ударит его или… что хуже.       — Глупая, глупая птичка, — качает он головой.       А потом подается вперед — Сережа на секунду жалеет уже обо всех сказанных словах, черт, надо было просто сказать спасибо, он же сейчас карандаши заберет, ну ты дурак, какого черта ты вообще рот открыл… — но Олег только хватает за руку.       И резко разворачивает, впечатывая лицом в матрас — дальше Сережа только чувствует тесно смыкающуюся на запястьях веревку.       — Я же предупреждал, Сережа, — горячий шепот опаляет ухо. Сергей вздрагивает, пытается вырваться, дергает руками и пытается скинуть с себя, вот только… уже поздно. — Ну, кто же вас за язык тянул, — снова возвращается к учтивому «вы», а сам продолжает туже затягивать узел на руках. — Вели бы себя хорошо, я, может, и подумал бы… — тянет за талию наверх, прижимает спиной к своей груди.       Сережа пытается ударить головой Олега по лицу, подается назад резко.       А потом вскрикивает — Олег, смеясь, уходит от удара, крепче стискивает руку поперек живота, а затем… кусает в шею.       — Ну все, все, тихо, — смеется он ему на ухо, а Сережа начинает задыхаться. — Успокоился? Надо же было как-то переключить.       — Хватит, хватит, пожалуйста, хва… — Сережа дергается конвульсивно в последний раз, цепляется связанными руками за край простыни, а сердце бьется так быстро, что кислорода начинает не хватать.       И тут же хватка исчезает — Олег отстраняется. По первому слову снова — поднимается с кровати, не развязывая, впрочем, только отходит и пересаживается обратно на стул.       Шея в месте слабого, но все же, укуса, горит — Сережа переворачивается и влетает спиной в стену, прижимает колени к круди и безрезультатно пытается выбраться из пут. Олег смотрит — долго и внимательно.       — Успокойтесь, — говорит Олег. — Бога ради, прекратите истерить. Я же просто принес то, чего вы хотели, так к чему…       — А потом связали, — Сережа облизывает пересохшие губы и издает нервный смешок. — Очень благородно.       — Я вас предупреждал. Не помните, это было мое единственное условие? — насмешливо приподнимает он брови.       — Я не верю ни единому слову. Вы похитили меня и везете непонятно куда, — Сережа глубоко дышит, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. В груди тянет.       Олег моргает.       — Мы плывем на восток, в столицу, я же уже говорил, — мягко произносит он. — Вы даже знаете, к кому.       — Против воли, — цедят ему в ответ.       — Вы сами зашли на корабль, я не затаскивал вас сюда силой, — Олег разводит руками.       Сережа задыхается возмущением.       — Вы… вы обманули меня! Вы сказали…       — Я лишь сказал, что вы мне понравились и вы мне интересны, и от своих слов я не отказываюсь, — просто говорит Олег. — А еще я говорил, что у меня и команды было в городе важное задание. Я прямо не соврал вам ни разу, Сережа.       Сергей замолкает. Смотрит раскрытыми глазами, беспомощно хлопая ресницами.       И понимает — Олег говорит правду. Сережа ведь… сам. Сглупил. Нельзя доверять незнакомцам. Особенно таким обаятельным.       — Я… — но он замирает, больше не зная, что сказать. А Олег со вздохом поднимается и качает головой, пока отходит обратно к двери.       — Сережа, — говорит он на пороге. — Подумайте сейчас, как вам себя вести выгоднее. Слушаться и в течение нашего плавания жить в комфорте, или… — он кивает, — вот так, как сейчас. Я не сделаю ничего с вами против вашей воли, как я и сказал, но если вы будете вести себя так же, веревка не исчезнет.       Он заканчивает, улыбается потом — мягко и по-доброму. Подмигивает снова — а после, предупредив, что вернется спустя несколько часов, уходит, закрывает за собой дверь.       Только когда Олег пропадает, Сережа может вдохнуть — а после рыдающе выдохнуть, валясь на кровать и утыкаясь лицом в подушку.       Слишком ярко все еще ощущается укус на шее — слишком неправильно-приятно, не больно, но дико.       Чертов пират.       Черт бы побрал его, этот корабль, этого Рубинштейна, эти краски… Они бы не встретились, не будь Сережа таким глупым.       Руки уже начинают тихонько побаливать — совсем незаметно и на фоне, но за эти несколько часов наверняка… заболят еще больше.

