Двое

СПОЙЛЕР К ГЛАВЕ:

***

Клац-цок. Клац-цок. Тощая лошадёнка брела вперёд, переваливаясь. За ней кашляла телега, скрипя криво сбитым деревянным костяком. — …так вот, поговаривают, мол, завели у нас экипажи диковинные. Из железа, на коробки похожи. И ни лошадей, ни мулов, ни какой ещё скотины не требуют. Только человек сидит да саму повозку за поводья и дёргает. Вот так муть голубая, скажу я, и пахнет она пресквернейше, — к фляжке приложились, причмокивая, с оттяжечкой, — ха-а… Эт какие извращения надобны, чтоб повозка сама собой шла? Наукой кличут — учёные. Поразвелось их шибко. Ан, нет. Уж как не величай, а дьявольщина дьявольщиной! Клац-цок, клац-цок. Цок-цок. Чеканку следов в дорожной пыли засыпало ей же. — Э-эх… — извозчик умудрился сощурить лицо целиком. Светловатое, с бородой. Похоже, приложилась здесь капля-другая айнской крови, — Играются, играются с наукой этой со своей, — он покривился и сплюнул, — доиграются, до чего не нужно. Камуев разгневают. Вона какой скудный урожай последние годы. Тепло всё позднее приходит, а холода — раньше. От чего, спрашивается?.. Как тронулись, взялся старик-извозчик болтать. До сих пор не отпустило. Кажется, временами он забывал, что не один. Что в телеге за спиной трясся его неприметный попутчик. Мальчишка был молчалив и хмур не по возрасту — сколь ему, кстати? — и посматривал на мир затравленным волчонком. Ишь… Откуда только взялся такой чудной? Старый было обернулся разузнать, отхлебнул из фляги, наткнулся на взгляд и вспомнил, почему не сделал этого раньше. — Кхмм… господи всевышний, что это за лицо, парень! — смех вышел совсем уж надсадным, — ты не смотри, что я малость… — фляжка описала полукруг, булькнув, — скотина она чем хороша? Сама дорогу видит, а коли толковая, то и до места довезёт. Эт тебе не самодвижущаяся коробка. Та без человека — что тело без духу. Под конец запершило горло. Не привык он всё же столько говорить. Шутка ли — весь путь будто с мертвецом проговорил, сыпля слова в пустоту. Оба они чудные, что этот мелкий, что тот большой в маске горного духа. Страшно, что характерно, не было. Тоскливо только. Да так, что до тошноты. От того и принял попутчичка, от того и брага опосля приложилась. Хорошая брага, кстати. Добрая брага. Большой сверх платы удружил — как не согласиться? И на брагу и на попутчичка. Попутчичек между тем покосился вверх и сказал, приподняв губы: — Прошу, простите меня, если я как-то вас смутил, господин. И большое спасибо, что согласились помочь, я очень вам признателен. Ишь, признателен он. Господином величат… Можно и потерпеть. Вежливость, она всякому приятна. И на всех одна, стало быть. Что на людей, что на ёкаев. Хмурый мальчишка и его провожающий в маске точно были из этих — старый почти не сомневался. Мимолётная улыбка попутчичка пугала даже больше, чем постная мина весь путь. — Ка-а-аррр, — ветви погнуло, когда на них с громким хлопаньем опустилась лоснящаяся чёрная птица. Полупустая фляжка замерла, не достигнув рта. И поделом. — Кар-кар, — не хотя, через губу — если бы у воронов, конечно, они были. Точно делая одолжение. — Парень, ты чего это? Не приехали ведь ещё, — извозчик ничего не понимал. И не уверен, что хотел начать. — Я сойду здесь. Не могли бы вы, пожалуйста, остановиться, господин? — попутчичек как раз схватил борт. Да с таким видом, словно прыгать собрался, если ему откажут. «Этот спрыгнет. Спрыгнет и не заметит». Не то, чтобы скорость велика. Но люди, бывало, и от меньшего ранились. Или даже… — Точно здесь? До селения недалеко совсем. Давай довезу? Уплачено ж всё-таки, — старый одёрнул себя, да поздно. Ох уж этот хмельной язык болтливый. Попутчичек ведь и согласиться может. Уплачено ж всё-таки. Не согласился. Мальчишка приземлился в пыль, встряхнул плечами по-птичьи, удобнее устраивая на спине котомку размером с неё же. И, господи всевышний, улыбнулся. — Благодарю вас, господин. Удачи и счастливого пути вам. «Правда, спасибо сэнсэю, вы через несколько минут не будете помнить ни меня, ни мои пожелания…» — Скатертью дорога, парень, — старый отсалютовал. «И от меня подальше, подальше».

***

Недзуко было душно. «Ваша офуро уже готова». «Ваша одежда готова». «Ваш ужин готов». «Ваша постель тоже готова». Четыре фразы. Четыре гвоздя, которые добрая госпожа-хозяйка забила гостье в голову и с заботой прокрутила там для пущего эффекта. Когда она изучила Недзуко прищуром и заулыбалась, девочка уже не знала, куда себя и деть. «В ванну!» — скрипнула хозяйка, всучив ей юкату. Теперь женскую. Недзуко сейчас куталась в неё, сидя на продуваемой энгаве. Аматэрасу только закатила свой кровавый глаз. То, что произойдёт в тени следующих часов, она не увидит. Никогда не видела. Люди беззащитны до утра. Но не в этом доме. Лицо обдуло терпким и цветочным. Дух глицинии здесь держался не слабее, чем внутри. — Пожалуйте в дом, Камадо-сама, — пожилая хозяйка снова очень любезна. От неё снова пахнуло глицинией — или это Недзуко напиталась за купание маслами и благовониями? — а то, не приведи боже, простынете ещё на ветру. Как я перед предками ответ держать буду, если в своём же доме за гостем дорогим не услежу? Недзуко сглотнула, пряча судорогу в рукавах юкаты — тоже пропахшей глицинией. Посмотрела на кольцо лохматых деревьев, очерченных сумраком. Оно сдерживало таящихся во тьме чудовищ. Только ограниченной почему-то чувствовала себя она. Домов Глицинии порядочно на их земле. И богатых, и бедных — демоны никого не щадили. Сколько родов и фамилий сгинуло бы в ночи, не вмешайся охотники, — никто не ведал. Всяко больше, чем есть… Вот спасённые в благодарность и помогают, как могут: кто денежно, кто людно, кто додзё с воспитанниками обустраивает, кто охотников привечает — раненых и не только. Урокодаки-сэнсэй рассказывал. «Пожалуйста, не нужно, не нужно этого. Я не охотник и не цугуко. Даже не какуши…» — Да, конечно, простите, госпожа, — Недзуко позволила утянуть себя в дом, где её ждала остывшая постель и двое новых знакомых. И, конечно, запах глицинии. Недзуко было душно.

