Двое

СПОЙЛЕР К ГЛАВЕ:

***

— Первым делом ищи водоёмы, обезвоживание облегчит демонам задачу. — Да, знаю, Суми-чан. — Еда. О еде тоже надо побеспокоиться. С собой припасов не положено. — Я учту это, Киё-чан. — Пожалуйста, будь осторожнее с глициниями. — И это тоже, Нахо-чан… Раньше Недзуко думала, что трое младших братьев — самая шумная комбинация из возможных. Теперь она знакома с малышками Поместья. Тоже тремя, кстати. — Береги себя, Недзуко-сама! — пропищали они в один голос. Девочка было согнула колени, ровняясь ростом на троицу. Остановилась. — Непременно. Спасибо, девочки. Мягкая улыбка прикрыла её смятение. То шевельнулось лишь на мгновение, но всё же… Жесты старшей сестры ещё проскальзывали у Недзуко временами. Шинобу с интересом наблюдала за воспитанницами. Подавать голос ей было не к спеху. — Тебе тоже спасибо… — стоявшая чуть поодаль и бледная, как тень, девушка вздрогнула. И побледнела ещё на пару тонов, — за твою помощь и заботу, Аой-сан. Полтора года, а их знакомство так и не продвинулось дальше рабочего. Это было взаимно. — Й… я-а… — губы запрыгали, большие глаза раскрылись ещё шире. Ветер хлопнул её подолом — Канзаки Аой быстро скрылась за углом. Недзуко смутилась. Лицо хозяйки Поместья разрезала улыбка — Шинобу в игре. — Не принимай на свой счёт, Недзуко-чан. Аой-чан просто подумала, что ты хочешь попрощаться. Троица дружно закивала. Камадо смутилась ещё больше. Аой-чан ненавидела прощания. С не столь давних пор. Впрочем, Недзуко ненавидела их тоже. Ведь так бывало, что возвращаться было некому. Ведь так бывало, что возвращаться было не к кому. Может, поэтому Недзуко предпочла оставить брату письмо. Сэнсэй его передаст, если она… Она вернётся. Потому что уходила ненадолго. Потому что обещала, а обещания в их семье принято выполнять. Потому что, чёрт возьми, не попрощалась. Не смогла. И теперь точно так же не могла облажаться. — Ты сделала всё, что хотела, Недзуко-чан? — на ласковый мурлыкающий голос Шинобу обернулось четыре пары глаз. Хоть Недзуко-чан принадлежала только одна. — Другого шанса у тебя может и не быть. — Почти. Зубастая улыбка делила надвое её красивое лицо. Шинобу прищурилась. Недзуко выдержала этот взгляд спокойно — у неё было полтора года практики. — Тогда тебе стоит… Шух. Чёрное хаори легло поверх перламутрового. Уголь на крыльях бабочки. Суми, Киё и Нахо дружно ахнули. Шинобу-сама никому не позволяла подобное. Исключением была разве что покойная Канаэ-сама. Да и вряд ли бы сам кто отважился. — Спасибо. Спасибо вам за всё, — Недзуко отстранилась. Наверное, так и выглядел человек, которому нечего терять. Или рискнувший всем, что осталось. — Не смей умирать. — Так точно. Они улыбнулись друг другу, и их улыбки были дьявольски похожи. Не только ей с Аой ненавистны прощания. Так, наверное, думалось Недзуко, пока она оглядываясь на четырёх обитательниц Поместья и искала глазами ещё троих.

***

Отбор начинался на закате следующего дня. До места плюс-минус одни световые сутки. Стоило учесть возможные погрешности. Незнакомая дорога и… другие неприятности, которые могли случиться в кишащих людоедами землях. Недзуко потёрла веки, приноравливаясь к недосыпу. Обычное дело. Подъём, как и всегда, был до рассвета. С первыми лучами — проводы. И в путь. Рано или поздно Отбор настиг бы её, и Недзуко подумала, что «рано» нравилось ей больше, чем «поздно». Хоть лучше было б «никогда». А ещё лучше — не думать о том, что «лучше». Камадо дёрнула головой, стряхивая ненужные сейчас мысли, прищурилась. Утро ткнулось ей в лицо, ластясь, как кошка — боком, боком. Цветом, нарастающим жаром, запахом, свежестью. Новым восходом… По обеим сторонам волновалось поле. Недзуко дышала на счёт, бередя шагом пыль и камни ещё одной дороги. Долговязая тень ползла навстречу, но Недзуко её не замечала. Не сразу — услышать довелось вперёд. — Ита’к, вы ухо’дите. Недзуко не удивилась, встретив его так далеко от Поместья в такой час. Уже нет. Он страдал от того же недуга — хронической бессонницы. Он получил разрешение Шинобу-сан в первый день, и с тех пор каждое утро и каждый вечер, не пропустив ещё ни одного, исчезал на какое-то время в поле. Недзуко знала, что от Поместья по окрестностям тянулась цепь цветущих деревьев — относительно безопасно было даже в бессолнечные часы. Недзуко знала, что мир окрашивало золотом и кровью, когда господин доктор подолгу вглядывался в горизонт. Рассветы и закаты везде одни — говаривал он порой. — Ухожу. — И отговори’ть ва’с у меня не полу’чится. — Не получится, — отрезала Камадо на грани вежливости. Ей и так хватало того, что подтачивало её решимость. Мгновенной укол вины подсказал, что это всё ещё очень слабое оправдание, — но вы всё равно попытаетесь? — добавила она тише. — И не поду’маю. Недзуко моргнула. Собеседник воспринял это как вопрос. — Нет заня’тия неблагода’рней и бессмы’сленней, че’м лече’ние пацие’нта, кото’рый э’того лече’ния не жела’ет, — Недзуко не понравился ни тон, ни сами слова, ни то, как доктор покачал головой в конце. — И я бы, коне’чно, не стал ва’с жале’ть, е’сли вы об э’том ду’маете. А вы определё’нно ду’маете, су’дя по тому, как сведены сейча’с ва’ши бро’ви. Одна из названных частей медленно приподнялась. — И пока вы размышля’ете на’д э’тим, я воспо’льзуюсь па’узой, что’бы пожела’ть ва’м скоре’йшего возвраще’ния. Ни пуха, Недзуко. Вторая бровь присоединилась к первой. Недзуко снова моргнула. Следующую секунду можно было слышать копошение муравьёв в полевой траве. Мужчина слабо улыбнулся. — Ну’жно сказа’ть «к чёрту». — Кущороту. — К. Чёрту. — К тщорту. — Сойдё’т. Недзуко улыбнулась в ответ. Что-то подсказывало ей, что она будет скучать по этому причудливому языку. Камадо проследила скользящий от края горизонта диск, её улыбка исчезла. Возможно, это последний раз, когда она его слышала. Потом ей на плечо опустилась широкая ладонь, провела с неожиданной мягкостью. Странное выражение встретило Недзуко в странных блекло-голубых глазах собеседника. Казалось, постоянные тоска и страх выпили из них почти весь цвет. Тоски было больше, она казалась совсем свежей. — Я раньше не зашивал детей. Не так, — признался доктор, ещё держась за чужое хаори. «Не хотел бы начать» — повисло в воздухе невысказанным. И не нужно было уточнять, что значило это «так». — Вам не придётся. Недзуко возвратится невредимой. Раны латали другие прямо на местах. Если после демонов ещё оставлялось то, что можно было сшить.

