девушка из квартиры напротив

кого угодно ты на свете обвиняй но только не меня, прошу не меня.

       у Вероники была странная привычка прикрывать губы ладонью, когда она смеялась.       и Юля не знала, с чем это было связано. потому что чарующий звоном стеклянных колоколов смех зачаровывал — завораживал и притягивал к себе. улыбка у Вероники была словно нарисована самым искусным художником мира — тонкая линия алого цвета, ровная, идеальная. Юля могла бы часами смотреть на то, как девушка улыбалась.       но Вероника раз за разом скрывала улыбку элегантным движением руки. как по волшебству — раз и пустота.       Олешевой оставалось лишь тайком наблюдать, неловко скользя взглядом с задней парты. Вероника к ней никогда не подходила на людях. боялась или стыдилась. у Юли, надо сказать, была не самая лучшая репутация в школе.       знакомы они были, кажется, целую вечность — даже в прошлой жизни, Юля уверена, Осипова притягивала ее волшебством своих малахитовых глаз. они так красиво переливались на солнце — точно драгоценные, неземные. и Юля ловила себя на мысли, что улыбается.       улыбается, глядя на то, как Вероника общается с одноклассниками, все так же прикрывая свои губы тыльной стороной ладони.       у ведьм ведь зеленые глаза, правда?       они общались лишь когда Вероника открывала мессенджер и отправляла Юле сообщение со временем встречи. больше никогда.       но нельзя было сказать, что Олешеву это смущало — совсем нет. ей было достаточно раз в неделю (иногда два) касаться нежного бархата кожи, заполняя каждый атом пространства сбившимся дыханием и рваными вздохами.       у Вероники, кстати, под левой лопаткой небольшой шрамик — от неудачного падения в детстве.       в школе Юля смотрела на нее тайком — чтобы не спугнуть, чтобы та невзначай не растворилась словно по волшебству, оставив после себя лишь разводы нежно-розового цвета. таким цветом иногда небо раскрашивается ранним утром. Вероника действительно была чем-то похожа на рассвет.       красива до безумия.       только в последнее время Юля стала замечать — чувствовать — что что-то не так.       и это что-то пугало до дрожи, до опасного ощущение пульса в висках — страшно-страшно-страшно. а Вероника опять смеется, и мысль куда-то ускользает. пропадает, оставляя Олешеву в замешательстве. все же в порядке, верно?       о любви, кстати, они никогда не говорили.       Веронике это было не нужно — она в принципе не хотела к людям привязываться. так и сказала однажды Юле, стоя на лестничной клетке их общего подъезда. жили они, что странно, напротив.       те, кто глупо утверждают, что ненавидеть человека просто так — невозможно, просто никогда не влюблялись настолько сильно, что нежных проявлений чувств просто не хватает. мешать страсть с толикой боли, сладость поцелуев с кровью и отпечатками на коже — едва заметные, граничащие с настоящей жестокостью. это похоже на искусство. словно под кожей расцветают ликорисы — красные, огненные, ядовитые. это похоже на любовь?       или на смерть от чужих рук?       у Юли была тысяча причин ненавидеть Веронику.       и лишь одна, чтобы любить.       любить.       что это вообще значит?       приносить горячий суп, когда болеешь. покупать разноцветные открытки, отправлять сообщения, используя самые ласковые слова. прижимать к груди во время сна. касаться незаметно — так, чтобы мурашки по коже расползались. курить одну сигарету на двоих. делить бесконечность в комнате из медной стружки отчаяния. любить — это быть рядом, верно?       Юля рядом с Вероникой не была. — как же ты меня раздражаешь, — в очередной раз, совершенно не скрывая презрение в голосе, бросает Осипова, закатывая глаза. на балконе в старой хрущевке едва хватает места им обеим. Юля не понимает, как Веронику вообще сюда занесло. знает, конечно, что Женя приглашал в гости абсолютно всех. — преследуешь меня? — и смотрит так, что Олешева чувствует себя мерзко.       сейчас Вероника, по крайней мере, настоящая. не скрывается и не прячется. не боится показать себя. потому что они — одни.       не только на этом балконе. — я тут давно стою, — безразлично проговаривает Юля, прекрасно понимая, что это все глупости. Осипова сюда специально пришла. устала находиться в компании людей. устала делать вид, что ей есть дело до пустой болтовни про парней, покупки и что-то еще.       что-то еще.       Вероника поежилась не то от холода, не то от нахлынувшей волны мурашек. голос у Юли был очень красивый. Осипова бесцеремонно оттолкнула девушку плечом, подходя ближе к краю, и задумчиво посмотрела вниз. Олешева заметила, как зеленые словно дно морского океана глаза вмиг помутнели. расспрашивать Осипову о чем-то Юля не собиралась — не ее проблемы. да и Вероника не позволила бы нарушать границы.       как забавно.       Олешева усмехнулась. Юля вдруг невольно вспомнила, как маленькая Вероника рассказывала о том, что хочет научится летать — иметь такую суперсилу, кажется, мечтал абсолютно каждый ребенок. — я не могу дышать, — Юля моргнула несколько раз. эти слова Осипова произнесла так тихо, словно вообще не хотела, чтобы их кто-то услышал. — что?       