II

      Несколько часов длятся очень долго.       Когда Сережа снова слышит скрежет ключа в замочной скважине, он только вздыхает с облегчением: плевать, кто там появится и что будет дальше, только пусть веревку снимут. Она натирает до боли, только бы не до крови — не надо было пытаться выпутаться, только сам себе же хуже сделал.       Олег возвращается и прикрывает за собой дверь тихо, смотрит несколько секунд, не приближаясь — а после зовет.       — Сережа?.. Не спите?       Сергея хватает только на то, чтобы неопределенно провести плечом и сдвинуться на бок.       — Боже мой, ну что ж вы… — Олег моргает и подходит ближе.       Осторожно садится около кровати, присаживается на одно колено — а после разворачивает к себе спиной. Сережа смыкает зубы только крепче, морщась, но не произнося ни звука, когда чувствует, как пальцы Олега, холодные и аккуратные, медленно развязывают узел.       — Зачем вырывались? — спрашивает Олег изменившимся голосом.       — Хватит делать из меня виноватого, — не выдерживает Сережа.       Только вот тон выходит… ужасным. Тихим, жалобным, очень высоким — Сережа сам морщится от себя. Олег молчит.       Прохладные прикосновения пальцев к горящим запястьям ощущаются приятно и в то же время нет. Сергей дергается, почти незаметно, в сторону.       — Я все понял, больше не буду… ничего говорить, — шепчет он.       У него все равно нет выбора, так? Он тут ничего не сделает. Не сбежит даже, не вырвется.       Только если попробует снова использовать магию — но об этом Сережа даже не думает. Никогда больше, нет — быть может, Олег этого и добивается, Рубинштейну это и нужно. Сережа им потакать в этом уж точно не будет.       — Сережа, — зовет вдруг Олег.       А потом… Сергей вдруг чувствует что-то странное — то, как Олег поднимает его руку, а после… прикосновение не рук к запястью. Холодных губ — мягких, не делающих больно.       — Тихо, тихо, все хорошо. Больше никаких веревок, — и аккуратно гладит подушечками пальцев предплечья. — Зачем же вы так сильно…       Сережа застывает мраморным изваянием — чужие губы снова прикасаются к руке, к пальцам, к костяшкам, снова к растертым запястьям.       — Я сейчас вернусь с аптечкой, — говорит Олег тихо. — Простите. Не думал, что вы такой прыткий. — И вроде даже силится улыбнуться.       — Пожалуйста, — Сережа сжимает губы в тонкую полоску, но все же произносит, закрыв глаза и поворачивая голову в сторону, чтобы не видеть чужого лица. — Не надо делать вид, что тебя это волнует.       Он вырывает руку — Олег ее не держит даже, так что получается отстраниться свободно. Сережа отворачивается, поворачивается боком, спиной к Олегу, и утыкается взглядом в темную стену.       Почему-то сейчас в груди пусто. Даже ярости нет — только пустота.       Со своей симпатией сделать ничего не получается, даже несмотря на то, что Олег похитил его. С ненавистью тоже — она клокочет раздражением в груди, и это еще страшнее, потому что может вылиться во что-то более масштабное. Поэтому… он просто старается не чувствовать ничего.       — Если хочешь… что-то сделать, делай, но не… — Сергей облизывает губы и прикрывает глаза, чтобы не разрыдаться, как идиот. — Не надо меня успокаивать. Я понял. Правда, понял.       За несколько часов осмыслил больше, чем за пару дней. Сбежать он сможет, только если будет слушаться.       — Если… я нравлюсь, делай, — ведет плечом неопределенно. — Мое согласие, считай, у тебя есть… человек чести, — последнее против воли выходит с насмешкой. — Только… можно мне один раз… на палубу? Воздухом подышать. И… солнечный свет. Соскучился по нему. Или хотя бы ночью…       Ответа он не получает.       Только слышит, как в полной тишине закрывается дверь с той стороны.       Сережа поворачивается, прижимает руки к себе — все мышцы, затекшие, немного саднят — и закрывает глаза.       Олег возвращается минут через двадцать, наверное — но не говорит ничего больше, только молча обрабатывает запястья какой-то… мазью, забинтовывает — и уходит.

II

      На следующий день завтрак приносят точно по времени — Шура (синеволосого, как оказалось, зовут именно так) оставляет поднос молча, только секундно осматривает взглядом стол, полный листов с рисунками, но ничего не говорит. Сережа благодарит — но не просит ничего в этот раз, принимает еду и, когда Шура уходит, возвращается к рисованию.       Вечером, после ужина, когда глаза уже начинают слипаться, Сережа дорисовывает последний лист — оказывается, за день можно изрисовать так много, что даже руку сводить начнет. И только после последнего штриха, когда Сергей осматривает весь рисунок полусонным взглядом, он видит, что нарисовал — и моргает.       Все это время на листе он выводил знакомые черты лица, усмешку, прищуренный в подмигивании глаз.       Рисовал его, сам того не ведая, уже практически засыпая.       Рисунок отправляется под стол, Сережа не хочет его больше видеть, не рвет только потому, что все равно жалко — не важно, кто изображен, вышло неплохо.       На следующий день Сергей просит еще листов — в обед Шура приносит их сам.       Еще несколько дней — два, наверное — проходят в полном неведении, где они вообще плывут и сколько времени проходит. Вечером Шура приносит новую одежду, забирает старую, сжигает, наверное, выбора не переодеваться не остается. Рубашка большая, явно с чужого плеча, штаны приходится подворачивать, но в целом…       Еще одним утром Сережа хочет кое о чем попросить — но не решается, глядя в глаза напротив. Олег в тот раз ничего не ответил на просьбу, так что вряд ли…       Держится Сережа до вечера нового дня — а после просто выпаливает, в ту же секунду опять коря себя за язык и его словесное недержание.       — Можно мне наружу? Ненадолго, пожалуйста, я с ума схожу уже…       Шура захлопывает дверь, даже не дослушав — Сережа остается глупо моргать на закрытую дверь. Он думает, что, Сережа сбежит? Да куда? На корм акулам только если, в принципе, неплохая перспектива. Хотя бы Птицу никто снова не возродит, и о Сереже никто не узнает больше.       Больше не будет вообще ничего.       Сережа мотает головой на эти мысли, — нет, это глупость. Если бы он действительно хотел убить себя, сделал бы это, съев краску, или проткнув шею карандашом, или ударившись головой об стену, да много способов разных есть, из комнаты даже выходить никуда не надо. Проблема в том, что Сережа очень, очень сильно хочет жить — но только жить, а не существовать, находясь под чьим-то контролем.       По сути, он никогда так не жил — даже в башне он… имел ограничения.       А ночью, раньше времени завтрака, по крайней мере, Сережа слышит, как приоткрывается дверь. Только сначала в нее стучатся — поэтому Сергей успевает вскочить и сесть на койке, прищуриться, пытаясь разглядеть в темноте очертания фигуры.       Он застывает на месте, понимая, что это Олег.       Узнает по силуэту.       Лица не видно, не понятно, о чем он думает и зачем вообще сюда пришел — но Сережа сглатывает и не двигается с места, когда пират подходит ближе.       — Вы просились наружу, — говорит Олег спокойным, равнодушным тоном.       Будто он не хотел сюда приходить, но… пришлось. Будто что-то потянуло против воли.       — Я… — Сережа затыкается на полуслове, сглатывает шумно. — Я просто… ненадолго, — совсем тихо. — Я не буду пытаться сбежать.       — Я знаю, — говорит Олег быстро. — Да вам и некуда.       — Я знаю, — повторяет Сережа.       — Интересно даже, почему, — со стороны Олега слышится смешок. — Мне ведь говорили, вы сильный маг. Ладно, — вздох. А потом он протягивает руку.       Сережа глупо пялится на протянутую ладонь — и даже не думает податься вперед.       — Идете или нет? — насмешливо, но натянуто спрашивает Олег. — Долгую прогулку не обещаю, но все же.       Сережа, подумав, тихо выдыхает — и протягивает свою ладонь, хватаясь за руку. Олег тянет его к себе, медленно и мягко, помогает подняться на пол, а после… и правда выводит.       Не отпуская руки, вон из комнаты — вперед по коридору, по скрипящей деревянной лестнице наверх, отворяя дверь, после — к шуму волн.       Снаружи ночь. Море спокойное, небо без облаков — и ярко видны сияющие звезды, такие яркие, что ночь кажется светлой, не нужны даже фонари. Ветер, правда, достаточно сильный — от порывов сразу же через тонкую рубашку телу холодно, хочется поежиться, найти нечто теплое. Сережа аккуратно ступает ногами по палубе, покачивающейся на волнах, вдыхает морской соленый воздух полной грудью, поднимает к небу глаза.       Подумать только…       Горизонта не видно, вокруг одна только вода, темные волны, их шум, биение воды о корму, и несмотря на всю ситуацию, это так потрясающе красиво, что начинает захватывать дух. Снова дует ветер, волосы закрывают обзор, попадают прямо на глаза, Сережа мотает головой и смешно отплевывается от прядей во рту, делает несколько свободных шагов по направлению к краю… пока не оказывается прижат к горячему телу спиной.       — Сережа, — шепчет Олег, качая головой. — Не подходите к борту, — предупреждает только, и тут же рука с талии пропадает.       Сережа только в этот момент понимает, что не дышит — сердце бросается вскачь.       Он послушно кивает и остается в нескольких шагах. И все равно — изредка вздымающиеся высоко вверх волны отбрасывают брызги холодной воды на палубу.       Как же здесь красиво.       Ни души вокруг, ни одного матроса… пирата — поправляет себя Сережа, он не в путешествии, а в тюрьме — и все же в этот момент реальность замирает. Позволяет отвлечься хоть немного.       Это потрясающе. Это так красиво, что захватывает дух, так хочется порисовать, выйти с мольбертом прямо сейчас, слушать эту музыку природы и рисовать, рисовать, писать этот пейзаж.       Сережа снова поднимает взгляд наверх, на звезды, и не может сдержать слез.       — Я… всегда мечтал побывать в море, — шепчет, сам не зная почему и для кого, Олегу ведь наверняка эта информация не нужна. — Когда… Птица… — шмыгает носом, тут же утирает щеки резко и сглатывает, успокаиваясь. — Птица терпеть не мог воду. Помню, когда он… когда мы переплывали путь с острова до материка, в те самые месяцы, он отпустил меня. Единственный раз… это было. Запер в комнате, пустой, только его люди и приносили еду, ну, как сейчас. Кажется, у него была морская болезнь, вот он и… А когда причалили, сразу же снова забрал контроль, я даже сделать ничего не успел. — Слова начинают литься сами собой, но Сережу никто не останавливает, так что… — В той комнате был иллюминатор, там такие… красивые закаты были. А потом, когда это все закончилось, когда… Птицы не стало… — он прикусывает губу. Проговорился, черт. А, впрочем, плевать. — Мы снова плыли, но в тот раз я не видел пейзажа, карцер был такой же, как тот, ну, в смысле, тут.       