***

Путь не сохранился в её памяти. Недзуко помнила только то, что он был пугающе долгим. И пролетел будто за миг. Ближайший обрывок — она устраивалась на ночлег в доме у подножия. Фудзикасане дыбила в небо свой тёмный хребет. Вороньё резало крыльями сумрак, сбиваясь в тучу. Было странно видеть их в такую позднь. А ещё было душно. Запах глицинии мешался с тошнотой. Сознание барахталось, полупридушенное, вероятно, следующие несколько часов. Снова провал. Ещё один обрывок — взгляд скользнул поверх крон. Их здесь было в изобилии — целое море и так легко утонуть… Недзуко моргнула, обнаружив, что уже какое-то время неподвижно смотрела на гору и… чёрных птиц в небе. Снова они. Снова слишком поздно… На Туманной горе воронов не водилось, хоть там простор и свежесть, а воздух по утрам можно пить, как воду. Фудзикасане заросла глицинией почти наполовину, так что голым оставался острый верх. И… этого было достаточно. Десятки демонов загнали в тупик без выхода и входа. Загнанными чувствовали себя и десятки прибывших людей. Все ждали, чтобы поиграть в охотников и дичь. Толчок. Высокая мальчишеская фигура бесцеремонно прокладывала себе маршрут сквозь людей, то тут, то там зарабатывая сердитые окрики. Недзуко качнулась, рефлекторно перераспределяя вес. Пальцы накрыли плечо в месте ушиба. Взгляд Недзуко сместился левее, к небу. — Вот и вечер… — выдохнула она. Осталось дождаться заката. Камадо свернула, продираясь сквозь разгорячённую гомонящую толпу к свободному участку, получая болезненные тычки, а иногда — раздавая. Так много людей. Недзуко сбилась на втором десятке, когда ещё пыталась считать. Сюда будто заявилось пол соседней деревни, и вторая была на подходе. Людей слишком много. Многоголосый вихрь бил в голову, не усваиваясь. Душно. Дурно. И всего одна мысль стекает по внутренней стороне черепа: прочь. Прочь от людей. Недзуко бросила тело в просвет меж чьих-то спин, прижалась к стволу. И вздохнула. Рядом вздохнули в ответ. Две девочки долго смотрели друг на друга, не нарушая тишины. Две бабочки поблёскивали в их волосах одним блеском. — Канао-сан… Сбежала. Вне всякого сомнения. Шинобу-сан не хотела отпускать её, когда Недзуко проверяла. Канао не собиралась уходить, это Недзуко проверила тоже. Так было позавчера в Поместье бабочки. А сегодня Канао была у подножия Фудзикасане, впервые нарушив прямой приказ. Недзуко откинулась на ствол под весом смешанных чувств. Облегчение и раздражение. Удовлетворение и досада. Приветливость и холодность. И зависть. Зависть была между ними с самого начала. С первого взгляда, который бросила Недзуко во двор Поместья. С первой тренировки Канао, которую она увидела. И с теми, что были после… Пока одна летела вперёд на крыльях фехтовального гения, другая плелась следом, чувствуя каждый шаг. Так уж устроено: кто-то летал, кто-то ходил, и каждая была хороша в своём. Только это не значило, что идущему никогда не хотелось взлететь. Что Недзуко не узнала бы эту узкую спину из тысяч… Она поёжилась от собственных мыслей. И от молчаливого присутствия рядом. Вопрос в том, от чего больше? — Кажется, эти птицы наблюдают за нами, — неплохо, вполне безобидно даже, а две крылатые тени и правда исчезли где-то в ветвях. Никакого ответа, что ожидаемо: Канао была не из разговорчивых. Это взаимно, но сейчас Недзуко нужно другое. — Я предлагаю альянс. Чужие глаза взметнулись к ней и тут же опустились. Недзуко успела подумать, что они просто огромные и что Канао впервые за весь разговор посмотрела на неё. Вспомнилось, почему она никогда не искала этого взгляда. Вытаращенные глаза, отражавшие собеседника, как два зеркала. Будто смотришь на что-то неживое, а оно смотрит в ответ. Кожа немедленно зачесалась. «Многообещающе, » — мрачно подумала Недзуко. — Мы умеем работать в команде и знаем слабые места друг друга. Объединившись мы будем менее уязвимы, чем по отдельности. Что думаешь об этом, Канао-сан? — добавила она тихо, но взгляда не отвела. Язык фактов придавал уверенности. Только зуд стал сильнее. Канао медленно моргнула. И сунула руку за пояс. Секунда — в сумерках блеснуло что-то круглое. — Подожди! — Недзуко схватила чужой рукав, — пожалуйста, постой. Ты просто… просто скажи, ладно? Канао моргнула ещё раз, таращась на собеседницу в совершенной растерянности. Та готова была поклясться: это первая эмоция, которую она видела. — Ты хотела подбросить её, чтобы решить разговаривать со мной или нет? Тишина никогда ещё не была настолько утвердительной. — «Монетка — это аргумент…» — кисло хмыкнула Недзуко, припоминая. А потом улыбнулась — кажется, она придумала, — но не значит ли это, что у тебя есть ответ на моё предложение, Канао-сан? Та нахмурилась. Посмотрела на монетку в своих пальцах, на руку, сжимавшую её рукав, будто примеряла друг к другу две части головоломки. Недзуко нахмурилась следом. В тишине, повисшей между ними, легко заметить, как затихли все у подножия. Канао и Недзуко синхронно повернули головы. Пёстрая людская масса обратилась в слух. Те девочки появились будто из ниоткуда и затянули что-то, похожее на ритуальную речь. В похожих богатых кимоно, с похожей интонацией они договаривали друг за другом, словно в какой-то игре. Неестественный свет от пары тётинов делал пугающими их похожие детские лица. — Если выживете здесь в течение семи дней… — мурлыкнула одна. — …то пройдёте испытание, — улыбнулась другая. Условие повисло в воздухе, удушливое, как запах глициний с горы. «Что я вообще здесь забыла…» — вспыхнуло одиноко и панически, чтобы сгинуть в следующий миг. Недзуко вытянула руку, не тратя больше слов. Переговоры были окончены. Канао выдохнула и медленно потянулась в ответ. Да начнётся Последний отбор.