Веронику словно пробил электрический разряд. она выпрямилась, расправила плечи и гордо — словно вокруг нее была куча камер, снимающих ее со всех сторон — ушла с балкона, оставив Юлю в одиночестве.       в абсолютном одиночестве.       может, тогда Юле стоило обратить на слова Осиповой внимание. только вот дым слишком резко царапал ноздри, а влезать в неприятности Олешевой не хотелось даже под предлогом смерти. да и какой смысл?       они живут в одном доме, если вдруг Веронике понадобится помощь, она попросит. она же не глупая.       точно не глупая.       каждое утро Юля думала лишь о том, как бы протянуть до конца недели, питаясь исключительно полуфабрикатами и купленными по скидке макаронами. естественно, выхода из подобной ситуации она не находила — уж слишком громко стонал ее желудок в ожидании пищи почти каждый день. вся жизнь Олешевой больше походила на зацикленный в одной точке круг. и она уже научилась игнорировать этот шум.       приловчилась.       если постараться — можно игнорировать почти все вокруг. и вечную ругань родителей, и голод, и онемевшие от холода пальцы рук. Олешевой в принципе казалось, что она слишком часто упускает из вида что-то важное — для жизни необходимое. как, например, каждый (по мнению Юли) игнорирует потребность в воздухе, нещадно вырубая деревья для собственной прихоти. это всегда казалось ей глупым.       так же, как казались глупыми попытки Вероники сделать вид, что все хорошо.       по крайней мере, нормально.       после уроков Олешева получила сообщение: «родителей не будет дома, не опаздывай».       и сердце так бешено забилось сразу же — кровь ударила в голову, заполняя разум адреналином и чем-то сладким. хотелось кричать и прятать вспотевшие ладони в карманы. это зависимость, это страх и боль, это влюбленность в ту, чье сердце никогда не станет твоим.       в квартире у Вероники всегда был стойкий запах ванили и каких-то цветов. Олешева не интересовалась, кто именно ей притащил очередной веник за несколько тысяч — плевать было, абсолютно. потому что сейчас Вероника принадлежала только ей.       касалась только ее.       дышала ей. — все в порядке? — заметив, как бешено трясутся руки Вероники, спросила Олешева, останавливаясь. на что ту же получила грубый толчок куда-то в область грудной клетки. останавливаться Осипова не собиралась. — эй!       глаза Вероники вновь затянулись пленкой. было похоже на то, что девушка была готова разрыдаться прямо здесь и сейчас. — просто заткнись! — рявкнула девушка, прижимаясь к Юле. она касалась губ Олешевой так, будто не могла вздохнуть. будто это был единственный способ получить кислород, необходимый для жизни.       Вероника касалась грубо — Олешева чувствовала, как ногти неприятно впиваются в кожу. и ей бы закричать — оттолкнуть. но вот никак не получается — крик плавится где-то в легких, пока чужие губы целуют ее так, словно завтра вообще никогда не наступит.       они прерываются лишь на доли секунд, чтобы наполнить легкие кислородом и снова тонуть.       тонуть-тонуть-тонуть.       Вероника — слишком худая, с выпирающими ключицами-крыльями, ребрами (пальцем проведи — пересчитать можно), с острыми коленями и локтями. она — слишком уставшая, с темными кругами под впалыми глазами, с поникшей головой и ледяным взглядом изумрудных глаз. а глаза у нее раньше горели — переливались иридием, и в сознании людей отпечатывались чем-то приятным, молочным будто бы. сейчас не так. сейчас от ее взгляда тошнило. — все точно в порядке? — отдышавшись, в очередной раз спросила Юля. — ты собираешься разговаривать, пока я сижу на тебе сверху? — в голосе читалось раздражение. — просто, — Олешева сглотнула. — ты выглядишь по-другому. и ведешь себя странно. — да пошла ты, — рявкнула Вероника, резко вскочив с кровати. она потянулась к футболке, лежавшей на полу. — ты все испортила.       и Юля действительно хотела уйти.       невозможно было сказать, когда и по каким причинам это все началось. Вероника была уверена, что эта — неизлечимая и невероятно страшная болезнь, которая поглотила тело девушки, затянув в бездонную яму. как с этим справляться, Осипова, естественное, не знала.       Юля вышла на кухню, где обнаружила Осипову, сидящую на подоконнике, обхватив колени. — ты точно не хочешь поговорить? — неуверенно начала Олешева. неловкость росла в геометрической прогрессии. — Юля, я общаюсь с тобой только потому, что ты не лезешь ко мне в душу, — Вероника вздохнула. — не порть все.       «не порть все.»       и в груди так больно тянет, давит — вздохнуть нельзя, иначе грудная клетка разрушится, рассыпется мелкой крошкой. превратится в пыль. ей не больно, правда.       совсем не больно. — я люблю тебя, — срывается с губ Юли, и она готова поклясться, ей становится легче. словно эти слова все время впивались иглами в кожу, и теперь эта боль растворилась. исчезла.       Вероника молчала слишком долго. кажется, целую вечность. — ты будешь по мне скучать?       