Он ежится от вновь дующего ветра. Опускает глаза на собственные руки, не обнимает себя, только вытягивает ладони вперед — спиной чувствует, а может, ему только так кажется, что Олег напрягается.       — Не переживайте, я не буду использовать магию. Мне никогда огонь не нравился, но только он и получался, предрасположенность же. Искры там всякие, световые эффекты, пламя… Но теперь этого нет. — Он сжимает кулаки. — Я вам не опасен. И делаю все, что скажете. Спасибо, что… разрешили выйти.       Он осторожно поворачивается — медленно, боком, смотрит на Олега искоса. И тут же сталкивается с ответным взглядом — и замирает под ним неподвижно.       Олег впервые смотрит так: глаза у него синие-синие, как ночное море, глядит долго, без насмешки и равнодушия, без спокойствия, будто… Да нет.       Сережа сжимает зубы, чтобы не стучать ими от холода — а Олег, моргая, вдруг подается ближе, стаскивает с себя тяжелую теплую куртку и молча накидывает на плечи.       Становится, конечно, теплее — но Сережа едва удерживает себя от того, чтобы опасливо не отойти на шаг. Замирает изваянием, статуей, приросшей к палубе, а Олег оказывается слишком близко, придерживает куртку на плечах, и эти ладони ощущаются на коже тяжестью, точно так же, как и накатившее тепло.       — Сережа, — Олег хмурится, заглядывает в глаза, — а потом, к удивлению Сережи… отводит взгляд первым. Руки на плечах подрагивают, Олег вот-вот их уберет.       Ничего больше не произнося, Олег и правда отходит — впервые, похоже, не находит слов. Мотает головой, кивает потом на море, жует губу, отводит взгляд — Сережа растерянно смотрит за каждым из этих действий.       — Так Птицы… темного мага действительно нет? — спрашивает он вдруг.       Это совсем не то, чего ожидаешь услышать прямо сейчас — но Сережа, не подумав, кивает.       А потом тело прошивает вспышкой страха. То есть Рубинштейну и правда нужна была Птица, так? Если уж этот вопрос прозвучал, Олег думал, что Птица еще здесь, а это означает…       Что с ним теперь сделают?       — Блять, — выдыхает Олег резко вдруг, так непривычно, что сдержать вздрагивания от неожиданности не выходит. — Да блять. Уебок.       Сережа отшатывается назад.       — Это не вам, — поспешно вдруг говорит Олег, вскидывая ошалелый взгляд. Да что происходит… — Так. Так… — он мотает головой по-собачьи, проводит ладонью по лицу. — Так, Сережа, возвращаемся в каюту, — говорит резковато.       Сережа смотрит и расширяет глаза широко — нет, ну почему так рано, он же…       — Быстро и без разговоров, — Олег подходит и берет в крепкую хватку рук.       Что-то Сергей сказал не то. Видимо, все станет еще хуже. Они добираются до каюты в тишине, Сережа от слишком быстрой ходьбы чуть не спотыкается и не подворачивает ногу, Олег едва успевает схватить. Прижимает к себе, грудью к груди в полной тишине, Сережа снова затихает, вспоминая все их разговоры до. Несколько секунд ни один не двигается.       Но возвращаются в каюту — и Олег отпускает его.       — Значит так, — говорит он, не уходя, только смотрит в свете лампы тяжело и давяще. — Если вы мне солгали…       Сережа пожимает губы.       — Да делайте, что хотите, — цедит он. Горло сдавливает обида за неудавшуюся прогулку. Там ведь так красиво было, там же… — Мне все равно, верите вы или нет, я тоже не верю ни единому вашему слову, — и снова отходит назад, садится на кровать и сжимает крепко простынь. Опускает взгляд всего на секунду. — Что, снова свяжете?.. Да пожалуйста, если так нравится.       Его снова заносит.       В принципе, понятно, почему он и сидел в этой башне — Сереже просто категорически запрещено вести разговоры с людьми.       Олег сжимает челюсть так, что это видно — смотрит и разит, как огнем этим взглядом.       — Сережа, вы не понимаете, — качает он головой и подходит ближе. — Это все меняет.       А потом, — Сережа от этого движения моргает несколько раз и силится отползти, но ему не дают. Олег подходит совсем близко и садится в ногах, смотрит теперь внимательно и долго снизу вверх.       — Вы ни в чем не виноваты, — говорит он твердо, глядя прямо в глаза. — Да или нет?       Сережа не знает ответа на вопрос. Только смотрит ошалело на руки на своих коленях, на чистый взгляд… ну нет.       — Это ничего не меняет, — отрицательно ведет головой и поджимает губы.       Он не верит и не поверит ни единому слову этого… пирата. Это просто уловка.       Олег приподнимается, пересаживается — прямо рядом, на кровать, касается теперь бедром бедра. Сережа напрягается и дергает головой нервно, когда Олег… господи, Олег делает это снова — ловит пальцами подбородок и поворачивает к себе.       — Вы не виноваты, — говорит и кивает. — Мне платили за темного мага, а не за вас.       Сережа едва сдерживает ухмылку.       — Вот как. Здорово придумали, — в голове мутнеет сознание.       Сережа усмехается, смеется тихонько — и даже не сморит во вмиг ставший растерянным взгляд пирата.       — Сереж, нет, послушайте меня, — Олег берет его лицо в свои ладони. — Доктор, когда нанимал меня, сказал, что темный маг жив. Что он убил… — хмурится. — Впрочем, не важно, уже нет. Он обманул меня, я думал, что эта… Птица в вас еще жива. Потом стал сомневаться, — добавляет поспешно. — А сейчас полностью убедился.       Сережа все еще улыбается.       — Я не отдам вас ему, — говорит Олег, заставляя словить взгляд. — Останетесь пока на корабле, потом перепрячем вас. А потом…       — Так складно говорите. До сих пор поражаюсь, — Сережа мотает головой и вырывается из чужих ладоней. — Только вот… хватит. Делайте, что хотите, только мне врать не надо. Прекратите. Хоть в море скиньте, но говорить мне… не надо.       — Я не вру вам, — Олег хмурится. Тянется, хватает за руки и аккуратно, тепло сжимает. — И никогда не врал. Недоговаривал, да, но…       — Я уже слышал, — Сережа закрывает глаза, чтобы не видеть лица напротив. Еще бы уши закрыть, только… не получится. — И что я вам понравился, и что я интересный собеседник, и что… вы простой путешественник… все я слышал, — произносит, цедя. — А потом вы… сделали все это.       — Сережа…       — Что же вы, человек чести, предадите и своего нанимателя? Ни пират из вас, ни наемник, — прорывает на смех. — Герой-любовник.       — Да господи, успокойтесь и послушайте…       — Я не хочу, — резко произносит, вырывает руки.       Раскрывает глаза.       А потом поворачивает голову — смотрит в лицо напротив, обеспокоенное, нахмуренное, в синие темные глаза.       Смотрит — сердце пропускает удар, Сережа сам себя ненавидит за это — и целует.       Это его первый поцелуй.       Он прижимается губами к губам, надеясь, что хоть так этот человек заткнется, сделает уже то, что хочет, и просто уйдет, и не будет больше рассыпаться противными сладкими речами, дающими мерзко мерцающую надежду. Он не хочет слышать, что он не виноват, Игорь говорил, у Игоря ничего не вышло, Сережа знает правду. Он не хочет слышать и то, что там решил для себя Олег, факт остается фактом.       Сережа целует неумело, даже не знает, как правильно — но крепко прижимается ближе и хватается за ворот чужой рубашки — а потом выдыхает прямо в губы, когда чувствует крепкую, тяжелую хватку на талии.       Сережа перелезает порывом на чужие колени — целует снова, прижимается грудью к груди, пытается углубить, мычит в рот, когда понимает, что все это время Олег слабо пытается то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе. Движения непонятны, смазаны, а потом Олег целует его в ответ, и все мысли попросту вылетают из головы.       Олег целует сразу жадно — сильно проникает языком, выбивает весь воздух из груди, стискивает талию, опускается на бока и поднимает рубашку, ведет ладонями и горячими пальцами по оголенной коже. Лапает, опускается на бедра и сжимает ягодицы, разворачивается вдруг — Сережа едва успевает вдохнуть — и подминает под себя.       Узкая койка скрипит, не предназначенная для двоих, но Олегу плевать — он нависает, вдавливает всем телом в матрас, целует так, что становится нестерпимо жарко. Воздух становится раскаленным, легкие горят огнем — Сережа тихонько стонет в губы, жмурясь, чувствует, как рука Олега задирает его запястья наверх и сжимает обе — в одной — чтобы не мешали. А ногой — Сережа выгибается, ерзает, мечется под телом — раздвигает колени в стороны, прижимается бедром между ног и…       Потом Олег матерится.       Останавливает все так резко, что Сережа не сдерживает рваного громкого выдоха, когда язык перестает вылизывать рот, когда хватка с заживших запястий исчезает, а тело больше не давит своим весом сверху.       — Блять, — Олег садится на кровати на колени, ведет ладонью по лицу, вскидывает руку предупреждающе, когда Сережа приподнимается и отползает назад, прижимая колени к груди. Дыхание у обоих сбито. — Ты что-ж делаешь…       Сережа моргает, облизывает припухшие губы, едва не дотрагивается до них пальцами, вовремя останавливает.       — Птенчик, ну зачем? — тянет Олег. Сережу передергивает от обращения — но сказать он ничего не может, все еще пытается отдышаться.       Сережа просто хотел, чтобы он перестал говорить и… что? Сделал то, чего Сережа ожидает от ужасного пирата?       — Так. Тихо, — Олег трясет головой и моргает несколько раз, приходя в себя. Сергей старается не смотреть ниже его груди и пояса. — Вы… да блять. Ты не хочешь на самом деле, — он поднимает на Сережу уверенный взгляд. — Сереж, я не вру тебе. Я хочу помочь.       Сережа поджимает губы.       — Я тебе клялся, что не трону, если ты сам не захочешь, — снова начинает Олег. — И я свое слово держу. И сейчас…       — Пожалуйста, прекрати, — Сережа закрывает уши руками. Хватит.       Он виноват, он это признает, зачем ему… Он не понимает. Он запутался.       Сережа хочет домой.       — Да… блять, — Олег поднимается, быстро застегивает несколько пуговиц на рубашке, проходит несколько шагов вкруг по комнате туда-обратно. — Мы… завтра поговорим. Да. Утром. С…спокойной ночи.       Потом смотрит — долго, нечитаемо и молча.       И только после вновь уходит — закрывает за собой дверь. Только тогда Сережа валится на кровать.       И рыдает несколько часов, ненавидя себя, свою чертову привязанность и ненавистный слабый характер. Он не знает, как общаться с этим человеком, проблема не в нем, а в Сереже, который…       Он хочет Олегу верить, он верит в глубине души — но ему так страшно, что это все снова обман.       Он же наивный. Да, мозгом он не может сейчас придумать какого-то нового злодейского плана, для которого бы понадобилось такое поведение, и смотрел Олег… не так, и целовал… тоже.       Он очень хочет снова оказаться в башне.       А потом резко себя затыкает — нет. Нет, не хочет. После того, как небо увидел и звезды, и свободное море… не хочет.       Он хочет быть свободным, но не сможет, наверное, никогда.