***

Это место вело свою игру. А к каждой игре полагались правила. Следуй им — может, выиграешь время. Следуй им — и, может, продержишься до конца. Правило один: союзники необходимы. Правило два: пить только очищенную воду. Правило три: не спать в одиночку и всем одновременно. Правило четыре: ослабить бдительность днём — большая ошибка. Правило пять: не оставаться на одном месте. Правило шесть: вороны знают, где смерть. Правило семь: по возможности избегать сражений. Правило восемь: не быть героем. Правило девять: есть только знакомую еду. Правило десять: держаться группой днём и разделяться в ночи. Правило одиннадцать: глициния — не друг. Правило двенадцать: держать своё при себе. Правило тринадцать: каждый сам за себя. Правило ещё одно: усвоить правила прежде, чем умрёшь. Недзуко и Канао преуспели. Не сразу и урывками, учась на чужих ошибках — те обходились дешевле. Здесь все учились на чужих ошибках и платили за свои. Обычно жизнью. Девочки знали достоверно, что способов умереть гораздо больше, чем выжить. А усвоить что-то оставшись в живых — верный показатель успеха.

***

Вших. Голова стукнулась о землю, кувыркнулась дальше, пачкая траву. — Вы… не знаете, как превратить демона в человека? — шепнула Недзуко, пригибаясь. Там, в траве ещё скалил зубы перекошенный зверством рот. В змеиных глазах — голод и только голод. Бесполезно. Демон ничего не слышал, пока не истлел без остатка, как последний уголёк потушенного костра. Услышала Канао, но смолчала, как и всегда. Жаль только, её взгляд тоже мог говорить. — Шинобу-сан интересовалась… — бросила Недзуко, и знакомая горечь не заставила себя ждать. «…среди прочего». Снова её неудача — демон не шёл на контакт. Снова их успех — тварь сгорела, рассечённая рукой Канао. Такая была схема: Недзуко заманивала, маленькая и вёрткая, как ласка, чтобы Канао могла камнем упасть с дерева в нужный момент. И тогда творилось страшное, девичье тело извивалось лентой, клинок из любого положения находил свою цель. Одним ударом — потому что Канао не мазала, феноминальное зрение или блестящая координация тому причиной. Они решили полагаться в основном на грубую силу — в начале, пока она ещё была. Недзуко предложила, а Канао промолчала в ответ. Запас яда истончался быстрее режущей кромки. Благо, темнота опередила обоих. Недзуко с Канао распылили ещё семерых, когда ночь наконец миновала. Она обошлась без людских криков. Первые из них прозвучали немногим позднее… Это было физически больно, но выбор сделан ещё там, у узкого подъёма в гору. Старенькое хаори — единственная в округе шерстяная вещь. Да простит её бабушка… Недзуко сердито скрутила нити — три вместе — и отложила к уже готовой. По одной на каждого. Вялый взгляд задержался на рытвине в береге ручья. Полянка была открытой, и утреннее солнце беспрепятственно прыгало по мутной влаге, просочившейся сквозь грунт. Камадо чувствовала его остатки у себя под ногтями, как и ломоту в пальцах. Лёгкие горели от объёмов кислорода, которые перегнали за ночь. Рядом треснуло. Костёр шипел и плевался, пока Канао ворочала камни, зарытые в углях. Ещё немного, и у них будет более-менее порядочный фильтр. Печёночный сосальщик. Лямблиоз. Сальмонеллёз. Дизентерия. Брюшной тиф. Гепатит А и Е. Холера. Полиомиелит. Были и другие. Много ещё разных слов, которым научила Шинобу-сан. Слов, которые могли убивать и убивали. Шурх-шух-шх-хх… Ворон на ветке тряхнул крыльями, щетинясь. Было в этом действии какое-то нетерпение. Другой клёкотнул с соседней ветки. Неодобрительно так. После оба вывернули боком клиновидные головы, глядя точно на людей внизу. Возможно, сказывался недосып. Или паранойя начиналась. Или птицы действительно наблюдали за ними… — Ложись первой, я постерегу, — предложила Недзуко, наблюдая пернатых краем глаза, — поменяемся часа через три. Потому что её напарница, очевидно, устала сильней. Потому что обеим нужны силы на ночной переход и оборону. Что-то подсказывало — с заходом солнца твари сбегутся к кострищу. Если уже этого не сделали. В лесу позже светлело и темнело раньше. В лесу всегда были тени. Возможно, только солнце не давало кольцу сжаться… Ослабить бдительность днём — большая ошибка. Это пронеслось по склонам со скоростью селя. Недзуко вздрогнула, мгновенно оказываясь на ногах. Канао подскочила следом, будто и не смежала век. Впереди над кронами птицы побросали в небо свои чёрные тела. Дальше за деревьями оборвался крик. — Ка-аррр! — знакомая парочка сорвалась в сторону звука. От тяжёлых взмахов за ворот насыпалась труха. Недзуко не заметила. Её растерянный взгляд обращён к Канао. Напряжённые мышцы, поникшие плечи, болезненный румянец, глаза впалые, будто усталость и бессонница вдавили их глубже в череп. Одинаковые канзаши в липких волосах. Девять убитых тварей… Дикое, затравленное выражение промелькнуло у Недзуко. Она отпустила рукоять, торчащую из ножен, Канао сделала то же. Когда кричали в следующий раз, напарницы не шевелились.