***

Животина как две капли воды со своими хозяевами — такая вот народная мудрость. Ворон Урокодаки-сэнсэя исключением не был. — Каррр… — важно пошевелить лапкой, примеряясь к грузу. Два послания в одно место. На бумаге, одолженной у госпожи цветочного минка, — кар, — годится. Как сэнсэй, ворон был значительно старше, чем казалось. И кряхтел иногда точно так же. Недзуко гладила смоляные пёрышки на груди, величая его вороном-саном. Тот в ответ благосклонно пощипывал пальцы клювом. Девочка терпела эти довольно болезненные птичьи нежности. Ворон хлопнул крыльями, присел на предплечье, потоптался там, как на жёрдочке. Недзуко тихонько охнула, качнувшись от нешуточного веса. Кости заныли. Она и это стерпела — ведь «обидеть птицу каждый может». Почтительно предложила горсть сушёных ягод. — На дорожку. Угощение уничтожили быстро, важничая больше для вида. Ворон благодарно курлыкнул и взлетел. — В добрый путь, — Недзуко охнула снова. — Эй, девочка со взглядом волчицы, — вот повадились же… — Как тебе удаётся? Эти пернатые — сущие демоны. Весу почти с жеребчика. Жрут столько же. Те ещё любители потрепаться. И наглые, что страсть. — Да как-то само получается, — хмыкнула равнодушно Недзуко, совершенно не желая завязывать беседу. Пара её спутников, облачённых во всё чёрное — как и завещали шиноби, — кажется, были иного мнения. — Ясненько, — протянула женская фигурка. Юкио-сан. Она была ниже Недзуко на голову. Пухленькая и какая-то болезная. Пигалица. Её голосок, писклявенький такой, будто намеренно старался проделать в черепе сквозное через уши. Воспринимать Юкио-сан всерьёз становилось задачей не из простых. Сквозь единственную в чёрном облачении прорезь щурились её слишком маленькие глазки. Оценивающе так, исподлобья, — не напомнишь, как называть-то тебя? Её молчаливый и несуразно высокий — почти как господин доктор! — гора-напарник Ханами-сан плотнее зарылся в карман забинтованной культёй. Правой кисти не было целиком. Другая рука лишилась большого пальца. Недзуко заметила это, хоть увечья и пытались скрыть. «Отставной. И необучаемая…» — прошелестело сознание, и девочка отвела взгляд, хорошенько тряхнув головой. Мысленно: — Я Камадо Недзуко, Юкио-сан. — А-ага-а-ась… — протянула та, сводя брови. Ханами-сан кашлянул. Недзуко поняла, что ошиблась. — Хвать, — плечо сжали с неожиданной скоростью, — и ты труп, Камадо Недзуко. Та нахмурилась. Посмотрела на миниатюрную фигурку перед собой, на лес и поле вокруг. Потом — на громоздкого мужчину сбоку. Он молча наблюдал за действием и вмешиваться, похоже, не планировал совершенно. «Девочка со взглядом волчицы» казалась теперь вполне уместной формулировкой. «Не стоило представляться по-настоящему…»  — Мы охотники на демонов, в нашем деле важна скрытность! Может, даже больше, чем сила. Имя — не то, чем можно вот так разбрасываться! Ты ведь и хозяйке дома представилась, честная вежливая девочка? — Недзуко опустила плечи, — могла не спрашивать… Скажу только: тебе очень повезло. Это добрейшая женщина, такое доверие от охотника она точно оценила. И семья её уже не первый десяток лет сотрудничает с организацией, так что не сдаст тебя госпожа-хозяйка. Как и мы. Но больше так не делай. Можно прозвища использовать, псевдонимы. А то так и самому подставиться недолго, и организацию подвести, и близких со знакомыми опасности подвергнуть. И вообще… — Я одна, — буркнула Недзуко, тронув топор на поясе. Для успокоения. Полуправда царапнула нутро. Неприятно, но терпимо. Всё же Танджиро патологической честности отсыпали львиную долю. Это сейчас очень кстати — да простит её брат. Врать придётся убедительно и много. Проще было бы избегать общения. — Спасибо вам за совет, Юкио-сан, я не подведу организацию и впредь не допущу такого легкомыслия. — Ну… на том и порешим тогда, — кивнула женщина сдержаннее, поучительского запала явно поубавилось. Лицо булыжником у собеседницы тоже… поспособствовало. Именно так. Их отвлёк звук. Он донёсся со стороны и подозрительно напоминал хрюканье. Или всхлип. Недзуко точно не определила. Юкио-сан поморщилась сквозь маску. Ханами-сан захохотал, закономерно получая сердитый взгляд. — Ты-то чего кашляешь, оглобля? — Лицо твоё увидел. Понравилось. Но будет тебе юнцов-то шугать, Юки, — добродушно прогудел тот, — а вы, Гонедзу-сан, молодец. Так её. Девочка вздрогнула, услышав новое-старое прозвище. Гонедзу. Го-не-дзу… Потянула, будто пробуя слово на вкус. Сладко-горький. Именно так маленькую Недзуко когда-то звала матушка. — Цыц, верзила, форму не позорь, — пискнула Юкио-сан добрее, — а тебя мы сейчас упакуем — пока наш человек едет, — женщина прищурилась, — есть аллергия на кожу, хлопок, лён и так далее? Обострённые органы чувств? Что-то ещё, о чём мне следует знать? — У меня довольно развитое обоняние. — Насколько довольно? — Я могу… находить объекты по запаху на больших расстояниях — не знаю, насколько больших… Предсказывать атаки — не всегда. Ориентироваться на местности, чувствовать эмоции — очень редко… «И, конечно, не так хорошо, как Урокодаки-сэнсэй или мой брат. Последний, кстати, демон». — Ясненько. Вот же правда: с кем поведёшься… Впрочем, большинство воспитанников становятся похожими на своих наставников. Или те специально отбирают таких же… — чудных, — кхм, Нами! — Ага, — хмыкнул напарник, утерев слёзы относительно целой рукой, — сейчас. — Вероятность того, что я тебе всеку, растёт с каждым мгновением. Недзуко наблюдала перепалку, не замечая, как что-то тёплое ворочалось внутри, успокаивая. Шутки, понятные только двоим, общие воспоминания, взаимные подтрунивания — всё это так знакомо и теперь недосягаемо. Эти двое… — …совсем как брат и сестра… — девочка и не заметила, что сказала вслух. — А? Мы-то? Упаси господи! Мне этого и в напарниках хватает. Да у нас даже сходства нет! — Потому что мы родные по духу. Это же гораздо лучше… Недзуко уже слабо понимала, что происходит. Но спрашивать, как и наказал