II

      Утром завтрак приносит, как обычно, Шура — и на вопрос, где Олег и можно ли с ним поговорить, не отвечает. Смотрит только вопросительно, впервые меняя как-то выражение своего лица. Сережа пытается снова — просит уже, заламывая руки, позвать его.       Шура подает голос только у самого порога.       — Мы сейчас швартуемся в одном из портов. Капитана не будет на корабле до вечера, придется подождать.       Это, наверное, самое длинное, что он говорит.       Ага. Вот тебе и «поговорим утром».       Сережа рисует до полудня, по памяти воспроизводит ночную картину на бумаге. Благо, краски все есть.       А потом снова ловит себя, отвлекшимся от картины на рисование портрета — уже второго.       Живот сводит непонятной приятной судорогой, чувствуются до сих пор эфемерные прикосновения ладоней, пальцев и губ к губам, волосам и шее.       Это, наверное, болезнь какая-то — иначе Сережа свое состояние объяснить не может. Не любовь же. Нет? Нет. Просто симпатия.       Да что тут говорить-то. Хватит оправдываться. Симпатия и есть, только перерастает она в вожделение, желание, надежду, которая в его случае вообще должна отсутствовать. Он не должен влюбляться в пирата, не заслужил. Пират не должен влюбляться в него — да он и не влюблен, у него таких, как Сережа, в каждом городе по десятку. Слишком много… чести.       Рисунок летит сначала под стол, к первому — а потом оба бережно возвращаются обратно на стол.       До обеда он не получает никаких вестей, думает уже спросить у Шуры, известно ли что, с нетерпением ждет, когда дверь, наконец, откроется…       А когда она открывается, там оказывается вовсе не Шура.       Неизвестный человек — Сережа моргает, отходя на несколько шагов подальше от двери, — стоит, закрывая собой весь проем. Улыбается сразу, замечая Сережу, так широко, что это больше напоминает оскал.       — Ну привет, лисичка. Я все думал, когда Волк тебя покажет, а чет он все не спешит, — и человек делает шаг вперед.       Только сейчас замечается татуировка на груди — огромная, красно-синяя, такая яркая, что не может не цеплять глаз. Единственная приметная черта, помимо телосложения человека, естественно, он выше, наверное, головы на три. Сережа делает еще несколько шагов назад и натыкается спиной на стену. Смотрит широко открытыми глазами — пока матрос… пират… человек — медленно, хищно движется к нему.       — Дай хоть посмотреть на тебя, опасная детка, — улыбается он.       — Н-не надо, — Сережа мотает головой из стороны в сторону. В груди и животе тугим комом скапливается тяжелый сгусток, черный и склизский.       Олег же сказал, что его не тронут. Сказал, что…       — Надо, надо. Команде давно интересно, что за золотко Волк у себя прячет, — он оказывается рядом слишком быстро, хватает за плечи. — А то показал в самом начале, а потом увел, запретил приближаться. Так неинтересно. Ты только… — нагибается ближе, ведя рукой к боку. — Волку не рассказывай, лады? Лисички говорить не умеют, — улыбается, перехватывая ближе. — А если и да, то им быстренько язычки обрезают. Понял?       Сережа сглатывает шумно.       Олег так никогда не делал — вдруг возникает в голове. От Олега рядом не хотелось заорать, не были такими неприятными прикосновения, а слова не жалили больно. Не было так страшно — и не билось сердце так заполошенно, даже… даже в самом начале.       Сережа молчит, как язык проглатывает, когда человек тащит его наверх.       А потом Сережа видит солнце.       Яркое и сильное, но смотреть на него в этот момент больно. Болят и руки — Сережа дергается, пытаясь вырвать запястья из хватки, но только зажившие, они снова полыхают болью.       Человек смеется.       Люди вокруг — другие — тоже смеются.       Говорят что-то, подначивают, поют песни, пьют — Сережу толкают от одних рук к другим, чужие прикосновения вызывают тошноту и помутнение в рассудке. Он снова врезается спиной в чужую крепкую грудь, просит тихо прекратить, просит громче, кричит, отбивается — в какой-то момент рот просто затыкают, а рубашка не защищает от чужих пальцев.       — Хороший птенчик. Красивый какой… — доносится до ушей.       — И это он — темный маг? Это ж как ты союзников себе набирала, красавица?       — Да так и набирала, — гогот.       В груди накапливается злость и отчаяние, вырывается рыданием и вскриком при очередном попадании обратно к татуированному, Сережа кусается и лягается — попадает прямо в ногу, тот ревет, как зверь, вдруг крепко хватает, фиксирует шею, дышать сложно, скручивают руки, снова ощущается веревка на руках и ногах, пелена перед глазами — слезная и страшная — отказывается сходить…       — Что здесь происходит? — громом звучит знакомый голос, единственное, что четко доносится до слуха.       Потом он не соображает — ни как становится темнее, словно солнце заходит, но они просто в помещении, ни как слышится крики, резкий взрыв — грохот выстрела, нескольких выстрелов — ни как, после того, как все стихает, его обнимают и бережно, что-то говоря, снимают веревки с ног и рук.       