***

Вид наливных бусин в тёмной листве заставил внутренности сжаться. Еда… Недзуко отвернулась. Возможно, слишком резко — в голову тут же стрельнуло. Она болела уже некоторое время. Хотелось спать — пока не больше, чем можно вынести. Удушливый глициниевый запашок был просто повсюду. Влажная марля на лице не спасала, от обоняния теперь мало проку. Смесь тошноты и голода оказалась гораздо невыносимей, чем они по отдельности. Череда взглядов — туда, где стволы и ветви сплетались с тенью. И ещё один — на россыпи бусин, покрывшие куст. Девочки свернули. За их рёбрами ревели пустоты. А дальше, за деревьями, ревел рой. Недзуко шагнула. Что-то крохотное и упругое расплющилось под подошвой. Чавк. Именно так звучали выпущенные внутренности. Этот липкий маслянистый звук ни с чем не спутать, никак не забыть. Это ягоды разметало всюду, как брызги. Целые. Раздавленные тоже. Мухи ползали между ними, по ним, месили лапками большое пятно в земле, дёргали прозрачными крылышками и жужжали, жужжали, жужжали… Трава в тёмных разводах мерно раскачивалась на ветру. Мухи копошились и в ней, и на маленькой котомке, забытой у ствола. Нет… не забытой. Хозяин был здесь же, но ему это больше не нужно. Ему ничего больше не нужно. Кажется, это был мальчик постарше Недзуко и помладше Канао. Как Танджиро сейчас… Хронологически. От мальчика не осталось ничего ниже грудины. Разрыв зиял влажной чернотой. Органов не было, как и глаз, кожу погрызли, рукам недоставало обглоданных мышц. Из-под оборванной ткани торчали нижние рёбра. Там что-то двигалось. Цепи муравьёв — вверх и вниз. Что-то большое и блестящее скребло позвонки. Снова мухи. Десятки мух. Они шевелились в волосах, сосали тёмную влагу, сбившись вокруг пустых глазниц-лунок. Часть её уже выплеснулась через края и засохла, как слёзы. Язык, синюшный и вздутый, свесился набок. Там остались следы пены… Мальчик съел не те ягоды. Теперь ели его. Потому что нужно есть только знакомую еду. Кожа близка к тому, чтобы лопнуть в местах натяжения. Щёки онемели. Недзуко поняла, что улыбалась всё это время. Миг, чтобы опустить глаза. Ещё один — чтобы действительно перестать видеть… Две пары рук сошлись в скупой молитве. Это всё, что они могли. Всё, что позволяло время и силы. Канао подобрала котомку. Недзуко отстранённо наблюдала, как копались в вещах покойника. Кивнула, когда в руках Канао сверкнул небольшой жестяной предмет. Теперь фильтрация должна стать значительно проще. Ведь можно пить только очищенную воду. Канао бросила сумку через плечо. Девочки не оглядываясь покинули поляну. Они так и не поели в тот день. На охоту не осталось времени. Съедобной растительности просто не нашлось. Либо ядовито, либо не сезон, либо не росло в здешних местах. Будто сама Фудзикасане склоняла к плотоядности всякого, кто оказывался в её пределах. Что ж, если это ещё одно правило, они усвоят его сразу и навсегда. Нужно усвоить правила прежде, чем умрёшь.