сэнсэй, она не стала. Когда завязывали нос и глаза, было неприятно. И что-то уж слишком похожее на панику и удушье подступило к глотке, как только девочку лишили слуха. — Надеюсь, ты не боишься частичной сенсорной депривации. Если боишься, придётся потерпеть. Немного. И не дёргай ничего, не ворошись — свяжем. Потом звуки размылись в фоновый гул. Чёрный почти глухой мир с душком каких-то тряпок и ремней соотносился с реальностью разве что на ощупь. Это нервировало её боевые рефлексы, угнетало, злило, пугало. Сводило с ума. Как и перспектива доверять двум незнакомцам. Недзуко терпела. Только руки задрожали сильнее, и это, похоже, не удалось скрыть. Её несильно потормошили за плечо, и девочка по привычке повернула забинтованное по губы лицо. Тело расценило прикосновение как «ободряющее» и что это, судя по широкому четырёхпалому хвату, был Ханами-сан. Снова шум — голоса или ещё что-то? Земля под ногами завибрировала. Дальше её вели под руку, тянули вверх, усаживали. Под ней оказалось дерево, по бокам устроились какуши. Их одновременно дёрнуло. Тронулись. Пошла тряска и мерный гул — или это шумела кровь внутри черепа? Недзуко разморило. Дрейфуя в ленивом потоке мыслей она отстранённо заметила, что совершенно теряется во времени и ощущениях ветра на коже, в волосах и складках одежды. Голова разбухла и заныла. То ли от непривычной пустоты, то ли от разнородного гула. То ли от непрерывного давления на череп. Под тканью всё запрело и пропиталось липким жаром. В желудке зашевелилось что-то похожее на тошноту. Хотелось спать, но, что парадоксально, не спалось. Была всё же у дороги какая-то загадочная сила опьянять. Может, из-за этого опьянения Недзуко последней ощутила холодные брызги. Пока только накрапывало. Но дождь, это чувствовалось, креп, набирал силу, угрожая обрушиться ливнем на головы незадачливых путников. Амэ-онна совсем разыгралась. — Что там до крыши? — Юкио-сан натянула край навеса. — Ри пять будет, не едем, — буркнул извозчик перед тем, как спрыгнуть, — проверю Куромару, — да был таков. — Поговорили… Он ведь свою лошадёнку и кутать рванул первым делом. Если деваха потом, не приведи господи, заболеет, кому голову открутят? Вон какая доходяга мелкая, а ручонки уже дубовые, ходуном ходят. А этот… Удружили же снова извозчичком. — Ага. И вороны сразу летят к нему. Даже если кто поближе найдётся. — Это ты сейчас типа меня подколол? — Типа, — Нами довольно зажмурился, гад. Помолчали. Пауза растворилась в потоках воды за навесом. — Всё-таки живность меня ненавидит. — Определённо, — поддакнул напарник. — И хозяева её тоже. — Ты просто выглядишь так, будто хочешь их прикончить. — Живность или хозяев? — Как повезёт? — или не повезёт. — Не знаю, о чём вы, сэмпай, но сейчас я точно захочу прикончить одного… Сбоку негромко чихнули. Звук вышел скомканным, повлиял завязанный нос. Юкио-сан тяжело вздохнула, подползла к девочке. Та застыла, стараясь ощутить кто тут и зачем. — Ишь, навострилась как. Тетива. Что только эти столпы бывшие-небывшие с ними делают? — Что надо, — отрезал Ханами-сан. — Тц, — Юкио-сан стащила с себя накидку, — не нянькой быть я нанималась, — бросила на чужие плечи. Девочка вздрогнула. Потом тихонько закопошилась, обворачиваясь. Будто нагретая ткань вернула ей способность двигаться. — С… сспасибо, — шепнули едва разборчиво. Настолько замёрзла? Чего тогда не сказала? — Ну-ну, — процедила Юкио-сан, подсобляя. Её, конечно не слышали, — слышь, что думаешь, Нами, может, развяжем малую? Пускай продышится чутка. — А «проблем она не доставит»? — парировал её же словами. Зараза высотная. Ясно же, что для проформы. — Мы посреди леса, — поморщилась Юкио-сан, признавая правоту напарника, — местность наитипичнейшая. Да и ливень такой. Ничего не увидит, не учует и не услышит. Если б и захотела. Какие проблемы? Да и покладистая она уж очень, спокойная. Сидела, не рыпалась. И без этих «что, где, как и почему». Только видок уж больно диковатый. А как посмотрит, то вообще… — «Девочка со взглядом волчицы». — «Гонедзу-сан, » — огрызнулась напарница, один за другим разматывая тугие и холодные от пота слои, пропахшие кожным жиром. — Вот-вот… — добавила она затем. Недзуко испугалась. Потом поняла, что страх вызвали неожиданно чёткие звуки и запахи, невысокий полог, защищавший от дождя, и полутёмное пространство над телегой. Девочка, кажется, уснула. И у неё, кажется, впервые за долгое время не было сновидений. Она выспалась. Но хотела ещё чуть-чуть… Перед взором плыла цветастая рябь, круги извивались, как закольцованные змеи, мелькал чёрный фон. Было противно. Ещё немного, и глазные яблоки провалятся в череп. Снова тошнота. Голову сдавило болью. Наморозилось внутри, и посыпало ледяное крошево, вонзаясь в живой чувствительный мозг. Больно. Недзуко качнуло в сторону, в другую. Она припала к борту, чтоб совсем не рухнуть, да так и осталась. «Пожалуйста, верните повязки». — Сспасибо, — шепнула девочка, совершенно не чувствуя благодарности. Почти ничего не чувствуя. Не проснулась ещё, может. Юкио-сан не ответила, глянула на напарника, также молча отсела к нему. Под навесом стало тревожнее и холоднее. — Слушай, где это Уму-сана черти носят… Нервы Юкио-сан натягивались всё сильнее. Нужно было заговорить, чтоб хоть как-то разбавить напряжение и шелест воды за навесом. — Знамо дело где. Соскучилась, что ль? — Тьфу на тебя, — без энтузиазма, Юкио-сан прекрасно видела, что напарник напряжён. И напрягся он гораздо раньше её. Опыт, — там дождина такой. — Сейчас, — кивнул напарник и отодвинул навес, — Ума?.. Может, к нам, погреться… Конец фразы смыло ливнем. Как и ответ. Как и весь разговор. Значит, все на месте. Это уже неплохо… Полоса синевато-серого света высекла на досках острый угол. Юкио-сан поморщилась от ветра и холодных брызг. У девочки напротив шевельнулись губы. — Чего? — Юкио-сан не уверена, что действительно хотела знать. Малая повернула голову, и та укрепилась в своём нежелании. Ощущение насекомых под одеждой накатило шквалом холодных иголок. Захотелось содрать с себя кожу… Она уже видела такое лицо. У бессчётных травмированных. В отражении. — Скажите, Юкио-сан, сколько сейчас времени? — девочка, кажется, изучала что-то за или поверх собеседницы, полностью её игнорируя. Это начинало нервировать. — Около часа лошади. Ты… — Братец выходил в час лошади… — малая задрала голову к верхнему краю просвета. Ничего, кроме клочка нависшей над ними свинцовой мути там не было, — в снегопад… Шёпот слился с током воды. Юкио-сан поёжилась. Пространство под навесом резко ушло во тьму. Ханами-сан спрыгнул. — Стой! — крик смолк в перестуке капель, — тпру-у-у… Куромару… — край навеса хлопнул, ударяя борт. Телегу дёрнуло… куда-то. Предположительно — за лошадью.  — Тпру… Кому говорят! Дно накренилось. Недзуко прыгнула, перенося вес к другому борту. Юкио-сан подхватила. Выровняли кое-как. — Чёрт… — выдохнула Юкио-сан, — ну и что за мать-перем… — Юки! Гонедзу-сан! Вы там целы? — Ханами-сан откинул край навеса. — Мы «там…» — ворчливо бросила первая, потирая локоть, — у вас что? — Вылезайте… Треск сломанных досок. Недзуко подбросило. Она впечаталась в дно под скрип собственных костей. Мокрый навес рухнул на голову, дезориентируя. Снова в этой ловушке. Девочка дёрнула складки материи. Ещё раз. Ещё. Сипя от многослойной боли. Ткань душила, царапала лицо. Воздуха мало. Страшно. Вода теперь без проблем заливалась в разломанную телегу. Сыро. Мокрая одежда утяжеляла каждое движение. Руки трясло. Дрожь сообщалась всему телу, отдавая в зубы. Клац-клац-клац. Потом ушей достиг ещё один звук. Смех. Хи-хи-хи-хи-хи-хи. Будто клёкот грызуна. Понять его направление и дальность не представлялось возможным. Рёв воды. Шорох материи. Дикий пульс. Темнота. Холод. Сырость. Путы. Нутро сжалось. Недзуко не знала, дрожь это или она сама мелко подпрыгивала. На них открыли охоту. Резкое натяжение ткани. Доски скрипнули. Сзади кто-то был. Девочка прыгнула. Ещё раз. Вырываясь на свет серый. Ледяные потоки ошпарили её сквозь одежду. Недзуко не заметила. Недзуко бросила тело через голову, избегая атаки «ножниц». — Чёрт, это ты, малая, — знакомая писклявость царапнула слух, — чуть тебя не причесала… Короткостриженая женщина напротив говорила голосом Юкио-сан. Это и была Юкио-сан. Только без маски. И видеть это, наверное, почти так же странно — неестественно даже, — как если бы лицо показал сэнсэй. Юкио-сан морщилась, рвано глотая воздух. «Совершено непродуктивно…» — вспомнилось не к месту. Лицо заплыло кровью из рассечённого лба. Кровь мешалась с холодными струями, стекая по подбородку и шее. Юкио-сан сплюнула алый сгусток себе по ноги. Похоже, ей не так повезло с приземлением. Парные танто в мясистых пальцах дрожали. — Гонедзу-сан! Юки! Ханами-сан бежал к ним. Махнул через обломки, очень ловко — для своих-то габаритов — справляясь с заносами в чавкающей жиже. «Дзори конец,» — вспыхнуло в голове и исчезло. — Юки, оно на деревьях! Лезвия дёрнулись, стряхнув воду. Характерный блеск выдал в них клинки ничирин. — Оно на деревьях… — голос оборвался. Ханами-сан не добежал. Быстрая тень упала сверху. Снова хохот, максимально чуждый всему человеческому. Хи-хи. Хи-хи. Хи-хи-хи. Ханами-сан взрезал землю лопатками, пытаясь сбросить вёрткое существо. Получилось. Вес слишком мал для таких размеров. Может, потому что значительную часть составляли раздвижные перепонки. Или оно ещё не ело. Это был гигантский нобусума. Или нечто ужасающе похожее. И голодное. Хи-хи. Точно смех ребёнка. Но какой-то неправильный. Искажённый. Хи-хи. Хи-хи. Гуляло между стволов. Сверху, снизу, справа, слева. Повсюду. — Хи-хи-хи-хи-хи… — заливалось существо, носясь где-то в темноте над их головами. Хи-хи. Недзуко поняла, что ещё немного, и её точно вырвет. Хи-хи-хи… — Ишь, как стрекочет, — нервно улыбнулась Юкио-сан, — застолбило-то землицу! Тварь завизжала, широко расставив в пике' тощие телескопические ноги. Девочка заметила только, как ударил по воздуху гибкий хвост. — Ложись! — закрыв Недзуко, Юкио-сан рубанула в прыжке. Тварь упала в грязь. Подняла вытянутую человекообразную морду. На костлявом боку мотался полусрезанный шмат кожи. Кровь стекала густая и тёмная, как нефть. Недзуко подумалось, что вода и почва в том месте безнадёжно испорчены. Демон зашипел. — Молодняк… — просипела Юкио-сан, — кха… За раз не отрегенится! Демон атаковал с оглушающим визгом. В лужу шлёпнулся сырой бинт. Сверкнул металл. Культя прошла аккурат между челюстей. Хрясь. Именно так раскалывалась скорлупа у ореха. И звучал пробитый лезвием затылок. Костное крошево и остатки мозжечка с кровью смыло дождём. Ханами-сан расправился с креплениями. В тусклом свете блеснул обтянутый кожей обрубок. Демон захлюпал, ошалело вертя головой. Не выйдет. Не так просто. Клинок надёжно застрял в черепе, как и зубы твари — в основе наруча. Когти рвали плечи сквозь форму. Пытались. Ханами-сан в который уже раз благословил эту ткань, её создателей. И захрипел. Хвост всё сильнее стягивал живот и грудную клетку. Руки тряслись от напряжения. Тварь не слишком сильна. Но если ещё приблизится, то без труда переломит шею. — Ныряй! — пискнули сзади, и он нырнул. Знакомая тяжесть прогнула спину. Фьють — клинки увязли в мышцах, не разрубив позвонки. Как и всегда. Демон завизжал, оглушая. Недзуко видела всё. Слышала. И не могла шелохнуться. Какуши расправлялись с демоном. Не чисто. В меру своих сил, кооперируясь. Но это было ошеломляюще. Лучше было не мешать. «Не мешай». История повторялась. Девочка обняла себя за плечи, пробуя унять дрожь. Холодно не было. Да, это определённо был не холод. Хвост резко пропал с его торса. Ханами-сан даже подавился от такого. А потом Юки вскрикнула. «Оно её схватило. Оно схватило её». Кажется, женщина потеряла сознание, в хватке гибких мышечных колец. Демон дёрнулся назад, расслабляя когти. Мудро решив обойтись маленькой, но уже