скучать.       какое глупое слово. зачем забивать свои мысли человеком, который находится рядом? это время можно потратить на что-то полезное! глупые ожидания губят. Юля это знала.       точно так же, как знала, что губит любовь.       а потом появилась Вероника.       все звуки соединились, образовав единый назойливый шум, царапающий черепную коробку изнутри.       Вероника бы сбежала, взяв первый попавшийся билет, крикнула на прощание: «не скучай.» и скрылась, оставив после себя лишь влажный след на холодных губах. это так важно, привязываться к месту? привязываться к человеку?       Юля считала, что ей будет плевать.       а сама улыбалась — влюбленная идиотка — под ледяным одеялом лелеяла свои мысли, сжимая руки в кулак, будто пряча их от чужих недоверчивых глаз. у ее любви — разноцветные крылья бабочек. тронешь — разорвуться в клочья. и Юля боялась. вдруг, это все действительно какое-то страшное заболевание. неизлечимое, возможно. и страх поселился в груди рядом со скоплением оранжевых бабочек.        это пройдет — как мантру повторяла.       каждый гребаный день.       вопрос Вероники Олешева оставила без ответа.       в школе Юля видела, как Осипова исчезала — и улыбка у нее стала какой-то поблекшей, и глаза потускнели в один миг. и движения казались какими-то пустыми. как и слова, впрочем. от Вероники, казалось, не осталось и следа.       Осипова все реже отправляла Юле сообщения. после того, как Олешева произнесла те самые три слова, их общение практически сошло на нет. однако девушка ни о чем не жалела. это же просто слова — они не могут навредить.       не могут заставить жить.       Юля курила каждый раз, когда чувствовала боль. и невыносимо сильный спазм сдавливал легкие, разрывал грудную клетку, под кожей растекаясь кровавыми пятнами. будто чума бубонная. Олешева действительно верила, что больна. на крайний случай — проклята.       ведьмой какой-нибудь.       с зелеными глазами.       пусть небо упадет, она даже не двинется.       (сейчас ей даже не страшно, что небо и вправду может упасть.)       у Вероники из вредных привычек, которые она никак не могла контролировать, лишь заламывание пальцев во время сильного стресса и желание прокусить кожу на губах. у Вероники из вредных привычек где-то на подкорке памяти лишь забота о близких. девушка поняла уже очень давно, что никого подпускать к себе нельзя. даже на пушечный выстрел.       любить — больно. всегда. без исключений. это как аксиома, правило, теорема. любые сильные чувства, яркий контраст, вызывают нестерпимую боль и желание выцарапать чайной ложечкой сердце. чтобы не билось больше. не мучило, не заставляло страдать.       у Вероники из вредных привычек лишь ненависть ко всему вокруг.       потому что ненависть ярче — ненависть обжигает пальцы, обволакивает все тело и горит дьявольски. пылает заревом. сияет лазурью небесных светил. и Веронике так привычнее — ненависть всегда была роднее любви. потому что тебе не нужно задумываться о том, кого всей душой презираешь. не нужно думать, как подойти и что сказать. ты просто мысленно стираешь его в крошку — в пыль, в пустоту. и сердце остается целым. жженый пластик под колесами машины.       Вероника могла назвать каждую черту, которая раздражала ее в Юле, даже не задумываясь. по щелчку пальцев — раз, и готов целый список на сотни страниц. потому что Олешева выводила из себя одним присутствием.       а потом Юля призналась в любви. — мне нужно с тобой поговорить, — это был первый раз, когда Вероника сама подошла к Юле в классе.       Олешева не хотела ее видеть.       потому что она злилась — очень сильно злилась и не хотела даже напрягаться, чтобы в очередной раз услышать в свою сторону совсем не лестные слова. однако Вероника выглядела так, будто сейчас упадет в обморок — бледная и разбитая. даже не старающаяся уже спину держать ровно.       Олешевой было плевать.       это же она первая наплевала на чувства Юли. первая вела себя как последняя сука. звонила только тогда, когда ей было что-то нужно.       Вероника — отвратительная. и Олешева хотела, чтобы она навсегда исчезла из ее жизни. — что тебе нужно? — насмешливо проговорила Юля, повернувшись. — никто ебать не хочет, так ты ко мне пришла?       Вероника улыбнулась краешком губ, потупив взгляд. и Юле почему-то так тошно стало от самой себя. она вдруг захотела застрелиться. — я тебя тоже.       тогда Юля не смогла сложить два плюс два.       на следующий день Вероника не пришла в школу. Олешева посчитала, что в этом нет ничего необычного. Юля и сама частенько прогуливала — особенно по понедельникам. понедельники она не любила. однако девушка все равно хотела извиниться — чувство вины пожирало ее живьем.       Юля же ее любит, значит сможет выдержать абсолютно все.       Олешева знала, что Вероника не обидится — девушки же всю жизнь были знакомы. Юля усмехнулась — надо извиниться.       надо.       она извинится. точно.       у Вероники была лишь одна попытка взлететь.       одна попытка, которая не увенчалась успехом.