***

Вторая ночь прошла тихо и в то же время нет. Недзуко и Канао просидели у стволов, смотря в темноту. У темноты было много блестящих глаз, и все они тоже смотрели. Смотрели с таким голодом и злобой, от которых все присутствующие покрывались гусиной кожей. Там были и другие. Стратегия девочек не уникальна. Она была эффективной. Пока. Недзуко знала, что так будет не всегда. Всему приходил конец… Они всё жались друг к другу и к коре, будто мёрзли, будто это могло помочь. Некоторые лезли в кроны, когда слишком близко мигали парные огни. К утру у всех отяжели головы. Мутило. Сонливость была какой-то… странной. Химической, подумала Недзуко, вспоминая уроки Шинобу-сан и сплошные кроны-купола насыщенного сиреневого. Никто никогда не оставлял свежие кисти-соцветия в тесных непродуваемых пространствах. Некоторых вырвало. Другие тряслись всем телом, бледные и взмокшие. Глициния — не друг. Одна девочка упала и не хотела вставать, вяло шевелясь, когда звали товарищи. Ночью на дереве она уснула. Где-то сверху раздалось карканье. Недзуко отвела взгляд. Они с Канао были теми, кто оставался на земле. Верное решение. Как было верным в первую ночь не подходить к глициниям слишком близко. И держаться парой. Вяло отклонив предложение группы дневать вместе, Камадо взялась за лоб. Усталость вязкая, как топлёный жир, и очень сильная. Сильнее, чем после ночного боя. Надежда только на день. Что-то подсказывало Недзуко, это не продлится долго.

***

Второй день Недзуко и Канао проводили в обществе друг друга. От рассвета до полудня — сон по очереди. В самую светлую пору, когда солнце было на пике, обстригая тени, действовали и они. Через часа два или три над костром наконец-то пахло съестным. Несколько цикад и десятка два молодой саранчи пеклось на тонких прутиках. Они сучили лапками первое время, пока не закоптились. Недзуко достала горсть мелких зернистых яиц — разорила где-то термитник. Их ссыпали на лоскут, пролили кипятком, разделили поровну и не жуя проглотили. Избирательность в еде сейчас неуместна. Да и невозможна. Здесь было слишком тихо для леса. Недзуко повидала их порядочно, чтобы сравнить. Не пели птицы и не вили своих гнёзд, не ступал зверь по неведомым лесным тропам, в ручье не водилось рыбы. Уже не первый год. Те же вороны исчезали вместе с заходом солнца. Насекомых удалось найти лишь на самых окраинах. Лес был мёртв. Все боялись его пустого нутра, откуда с приходом ночи поднимались тени. Недзуко примяла траву, садясь. Неровный клочок неба над головой подрумянился. Закат близко. Недзуко сжала челюсти — на зубах скрипнули остатки хитинового крошева. Голод временно отступил. Сегодня они заплатили за сытость усталостью. Как вчера платили голодом за сон. Всегда нужно выбирать, и за всё нужно платить. Недзуко свесила голову. Рядом дёрнулась сквозь дрёму Канао. Опять. Решение отдать чуть больше еды и последний час перед закатом напарнице было прагматизмом. Никак не обычаем второго по старшинству из бедной многодетной семьи. «Определённо нет, » — мрачно сулила Камадо, снимая хаори со своего плеча. Спящий организм довольно быстро остывал на вечереющем воздухе.

***

К достоинствам новой стратегии относилась возможность избегать всех стычек. К недостаткам — их искали и к концу ночи нашли. Потому что нельзя убегать всё время. Недзуко выхватила клинок, мгновенно группируясь. Звук позади подсказал, что Канао сделала то же. Спина прижалась к спине — они прикроют друг друга. Союзники необходимы… Продержаться бы до первых лучей. Знакомый горловой гул. Волосы встали дыбом. Канао резко выпрямила локти. Безглавое тело рухнуло ей в ноги, начиная тлеть. Где-то были ещё… Недзуко сделала выпад. Свист стали. Треснула в разрезах ткань и плоть под нею. Что-то упало. Хрип. Шипение. Не демоническое — людское, натужное. Лезвие прошло насквозь и впилось в дерево. Лишь цуба отделяла охотника от жертвы. Демон уронил голову, когтистые верхние конечности висели по бокам, подрагивая. — Боль… но… Бросок мгновенен. Точно в голову. Хрип. Недзуко отпрянула, чувствуя как внезапно полегчала голова. Теперь сбоку было пусто. Её взгляд столкнулся с другим таким же, замер. Столько злобы было в нём — холодной, бездонной, как чернота над их головами. Страха было не меньше. Никто не хотел умирать. Демон дёрнулся снова и обмяк, размыкая челюсти. Вязкая субстанция обволокла лезвие, потянулась ниже, к земле. Недзуко смотрела, пока пальцы не перестало дёргать. Какое-то время — остатки утекавшей жизни ещё двигались в них. Камадо в который раз ловила себя на мысли, что смерть от яда не определить наверняка без проверки. Что нынешний яд убивал почти мгновенно. Должен был. Всего миг на лице понимание. Второй — сердце ударило в гланды. Третий, чтоб осознать: нет ни времени, ни замаха. Скрип рукояти. Недзуко стукнула пяткой и извернулась. Пальцы сжали её щиколотку, немедленно побелев. Остриё застыло. Свежий штрих на чужой щеке начинал кровить. За спиной Канао догорало третье тело. Подобранная лисья маска качалась в свободной руке. Ведь напарники всегда подстраховывали друг друга. Недзуко отшатнулась. В голове шумела кровь. Вторая нога никак не могла найти опоры. — П… прости, Канао… Та моргнула, потом молча ткнула маской ей в грудь. Резная лисья мордочка с гроздью звёздчатых бутонов в левой части лба… Рука тронула след завязи на виске, опустилась к скулам. В этом месте кожа была шероховатой и обветренной. В этом месте маску резали борозды. Сэнсэй… Это могло быть её лицо… Зубы свело, будто скребнули по её черепу. Кожа горела под пальцами. Картинка тёмного леса плыла, голова вместе с ней. Острое понимание, что полноценного сна не было третьи сутки подряд, забилось в мозгу с нарастающей силой. Было ясно, к чему оно шло. Борьба на истощение. Всё хуже и хуже… Однажды усталости станет слишком много, чтобы бороться. Однажды эта неделя закончится… Справа Канао, не морщась, послюнила порез. Недзуко мало чего хотелось в жизни столь же сильно, как выспаться, очнувшись на рассвете седьмого дня. И никогда ещё она не радовалась талантам напарницы искренней, чем в третью ночь Отбора.