пойманной добычей. — А ну стоять, — рычал Ханами-сан, терзая четырьмя пальцами исцелившийся бок. Правой рукой — в локтевой захват. Перевес явно не в его пользу, — не уйдёшь. Не получишь. Не заберёшь. Не съешь. «Не снова… Только не снова…» Тварь тряхнула головой, ударяя наручем в грудину. Ханами-сан всхрипнул, пошатнувшись. Ещё удар. Ещё. И ещё. «Что мне сделать?» Глаза девочки замерли, становясь матовыми. Покалывания от чужеродной влаги больше не воспринимались, как что-то значимое. Недзуко должна вмешаться. «Его конечности одной длины и развиты в равной степени, как у четвероного. Он стоит, только потому что опирается на Ханами-сана. И… Хвост…» Недзуко посмотрела на дрожащие пальцы. На пояс и братов топор. Танджиро справился бы лучше. В любом своём… состоянии. Но его тут не было. Он ждал Недзуко в маленькой хижине у подножия Туманной горы. «А ещё Танджиро похоже отставлял правую ногу, когда делал прыжки…» Сжались кулаки, хрустнули костяшки. Недзуко побежала, накренив вперёд корпус. Нырок, подсечка. Быстро и безжалостно. Затем уклонение. «Иначе — поминай как звали…» Тело действовало само. Демон пошатнулся, описав хвостом дугу. Юкио-сан рухнула ничком в грязь. Недзуко поспешила перевернуть её и оттащить в сторону. Она была живой и относительно целой. И уже приходила в себя. Недзуко бросилась в бой. — Вниз, Ханами-сан! — прыжок через хвост, ещё, череда уклонений от него же. Девочка прогнулась в спине и резко выбросила ногу. Как-то сэнсэй сказал, что при разумном применении это — весомый аргумент против человека с преимуществом в росте. Против демона тоже неплохо. Особенно если бить по металлическому предмету в его рту. Хрусь. Тварь захлебнулась, оставив в наруче пару-тройку зубов. Теперь из затылка показался весь клинок. Голова откинулась назад с хлюпаньем. Пасть разинута ещё шире. От подбородка тянулись кровавые слюни. Видимо, перебили какую-то важную мышцу. Демон и Ханами-сан отшатнулись друг от друга. Первый тряхнул головой, неловко метя хвостом. Разбалансировка. Клинки выпали из его шеи. В следующую секунду демона замяло под широкую коренастую грудь. Ржание. Испуганная лошадь прошлась по телу, храпя и раздувая ноздри. Потом встала на дыбы и со всего маху обрушила копыта на человекообразную голову. Потом ещё. И ещё. Ещё. Ханами-сан поздно сообразил, что, наверное, стоило бы прикрыть девочке рядом глаза и уши. А та будто ничего не слышала и не видела. Конечно… Поздно. Он прижал её лицом к груди, девочка не сопротивлялась. — Ума, ты так… кха… его не убьёшь… — просипел Ханами-сан настороженно. — Я в курсе, — бросил всадник, продолжая науськивать лошадь. Давай, родимая, давай. Молодец, молодец, Куромару. Каждый раз отдавался влажным хрустом и хлюпаньем. Демон уже не визжал, нечем было. Или ему не больно? Череп разлетелся, как корки разбитой тыквы. Под копытами пузырилось и чавкало алое. Ошмётки мозгов трепетали, розоватые и живые. Зубы брызнули во все стороны с кровью — не соберёшь. В неспокойной мутной воде покачивалось глазное яблоко. Второе втрамбовали в грязь вместе с глазницей. — Ты как всегда вовремя, — хрипнула Юки, неспешно ковыляя к ним. К ней обратились две пары глаз. Напарник и девочка. Вторая через мгновение снова спрятала лицо в складках чужой формы. Сейчас это нужно. Стыдно и противно от самой себя будет потом. — А ты как всегда при смерти, — отзеркалил всадник, не отвлекаясь. — Тц… — Юки повернулась к напарнику, к девочке. Снова к напарнику — они синхронно покачали головами, — давай уже, пора с этим кончать, — женщина обтёрла лезвия о чистый участок штанины. Всадник неохотно придержал поводья. Лошадь отодвинулась. Ханами-сан сглотнул, прижимая девочку ближе. — Ты… кха-кхахх… не перерубишь шею. — Спасибо, кэп, я бы точно не вспомнила… — огрызнулась Юки устало. Потом примерилась. Сделала первый бесполезный удар. Лезвие прошло наискось, слегка царапнуло позвонки. — Боль… но… Юки встрепенулась, повторила удар. Вышло ещё кривее. Руки тряслись. — Боль… но… Больно… — каким-то дьяволом демон без рта и даже голосовых связок говорил. И это очень не походило на прошлый его голос. — Больно? — губы женщины свело спазмом, — мне тоже было больно. Моему напарнику. Этой девчонке. Всем тем, кого ты убил и сожрал. Было. Больно. Серия ударов. Каждый рванее предыдущего. Получилось немного пропилить кость. Раны затягивались очень медленно, но эти атаки всё равно бессмысленны. — Ма… ма… Юкио-сан остановилась. — Ммне больно, мама… Мама… Мамочка… Мамочка, где ты?.. Где ты, мамочка?.. Мамочка, прости. Прости меня, мамочка… Я не хотел… Я не хотел!.. — голос из самых глубин поломанной грудной клетки. Или он существовал только в голове. — Мамочка… Юкио-сан заметно побледнела. Сжав клинок, какой был подлиннее, взрезала кожу и мышцы. Острая кромка упёрлась в скелет. Женщина тихо копошилась в месиве на месте шеи. Нащупав лезвием впадину между позвонков, навалилась. — Клинок… кха… сломаешь… — Ханами-сан провёл рукой по плечам девочки, шагнул к напарнице. Недзуко видела, как шла медленная, но регенерация. Как тянулся к остаткам черепа не до конца вырванный глаз и как погружался в плоть зрительный нерв. Недзуко видела, как Юкио-сан сжала в руках обломок нижней челюсти, болтавшийся на шее, натянула… Как дёргался красный от крови и небывало длинный язык. Как поблёскивал неполный ряд зубов, идеально белых с любого ракурса. Потом Ханами-сан с нажимом дёрнул левой рукой. Хруст. Демон выл и звал маму. Голосом маленького ребёнка. Своим настоящим?.. Это продолжалось, пока не истлел последним единственный уцелевший глаз. — Кончено… — Юкио-сан чуть привстала на негнущихся ногах и хлопнулась обратно в лужу, — щас блевану… Её согнуло пополам там же, где она села. Напарник придержал за плечи. Извозчик Ума стоял в сторонке с непроницаемой миной, сжимая гриву Куромару чуть сильнее, чем обычно. Как и Недзуко. Только у неё из поддержки был один топор. Ливень уже стих, но этого никто не замечал.