Прижимают к себе — осторожно, шепчут непонятные слова на ухо.       — Олег? — тихо произносит, крепко хватаясь за чужие плечи. Единственное, на что хватает — ну и еще на то, чтобы всхлипнуть и уткнуться в чужую рубашку. — Я хочу… я хочу домой. Пожалуйста. Можно мне домой? Я… я все что угодно сделаю, пож…пожалуйста.       Он начинает целовать чужую шею — получается плохо, все тело дрожит, зуб на зуб не попадает от холода. Кажется, сняли только рубашку, штаны на месте остались, но Сережа все равно ощущает себя слишком грязным, везде и полностью.       — Сережа, — не сразу он понимает, что его зовут раз в десятый. — Сережа. Сережа! Посмотри на меня. Сереж, — аккуратным движением пальцы убирают волосы с мокрого лица. — Ты поедешь домой. Я тебе обещаю. Эй… мы уже взяли курс на остров, тебя больше никто не тронет. Сереж, никто, честное слово, что ты… не надо. Эй, — Олег снова останавливает руки Сережи, перехватывает на полпути к завязкам штанов.       — Пожалуйста… домой, — он мотает головой. — Не туда, не туда, я хочу… домой.       Дома у Сережи никогда не было.       Но туда все равно хочется — верится, что… там спокойно.       — Иди сюда, — шепчет Олег на ухо, притягивает ближе.       А потом просто обнимает.       Так крепко, не давая рукам ничего сделать, обнимает — и целует в лоб.       — Прости. Прости, — говорит снова, метя короткими поцелуями в шею. — Господи, что ж я наделал…       «Ты не виноват» — хочется сказать.       Теперь Сережа верит.       Не знает… нет, знает, почему. Он просто… не понял сначала. Не распознал. Слишком мало с людьми общался, но сегодня… хватило сравнения с другими.       — Поедем домой, — кивает Олег, опускаясь губами на щеку. — Куда захочешь, солнце.       «Куда захочу?»       «А куда… хочу я?..»       — Домой, — шмыгает носом, а потом, кажется, чаша весов переполняется.       Он не знает, когда все заканчивается — когда слезы иссякают, когда, после теплой, почти горячей, ванны, перестают чувствоваться чужие эфемерные прикосновения, мерзкие и жадные, голодные и грязные, совсем не такие, как у Олега. Сколько времени проходит — непонятно, но за окнами уже ночь.       Кажется, еще пара дней… просто бесследно пропадает из памяти. Единственное, что остается — мягкие касания Олега, никаких больше других людей, бесконечные извинения, рассказы какие-то, вкусная еда, беседы, короткие сонные разговоры, а потом Сережа… сам подается в объятия и уже не хочет отпускать.       Потом Сережа сам целует — аккуратно и осторожно, первым — и Олег целует в ответ, только не накидывается сразу. В тот раз они ничего не делают больше.       Днем Олег не в комнате, работает, иногда слышится из-за двери его голос и тяжелая поступь ботинок, но вечером и ночью… они рядом.       Сережа рад.       Они даже выходят в город погулять однажды, когда корабль вновь останавливается в порту. Сережа гуляет по тем местам, где хочет, и никто не смотрит на него зло и напряженно.       Олег улыбается тепло — и во взгляде ни тени, ни намека фальши.       Спать они ложатся тоже вместе.       Кровать мягкая, как в башне. Сережа лежит, осматривая хорошо обставленную комнату — каюту капитана — и смотрит через окно на черное, усыпанное звездами, небо. Слышит шум волн за дверью, чувствует мерное покачивание корабля.       Их никто не тревожит и не потревожит — Олег ясно дал понять, что будет с теми, кто еще раз пойдет против приказа. Это осознание складывается в голове не сразу, лишь когда истерика проходит.       Олег лежит рядом, обнимает и греет, как печка, спину. Грудью прижимается к лопаткам, дышит в шею, дыхание у него размеренное — они с Сережей сами не заметили, как уснули так.       Сережа опускает взгляд на переплетенные у себя на животе руки — загоревшую и большую ладонь Олега и свою, бледную. Тихо совсем, но спокойно.       Олега он больше не боится, верит, надежда превращается в уверенность. Напрасно он не верил его словам. Понимает, конечно, что это было небезосновательно, но…напрасно. Олег не спит, охраняет сон, сам вслушивается в шум снаружи. Грудь его медленно поднимается и опускается, но Сережа по дыханию слышит.       — Олег?.. — спрашивает он совсем тихо.       Им еще… наверное, много дней придется притираться. Разговаривать… Сережа до сих пор во многом не уверен и многого не знает. Но начало положено.       — Да?.. — такой же шепот на ухо. Олег носом ведет по шее, целует аккуратно и тихо за ухом, стискивает руку покрепче.       — Так… а куда мы поплывем дальше?       Сергей все же не выдерживает — разворачивается медленно, стараясь не отпускать переплетенных рук, оказывается лицом к лицу с Олегом и смотрит прямо в глаза.       — Домой, — отвечает Олег. Так же медленно, как боясь спугнуть эту зависшую спокойную тишину, поднимает ладонь — и целует пальцы. Сережа затаивает дыхание.       — А это… куда? — прикрывает глаза, когда подается ближе, касается кончиком носа носа Олега.       — Куда захочешь. Там, где понравится, там и будет дом. Я и сам не знаю, — Олег чуть смеется, тихо и бархатно. Целует аккуратно, но снова отстраняется скоро. Ладони, щекотя кожу, поглаживают талию под свободной рубашкой.       — А что…       Перехватывает дыхание. Сережа чувствует биение сердца в груди: он впервые возвращается к этой теме спустя столько… дней.       — Что с доктором?       — Тшш, — Олег качает головой и затыкает коротким поцелуем. — Вообще не думай о нем. Я разберусь. Он до тебя не доберется.       Сережа, долго вглядываясь в глаза напротив, медленно кивает.       — Хорошо. Тогда… можем мы сначала вернуться… ну, обратно?.. Я… у меня там остались… друзья. Надо сказать.       Вряд ли только Игорь будет рад — думает Сережа. Внутри снова начинает собираться страх, медленно, но верно, заставляя неметь кончики пальцев рук и ног. Нет, скорее всего, он будет против, скажет оставаться в городе и никуда не уезжать, но Олег же не сможет вечно жить в одном месте, значит, им придется…       — Эй, ты чего? — Олег прерывает поток мрачных мыслей. — Утирает мокрую щеку, встревоженно всматривается в глаза. — Ты уверен? Нам не обязательно, если ты не хочешь. Слышишь, Серый? Ты не виноват. И ты не обязан отбывать наказание за то, в чем ты не виновен.       — Но Птица…       — Птица был и есть демон, Сережа. Вместо тебя мог быть любой другой, любая ведьма, любой человек, — хмурится Олег. — Все, что случилось, только на его вине. Не на твоей. Веришь мне? Я тебе врал?       Сережа сглатывает и отводит взгляд. Медленно качает головой.       — Не врал, — тихо говорит.       — Ну вот, — Олег чуть улыбается. — И, помнишь, что мы говорили насчет магии? Это твоя магия. Не его.       С этим Сережа очень хочет спорить — но раз за разом проигрывает.       — Твоя, — давит Олег. — Зарывать свой талант нельзя. Пожалуйста, не переставай заниматься, хорошо? А я буду рядом, чтобы подстраховать. Запретами ты только хуже сделаешь.       Сережа из раза в раз кивает — и постепенно сам внутри чувствует, как мерзкое ощущение страха от одной только мысли о… магии — отступает. Олег… прав.       А потом Олег его целует — тягуче и сладко, прихватывая сначала нижнюю губу, а после проникая языком. Целует напористо, но в любой момент — Сережа теперь ясно понимает — может остановиться, как всегда останавливался, по первому слову или жесту.       Но он не против.       Это его первый раз — каждое прикосновение в любом месте ощущается ярким разрядом тока, это плавит, но плавит так приятно.       Он подается вперед, выдыхает прямо в губы, забирается ладонями под олегову рубашку, чувствует его руки — под своей, прижимается бедрами к бедрам и краснеет, когда слышит нетерпеливый, гортанный рык. Олег медленно поворачивается, подминая под себя, но теперь — удерживается на локте, чтобы не вжимать в мягкий матрас полностью всем весом. Мягко гладит по волосам и продолжает целовать.       Это вкусно, это сладко и нежно, совсем не так, как… от Олега, пирата, стоило бы ожидать. Но он всегда такой и всегда таким был — и, кажется, даже в самом начале, он никогда не… Может, даже если и притворялся — то всего недолго.       Взгляд не может врать, просто не может — Сережа смотрел туда, в синюю радужку, слишком долго, чтобы в этом убедиться.       Он не может сдержать стона, когда горячие губы переходят на шею. Руки — быстро избавляют и от рубашки, и от штанов, и так свободных. Голой, разгоряченной кожи теперь касаются такие же горячие руки и шелковая прохлада простыней, этот контраст заметен и чувствуется ярко.       Потом — мечется по постели, не в силах даже сказать ничего, из горла только и выходят, что несдержанные стоны. Олег так хорошо умеет, так знает, так правильно ведет — и губами по горячему, и ладонью, и языком, везде и полностью, даже внутри — господи боже, как же стыдно и хорошо.       Сережа сгорает без остатка, плавится от чужих мягких рук, гладящих, ведущих, трущих, растягивающих изнутри, вбивающихся толчками пальцев по мокрому, влажному, нежному и горячему. Сережу выгибает от рта, от обжигающего ощущения, когда Олег вбирает головку и лижет, когда его — всего — везде — так, что слезы уже не сдерживаются.       — Давай, мой маленький, хороший мой, — шепот на ухо. — Давай, птенчик, тебе же нравится?       — Да-а, — гортанно и долго, крепко стискивая пальцы на чужих плечах. — Ол…олег, пож…пожалуйста, быстрее.       Несдержанные толчки, быстрый темп, не больно — ни капли, только одно тянущее внизу чувство наполненности и давления. Олег сам стонет — редко, тихо, на особо сильных толчках. Сережа подмахивает послушно, целует…       И понимает, когда выгибается и не может сдержать крика, когда наслаждение — у них обоих — слишком высоко.       Понимает — что… где бы они сейчас ни были, кажется…       Свой дом он наконец нашел.       Там, где свободен, куда может прийти и… успокоиться. Где не осудят, где примут, не обидят, никогда не сделают что-то против воли.       Они с Олегом нашли свой дом вместе — Олег и сам потом это скажет, скажет, что сам искал, метался, но все не то было. Он не всегда был пиратом, стал, разочаровавшись в обществе, а теперь…       Куда бы их судьба и путь теперь не занесла — они пройдут его вместе.