***

Недзуко вздрогнула, зарываясь в складки рукава. Спать днём не сложнее, чем ночью. Не то чтобы свет мог серьёзно помешать — с их-то недосыпом. Гораздо труднее было раз от разу закрывать глаза с мыслью, что можешь больше их не открыть. Что, возможно, никого не будет рядом, чтобы разбудить. Фудзикасане полна историй о тех, кто заснул и уже не проснулся. Таких иногда находили обглоданными. Чаще вообще не находили. Опять вздрогнув, Недзуко заставила себя держать веки сомкнутыми. Нужно расслабиться — не надолго — только бы заснуть. Задача не из простых, когда нутро выворачивало паранойей и страхом… Вместе было проще, а Канао не подводила. Канао всегда была рядом, чтоб разбудить. Канао делила с ней один голод, одну жажду, один недосып. Канао порой точно так же вздрагивала во сне. Или она не спала? Похоже, проблемы у них тоже одни на двоих… Рядом треснул костёр. Вода в жестянке закипела. Вздох. Недзуко сердито завозила носом в изгибе локтя. Сердито, потому что всё это время вслушивалась в шум ветвей, где скрылась Канао, и… Ей срочно нужно было уснуть. Незваные гости решили по-другому. Их было трое. Они появились из леса, вероятно, привлечённые дымом. Дневной свет нисколько не стеснял их перемещений. Они были людьми. Недзуко распахнула веки. Очень вовремя, чтобы заметить, как заострённый шип впился в землю рядом с её головой. Между деревьев послышалась возня. Недзуко нервно ухмыльнулась. Проводя время с Канао, учишься чаще смотреть вверх. В следующий миг это спасло ей жизнь. Катана прошла мимо, кося под одно сухостой, небольшой куст и примятую лежанием траву. Недзуко откатилась к костру, хватая, что попадёт. Жар хлынул валом. Боли не было. Она придёт поздней, и Недзуко смутно рада отсрочке. Бросок. Противник схватился за лицо и взвыл. Ещё один напал с боку. Он был гораздо выше и, очевидно, сильней. В прямом столкновении — без шансов. Увернувшись, Недзуко бросилась в ноги. Тот упал — рост сыграл против хозяина. Недзуко зашипела. Скоро у неё прибавится синяков. Схватив чужую штанину, она подтянулась. Пинок ушёл по касательной, как и последующие три. Недзуко вцепилась чужаку в спину. Рычание, вскрики, хрипы, грызня — и уступить равнозначно смерти. Камадо возило по земле, давило, било, кололо локтями. Череду ударов спустя, она нанесла свой — прицельно в ухо. Сверкнули зубы. Противник захлебнулся, дурея. Его шею немедленно стиснули. Даже многослойной одежде не перебить ощущения бугрящихся под кожей жил. Это будет непросто. Кольцо сжалось. Противник издал звук — что-то среднее между рычанием и хрипом. Его пальцы дёрнулись к «живым путам», сминая. Недзуко засипела. Тело под ней вздыбилось дико и страшно. Она налегла, чувствуя, как сжигало трением стопы, как рвалась под подошвой земля. Противник вывернул кулак и ударил. Недзуко дёрнулась. Он ударил ещё — Недзуко дёрнулась снова. Удары сыпались один за другим, беспорядочно и зло. Недзуко вздрагивала, всё сжимая и сжимая захват… Это было тщётно, пока чужая рука держала её две. Новый удар. Изогнувшись, Недзуко сомкнула челюсти. Противник вскрикнул, ослабляя хват. Локоть вогнали под челюсть. Кадык вмяло внутрь так, что тот захрустел. Конечности ударили воздух. Недзуко вжала голову. Резко отвела корпус. Что-то щёлкнуло. Потом стало тихо. Камадо скатилась на траву, хрипя. Каждый глоток — усилие. Воздух как раскалённый. Взмокшее тело начинало дрожать. Противник лежал, Недзуко смотрела и не могла отвести взгляд. Тот примёрз к одной точке. Сознание замёрзло тоже. Будто во сне, от которого никак не проснуться. Иронично — ведь недавно ей так хотелось уснуть. Иронично, потому что челюсти ещё ныли. Потому что зубы оставили рытвины в щеке. И терпкая ржавчина на языке слишком реальна, чтобы присниться. Недзуко встрепенулась, наконец почувствовав что-то липкое вокруг рта… Она так боялась, что брат узнает вкус крови, и попробовала её сама. Рука потянулась, замерла. Свернула в сторону — пальцы нащупали холод. Где-то под ним, в глубине, всё ещё движется кровь. Облегчение пропало так же быстро, как терялся пульс внутри чужой покорёженной шеи. Такое никогда не заживает полностью… Шорох шагов. В воздухе повисло. На расстоянии вытянутой руки кто-то стоял. Канао. Их взгляды встретились. Напарница казалась потрёпанной, но живой. Победившей. Её глаза отражали картину бойни. Огромные, вытаращенные. Застывшие. Неживые. У Недзуко такие же. Канао протянула ладонь. Затылок саднил при движении. Патлы, тяжёлые и липкие от пота, оставляли