***

Четыре человека и одно копытное вернулись к повозке. Ума-сан что-то сказал. Наверняка, ядрёное, — маленькие глазки Юкио-сан округлились до явно непредназначенных для этого размеров и форм. Недзуко точно не разобрала, бросившись к обломкам. Где? Где же? Котомка. Где она? Чёрное хаори бабушки. Старенькое розовое кимоно, в котором Недзуко выросла и которое росло вместе с ней. Подаренная сэнсэем книга. Все дорогие ей, памятные вещи… …вымокли в грязной воде. Холодная грязь отваливалась от котомки комьями — та приняла основной удар. Девочка накренилась, выплеснула муть. На серо-бурой поверхности вместе с щепками закачались три цветные ленты. Пришлось ловить их руками. Вышло не сразу, её судороги ещё больше взбаламутили воду в луже. Открывать котомку было больно. Оценивать урон было страшно. Всё отсырело насквозь… Снова… Снова достали её маленький мирок… Недзуко осторожно подцепила вымокший справочник, боясь, что он вот-вот рассыплется в её пальцах. Впервые за долгое время так сильно хотелось расплакаться… Одежду-то можно попробовать выстирать, а с книгой… — …наверняка в курсе, что делать. Там, куда мы едем. В растворах всяких они знают толк. Девочка обернулась к хмурому мужчине. Ума-сан, кажется. Тот вздохнул. — Хочешь погладить Куромару? За их спинами заржали. — Хочу.

***

Урон от нападения не ограничился промокшими вещами и одеждой личного состава. Несколько треснувших рёбер у Ханами-сана и, возможно, у Юкио-сан. Лёгкое сотрясение и опустевший против воли желудок у последней. Что-то с грудиной, заставлявшее его кашлять, у первого. Ссадины, царапины и гематомы, которые никто даже не брался считать. Недзуко только недавно заметила, как ныла нога в месте удара. Ушиб или растяжение связок. Ходить можно. Это было не так серьёзно, чтобы кому-то говорить. По итогам самым целым оказался Ума-сан. Зато хмурился он за троих людей и одну лошадь. Недзуко справлялась сама… Убитую часть транспорта кое-как чинили собственными подточенными силами. У двух с половиной человек получалось что-то вроде носилок на колёсах. Юкио-сан выкрутилась. Ханами-сана отстранили. Его регулярный кашель встревожил даже хмурого Уму-сана. «Жить буду. Не в первой, » — отмахивался какуши. Юкио-сан заняла его, чем полегче да попродолжительнее, «чтобы не гудел». Ханами-сан уже довольно долго сворачивал чудом уцелевший навес, приговаривая, что «это вещица всех их ещё переживёт». Печально и слишком вероятно, учитывая обстоятельства. Так, наверное, подумали все четверо. Тишина постепенно, сперва неохотно заполнялась разговорами. Односложными, потом всё длиннее. Недзуко погладила Куромару к большому ужасу Юкио-сан, добродушной ухмылке Ханами-сана и мстительной — Умы-сана. Женщина проворчала, что все сговорились против неё. Напарник подметил, что лошадь непременно участвовала в сговоре. — Непременно, — более чем серьёзно подтвердил Ума-сан. Очень неспешно и потихоньку в компанию возвращались шутки. — Эй, малая! — Гонедзу… сан! Девочка повернула голову. Юкио-сан сложилась в поклоне, держась за бока. Ханами-сан упёрся подбородком в бинтованную грудь. Он тоже был без маски. Девочка смутилась. Она… Она ведь… — Выиграла… кха-а… время? — подсказал Ханами-сан, слабо улыбнувшись. — С ноги врезала демону прямо по морде? — Спасибо тебе… — прозвучало в один голос. — На Нами не смотри, — прибавила Юкио-сан, поразмыслив, — поклоны — это в принципе не к нему. Здоровенный же бегемот. Ей слабо отсалютовали. — Не за что, дорогой напарник. — Э-э, брехло! Я один, что ли, пахать должен? — сердитый голос не убавил градус настроения. Не собирался даже. — А что? Аутентичненько… Ханами-сан тихонько крякнул. Кожа нагрелась. Ниточки тепла потянулись дальше, разъедая внутренний холод. Недзуко так и не поняла, выглянувшее солнце тому виной или… Она смотрела на троих людей и видела их по-другому. Ярче. Резче. Некоторые их недооценивают, но они об этом явно не слышали. Не слушали… И тогда в мозгу полыхнуло невероятно отчётливо. Если ничего не выйдет… Недзуко почла бы за честь работать с ними, быть в их рядах. Пусть это не то, что она рассчитывала… — Ой, ой. Вот так номер. Фотоаппарат мне. Или художника. Срочно. Это нужно запечатлеть для потомков. — Юки… Недзуко склонилась в ответ, глубоко и уважительно. — Спасибо вам… за всё, — голос запнулся где-то посередине, но даже тогда девочка не перестала улыбаться.