на коже холодные следы. Недзуко поднялась. Противник остался лежать, всё так же сжимая в руке клок чёрных волос. Камадо рассеянно ощупала голову. Шея. Лоб. Затылок. Пальцы двигались рвано… Виски. Темя. Снова затылок. Они не успокоились, пока не нашли её. Бабочка забилась под ворот… Недзуко поднялась — противник остался лежать, но она не чувствовала победы… Поляну пересекли в тишине. У самого края, на границе с тенью, молча сидели двое. Новобранцы, как Недзуко или Канао. И последняя, похоже, связала пленных их же собственными ремнями. У неё было достаточно сил для этого — схватить, оставляя в живых и почти не калеча. У Недзуко не было. У этих троих, видимо, тоже. Желания не было. Другие участники предупреждали о таких. Мародёры. Камадо приметила котомку на плече напарницы, подумав мимоходом: а кто нет? Куда хуже, что они сами убивали тех, кого грабили. — Сколько? Головы опустились ещё ниже. Тишина. Недзуко кашлянула. Голос рыхлый, скрипучий — в последние дни его чаще срывали, чем использовали. — Сколько? Связанные упрямо разглядывали землю. Разворот. Канао швырнула в крайнего сумкой. Для большего убеждения. Ещё две остались при ней. Неказистые, мешковатые. Раньше это были чьи-то хаори и чьи-то ремни… Пленный вздрогнул, оттеснив соседа. Тот зашипел. Затравленные глаза скользнули вверх и сразу же опустились. Недзуко опознала стрелка. — Сколько? — шепнула она спокойно, даже равнодушно. Воздух вокруг завибрировал. — Много… Хлопок. Пленного качнуло, когда сосед навалился сбоку. — Это были трупы. Все они, — подчеркнул голос, — мёртвым вещи не нужны — им ничего не нужно. И… мы ведь не единственные, верно? Верно. Но сейчас не тот случай. Шип воткнулся около бедра говорившего. Тот отшатнулся, настороженно косясь на Недзуко сквозь пальцы. — Полегче, эта штука… — Отравлена. Пленный замолк. Недзуко подумала было, что сказать ему больше нечего, но нет. — Мы хотели только напугать… — пальцы зашевелились под чёлкой, он так и не показал лицо. — Провизия закончилась. Засветло еды почти не сыскать. И эти грёбаные деревья… Я не пытаюсь оправдать нас. Мы просто делаем всё, чтобы выжить. Как и все здесь. Вы ведь понимаете. Не можете не понимать, если продержались до сих пор. Недзуко понимала. Среди прочего она понимала и то, что вряд ли когда-нибудь сможет юлить настолько же виртуозно. Каждый из этого трио пытался её убить. Убить новобранца-одиночку, девушку, лёгшую передневать. Это было так же характерно, как «женскость» стежков на их «сумках». Определить не трудно — Недзуко научилась ещё в детстве, как и шитью. Трудно — потому что «Это были трупы». Хруст. Кулаки побелели. В мякоти непременно останутся тёмные дуги. — Вы использовали мечи. Били режущей кромкой, со всей силы. Один такой удар прорубил куст целиком. Что он сделал бы с человеком? Вздох. Пленный резко откинул голову, позволяя свету скользить по лицу. Всю его левую сторону усеяли водянистые вздутия. Кое-где кожа начинала слезать. Веко заплыло, вместе с ним заплыл левый глаз — больше он не увидит. И этот кособокий прищур — её рук дело. Недзуко поняла, что боится, хоть пленный и связан. Что засомневалась бы в собственном имени, если б спорили о нём. — Убьёте нас за то, чего мы не сделали и делать не собирались? Стоило заткнуть ему рот. Стоило молчать самой, как сделала Канао. Недзуко отвернулась. И будь она проклята, если не улыбка промелькнула в тот момент на губах собеседника. Стоило его прикончить… Мягкое касание — Канао рядом, если понадобится. И снова они как-то сговорились без слов. — Нет, — Недзуко хлопнула Канао по плечу, они синхронно кивнули, — мы отведём вас к пограничному пункту и отдадим дозорным. Вы ответите по закону. С каждым словом пленный всё больше мрачнел. Под конец его перекосило до неузнаваемости. — Ммаленькая дрянь… — заклокотал он сквозь зубы. В тот миг Недзуко не представляла расклада хуже, чем нажить такого врага. В следующий — ветром принесло первые брызги. Четыре головы синхронно вздёрнулись. На границе с небом танцевал тёмный обод. Шелест листвы, щёлканье ветвей друг о друга, скрипы. Воздух закручивался, пеня сизую муть. Вспышка. Солнце нырнуло. Гора погрузилась во мглу. — Блядство… — выдохнул одноглазый, дёргая путы. — Зад прижми, припадочный, нервируешь. Сосед задрожал сильнее. Фьють — у ног врезалась пара катан. Их собственных. Единственный глаз прищурился, выхватив мелькнувшие впереди девичьи спины. Земля подпрыгнула. Потом снова. Что-то огромное двигалось на них из леса.