***

Путь до Дома Глицинии прошёл для Недзуко в покое и помощи с чужими травмами. Свои она — и вполне успешно — скрывала. Связывать девочку не стали, наказав, тем не менее, не расслабляться. Пункт назначения сдвинулся на целое завтра. Новый день начался стандартно: с кошмара в предрассветный час. Долго ещё потом «хи-хи» и «мамочка» звенели в черепной коробке, заставляя Недзуко озираться… Поблагодарив за гостеприимство хозяев, она вышла на энгаву. Легонько, почти невесомо кольнулось дежавю. Камадо сморгнула непрошенную мысль, вдыхая полной грудью напитанный глицинией воздух. К нему вполне можно было привыкнуть. — Бывай, малая, — хмыкнула Юкио-сан, — свидимся как-нибудь. Ханами-сан кивнул, щурясь наполовину добродушно, на другую — болезненно. Говорить ему было нежелательно, как и двигаться. Второе он успешно проигнорировал, улизнув с футона, пока никто не смотрел. Юки — такой же упрямый беглец — не в счёт. Недзуко подумала, что совершенно не против превратить это «как-нибудь» в «как можно скорее». — Ты только знаешь… — женщина покосилась на напарника, потом поманила её пальцем, сделав серьёзное лицо. Девочка опасливо придвинула ухо, — ты с ногами поосторожней, малая, а то замуж взять побояться… Малая отпрянула. Глазищи огромные, на худеньком личике проступили оттенки пресловутой калины. Юкио-сан захохотала, держась за бока. Ханами-сан покачал головой. Что-что, а слух у него отменнейший. — И: ничего не было, — мурлыкнула женщина, указав на лицо, — молчишь до конца дней. Мир тесен, края глухи, а мы знаем, как тебя зовут… Недзуко улыбнулась. — Выздоравливайте, Юкио-сан, Ханами-сан. Увидимся. — Ага. — Гладкой… кххх… дороги. Гонедзу-сан. Пара дней на новенькой повозке, с посвежевшими Умой-саном и Куромару миновали в знакомой глухой и пресной темноте. Когда глаза снова пришли в фокус, девочка наткнулась на здание. Двухэтажное. С собственным двором, садом, цветником. И огромным количеством пристроек. По периметру разрослись глицинии и сновали многочисленные бабочки всех габаритов и расцветок. Недаром это место звалось поместьем. Недаром во всём этом замешаны бабочки. Успела подумать Недзуко, и её потащили… куда-то. Здесь пахло, как в лазарете, лавке аптекаря и Домах Глицинии одновременно. Девочка не бывала в первых двух, но отчего-то не сомневалась, что именно так там и пахло. Воспоминания о третьих даже спустя долгое время, Недзуко не сомневалась, будут отдавать приторным глициниевым душком. Что-то спросили, Недзуко что-то ответила. Её отругали за халатное отношение к здоровью и перевязали ногу, пригрозив на будущее. Похоже, врала она не слишком-то умело… Осмотрели на наличие других травм. Синяки, ссадины, сбитые колени — по мелочи. Перешли к рукам. Верно… За время пути это увечье ушло на дальний план. В какой-то момент девочка почти — почти — готова была забыть. Но здесь она для других целей. Здоровые руки нужны всем. И мечникам. И какуши. Верно. Камадо поинтересовалась, можно ли как-то отреставрировать книгу. Девочка старше её года на два-три прищурилась. Но справочник взяла. «Личными вещами пациентов занимается персонал, » — сообщила Канзаки Аой, тряхнув парными хвостиками. Шух — блеснули крылья двух синих канзаши. Опять бабочки. Недзуко стало ещё неуютнее. Ощущение неуместности её присутствия в этом богатом и роскошном доме в который раз кольнуло девочку. Она встряхнулась. Пора было с этим заканчивать. В следующие несколько дней началась реабилитация. Недзуко привыкала к местным распорядкам. Местные распорядки привыкали к ней. Получалось не очень. Тренировки запретили под страхом расправы — Канзаки Аой лютовала по-страшному. Хозяйством здесь, очевидно, тоже «занимался персонал». Свободного времени стало слишком много, Недзуко не знала, куда его девать. Как и не знала, куда девать себя. Иногда она целые часы после очередного отвратительного пробуждения считала вдохи. Потом удары сердца. Потом снова вдохи. Когда сбивалась… Правда, и это не длилось долго — прознала Канзаки Аой. Она, похоже, была в поместье за главного, пока хозяйка отсутствовала по понятным причинам. Недзуко обеспечили первоклассным средством — и восьмичасовым сном без сновидений, по совместительству. Она уже подрастеряла форму. Теперь стоило беспокоиться и за сбивающийся режим. Кое-как не провалиться в хандру помогала постоянная концентрация. Дыхание — это всё, что ей пока можно было в этом сплошном «нельзя». Почти сплошном. Никто не запрещал Недзуко слушать и наблюдать. А это она всегда хорошо умела. Проводя в чужом доме день за днём, Камадо невольно наблюдала за его обитателями. Были здесь три девочки — сперва Недзуко приняла их за сестёр-тройняшек. Таскались за каждым, кто не против. Да если и против. Эти трое всегда оказывались где-то поблизости, когда Недзуко пробовала размяться или ещё как-то нарушить режим. А потом появлялась Аой… Пару раз Камадо замечала девочку с катаной. Тихая и молчаливая, она перемещалась по поместью как тень. «Канао-чан, сестрёнка,» — сказала Аой и Недзуко кивнула, видя, что на сестёр те совсем не похожи. Она как-то заметила в волосах Канао канзаши знакомой формы. Почти как у Аой и троицы. Широкие крылья с прожилками. Бабочки. Кажется, в последние дни в её жизни стало слишком много этого насекомого. Аой чересчур энергична местами. Девочки — все трое — чересчур похожи на Ханако. Ещё одна самоустранилась. Как и Недзуко, которая всё больше времени проводила на прочной крыше второго этажа. Там её обычно не трогали. Намеренно? Не находили? Не могли достать? Или ждали, пока сама спустится? Недзуко не торопилась. С крыши хорошо видно. Дымчатую кромку леса вдали. Шумливую суету троицы. Хлопочущую Аой. Как та тренировалась, используя слишком похожий на сэнсэя стиль. Как тренировалась Канао. Как не сможет Недзуко… Пока? Никогда? Она не знала и… …какой же всё-таки странно механической казалась вся жизнь внизу. «…в поместье бабочки не так давно поменялся хозяин…» Похоже, и здесь побывало горе. Безбрежное, бездонное горе. Догорал вечер. Отросшие пряди шевелило ветром, какой бывал поздней осенью. Недзуко подумала, что надо бы подстричься — возможно, короче. Гораздо короче. Волосы мешались в движении. Под маской, наверное, тоже? Поэтому у Юкио-сан такая… Подобные мысли посещали её не впервые. Звяк. Металлический отблеск полыхнул в сумерках. Лезвие описало ровный полукруг. Росчерк. Разворот. Укол. Нырок. Скольжение. Череда атак. Раз… два… три… четыре… девять. Стремительно, сильно, изящно. И абсолютно смертельно — Недзуко не сомневалась. У Аой так не выходило. Видно, что она медлила в атаке и не совсем уверенно держалась с катаной. Будто боялась порезов. Недзуко тоже. Но это было далеко не самое страшное в её жизни. Канао же, похоже, ничего не боялась? Лязг отдался эхом в ушах. Такой удар и Луне голову снесёт… Девочка наблюдала, забывая моргать. Фигурка Канао поплыла, размылась… Однажды Недзуко избавится от зависти. Однажды… Но, видимо, не сегодня. — Добренького вечера. Я присяду? Когда… Недзуко повернула голову так быстро, что хрустнула шея. Чуть поморщилась. И медленно кивнула. Молоденькая женщина — девушка — опустилась рядом. — Поддерживаешь постоянную концентрацию? Впечатляет, — выдохнула она, болтая ногами. — Не думала, что сюда кто-то ещё ходит… Но дышится здесь хорошо, правда? — А… — в мозгу вспыхнула догадка. — Кочо Шинобу, рада знакомству. Она протянула руку, не переставая улыбаться. И что-то было сильно не так. С улыбкой. С самой девушкой. Девочка незаметно принюхалась. Ответила на рукопожатие. — Большое спасибо, Кочо-сама, за вашу доброту и гостеприимство. Та хихикнула, прикрываясь рукой. Заулыбалась ещё шире. — Вижу, ты уже имела удовольствие познакомиться с нашими какуши. Хорошо, очень хорошо. Правильно, — мурлыкнула Кочо-сама, шевельнув ступнёй, — но здесь можно не таиться, Недзуко-чан. Я уже знаю о тебе от Аой-чан. К тому же, все в окрестных землях — в моём доме, тем более, — под моей защитой и покровительством. Или что я за хозяйка? — в очередной улыбке мелькнули зубы. Недзуко читала в одной из книг сэнсэя, как живьём потрошили лягушек. Сейчас она ощущала себя одной из них. Под скальпелем зубастых улыбок и острых глаз. — Простите, Кочо-сама. — Ой, что ты, я не сержусь… «Вы, очевидно, в ярости…» — Недзуко нервно выдохнула. — …только не называй меня Кочо-сама, пожалуйста. Больно официально. Да и я не настолько стара. Мы почти ровесники. — Тогда… Кочо-сан? — та прищурилась. Нет. — Ш… Шинобу-сама? — вновь показались зубы. — Шинобу-сан?.. — Терпимо, — названная хлопнула в ладоши и облокотилась о крышу. Помолчали. Уже ночной мягкий свет ложился на них лёгким ореолом. На светлом фоне хорошо выделялись прожилки и чёрный с белыми пятнами край хаори. Узорные крылья. Недзуко украдкой оглянулась — проверить наличие канзаши. Да, всё верно. Ещё одна бабочка. Хрясь. Канао продолжала шинковать воздух, не замечая ничего вокруг. Недзуко бы не замечала. — Что ты будешь делать, Недзуко-чан? — Возможно, поступлю на службу как какуши, — рискнула девочка. Слова странно ощущались на языке. Это не тупик, а запасной путь. И вполне «возможная» перспектива. Она как-то поняла, что под «что ты будешь делать» подразумевалось «дальше, когда выздоровеешь». Недзуко была реалистом. Иногда она ненавидела это. — «Возможно…» — Шинобу-сан мягко оскалилась. — Ты для чего столько тренировалась? Резко. Недзуко даже вздрогнула. — Чтобы быть какуши? — носик Шинобу-сан чуть дёрнулся, но она тут же улыбнулась, — позволишь? — потянулась к ладоням девочки. Та позволила. — Посмотри, какие потрясающие мозоли. Такая наработанная твёрдость, пластика… Да, есть тремор, но это поправимо. Он ведь уже проходит, верно? Верно. Недзуко замечала улучшения. Мизерные, но всё же. «По капле и море…» — говаривал сэнсэй. А с тех пор, как сна прибавилось на три добрых часа и убавилось на все кошмары, полегчало ей очень даже значительно. — Это руки мечника, а не какуши, — заключила Шинобу-сан, дергая ногой. У неё как-то получилось совместить улыбку с абсолютной серьёзностью. — Вы используете яд. Шинобу-сан кивнула, улыбаясь так широко, как никогда ещё за этот разговор. Умная девочка. — И потрясающе острую рапиру. Это моё «жало», если угодно. Девочка замерла, не моргая. Шинобу почти видела, как покрывались морозной коркой радужки Недзуко-чан. Пускай подумает. Она довольно долго наблюдала за гостьей… То же место, та же драма. Проклятое дежавю… Шинобу ведь когда-то точно также сидела здесь, следя в бессильной зависти за безупречными катами цветочного дыхания. — Упс… — дзори стукнулась о землю с глухим шлепком. Недзуко моргнула. — Пойду я, пожалуй, — Шинобу-сан забавно привстала на одной ноге, — да и Канао-чан давно пора бы сделать перерыв. Ухитряется же ещё на тренировках бывать… Хм, — Шинобу-сан усмехнулась, и это была первая искренняя улыбка, которую Недзуко видела. — Впрочем, монетка — это аргумент… — Чтобы отомстить. — А? — улыбчивая мина на миг сменилась озадаченной. Вот как. — Я тренировалась, чтобы отомстить демону, убившему мою семью, — «и спасти брата». Голос девочки звенел, вздрагивая от напряжения, как натянутая тетива. Именно так звучала первоклассная сталь. — Вот как… — темноту вспорол улыбчивый оскал, — это… достойная… причина, — Шинобу-сан снова протянула руку. Перевязанную. Девочка только сейчас заметила. И, поколебавшись, пожала. — Ночи доброй, Недзуко-чан, — отсалютовала Шинобу-сан, продолжая улыбаться… — Доброй… …и прыгнула с крыши. Недзуко припала к краю. Ужас. Хаори вздулось на ветру, как парус. Нет — как крылья. Перламутровые крылья с чёрными прожилками и кантом. Облегчение. Шинобу-сан мягко опустилась на носочек. Всё также в одной дзори. Прыгнула, скользнув во вторую прямо на лету. Развернулась, демонстрируя неизменную улыбку, помахала… И была такова. Восхищение. Недоумение. Удивление. Список можно было продолжить. Госпожа Кочо Шинобу определённо умела подать себя публике. И поставить вопрос ребром. Чёрная маска… Ядовитая рапира… У жизни определённо самое отвратительное чувство юмора из возможных…