***

Страх был первым, что он почувствовал. Второй стала боль… Холод пронзающий. Что-то сырое хлюпало в лёгких. Ещё была тьма. Толчок. Он приподнял веки, и ничего не изменилось. Он шевельнулся, но тело не реагировало. Выдох. Ещё один. Рот двигался без единого звука. Сердце подскочило к гландам. Эта девка… Толчок. Вокруг разом шатнуло все деревья. Закачалась вода в лужах. Землетрясение?.. Толчок. Он дёрнул шеей. Пытался. Движение порвалось, не начавшись. Голова была сама по себе. Толчок. Глазные яблоки вывернулись из орбит. Огромная змеистая конечность тянулась к нему через лес. Приятель как-то шутил, что убегая с кем-то от медведя, нужно обгонять его, а не медведя. Он шутил тоже. Две крупные слезы скатились с ресниц и исчезли в дожде. Убежать ведь проще, когда преследователь отвлечён. Конечность втягивалась в чащу, таща следом и его. Где-то по пути шею наконец переломило.

***

Они бежали, пока не стихла дрожь горы под ногами и вокруг. Когда остановились — дрожали сами. Дождь брызгал, не усиливаясь и не слабея. Мутная мгла всё также висела над ними. Дышалось свободней даже около глициний. Марля пока не нужна. И это, наверное, единственная хорошая новость. Недзуко упала на дерево. Стоило бы предвидеть. Из года в год для Отбора выбирали самую солнечную неделю. Чаще это выходило, многие выживали. Когда не выходило… Напарницы не сговариваясь обняли друг к друга. Влажное, но не насквозь хаори кое-как грело им спины. Кроны спасали от брызг сверху. И не спасали от криков. Гора наполнилась ими, лишь только исчез за тучами последний жёлтый отблеск… Стояли беззвучно, не двигаясь, дыша через раз и почти не моргая. Дождь искажал восприятие и людей, и демонов. Твари не подходили близко к цветущим деревьям… Был шанс, что они не заметят друг друга. Недзуко опустила веки. У лошадей получалось спать стоя. Может, получится и у них? Ёжась, она спрятала лицо на чужом плече. Только это плечо не давало окончательно рухнуть. Недзуко впала в мутный полусон-полуявь, вздрагивая, когда слишком близко звучал крик… Какое-то время спустя её мягко растормошили. Смена. Теперь Недзуко держала Канао, пока та пыталась заснуть. С дозором сложнее. Вдох, другой… Слишком сыро. Осталась надежда, что её плывущее зрение не подведёт. Оно не подводило две смены. В третью — Недзуко моргнула. На миг или, может, два? Чернота плеснула откуда-то с изнанки склеры. Недзуко поняла, что тонет… Шорох ресниц. Зрачки выкатились из-под век. У дальнего ствола кто-то был. Недзуко прищурилась. Фырк. Округлое детское личико потянулось навстречу. Такое бледное — оно почти что светилось среди мрачного леса. Белее только юката, мешком висевшая на худой фигурке. Чёрные ленты волос плыли за ней, как придатки мглы, из которой она появилась. Девочка шмыгнула носом. Потом снова. Её головка характерно дёргалась. Недзуко ткнула чужой локоть. Канао поморщилась, приходя в себя. Девочка выгнула шею, кособоко таращась на них в следующую секунду. Секундой позже хрустнули суставы. Нижняя челюсть девочки раздвинулась до грудины. Что Канао, что Недзуко могла проглотить целиком. Рывок. Сталь взвизгнула — тварь за ней. Это подстегнуло напарниц. Страхуя друг друга, они влезли наверх, забились в самую крону. От их скачков на землю осыпалась сиреневая рвань. Воздух наполнило древесным соком и цветами. Девочка шатаясь блудила под деревом. Пена капала с откинутого подбородка. Между челюстей клокотала сырая беззубая чернота. Яд в ране не смущал её уже какое-то время. Запах, похоже, не смущал совсем. Ещё пять фигур отделились от теней и поползли к дереву, привлечённые шумом. Девочка наконец упала. Тёмное кольцо фигур сомкнулось в одну точку рядом с деревом. Маленький бледный силуэт исчез внутри. Хруст. Треск. Что-то хлюпало и… Чавканье-чавканье-чавканье… Недзуко стиснула ладони поверх марли на лице. Сбоку чуть дышала Канао. Наконец кольцо расползлось на пять составных частей, оставив после лишь ворох грязных лохмотьев. Фигуры вразброд нарезали круги под глицинией, спотыкаясь и поскуливая. Пока действовал остаточный яд, что они поглотили… Чем дольше бродили фигуры, тем чаще их лохматые головы задирались к ветвям, нюхая воздух. Девочки притаились, не замечая, как редела пелена дождя. Твари отодвинулись на несколько шагов, продолжая кружить. Они осмелели и обезумели от своего голода. Они точно знали, где дичь. Хоть ни раньше, ни сейчас, ни потом не подошли бы вплотную, не коснулись б ствола, не попытались бы влезть или запрыгнуть. Что-то подсказывало: это не помешает им утащить того, кто окажется внизу, у корней. И что-то во всём этом было очень не так. — Они адаптируются… Демоны адаптировались. Демоны остались, когда ушли тучи. Как осталась и тьма. Ночь пришла, пока никто не видел.

***

С рассветом твари исчезли. Уползли в норы и дупла, зарылись в грунт, слились с тенями, которые отрастили деревья. Они по-голодному озирались и принюхивались в конце. Обещали вернуться… С рассветом пустоты между стволов затопило алое. Точно кровь. Ночью её много пролилось. Кричащее вороньё вновь реяло над кронами, струи дыма закоптили в небо. На Фудзикасане возвращался огонь… Напарницы слезли с ветвей не мёртвые, но и не вполне живые. Редкие поверхностные вздохи сквозь ткань поддерживали их до утра. Как и то, что они не спали. В висках шумело, координация путалась, тела не воспринимали холодные капли, когда те сыпали сверху. Канао немного прихрамывала, ведь ещё вчера зашибла ногу при подъёме. Недзуко держала её за плечи и держалась сама. Так они и тащились вдоль глициний, рефлекторно огибая тени, смотря перед собой и не видя. Чуть надуло — капель брызгала с веток на их лица, плечи и спины. Девочки не вздрагивали, не щурились, не моргали. И не останавливались. Снова порыв. Захлопали крылья. Картинка слева поплыла мутью. Дрожь. Точно сквозь толщу. Ладонь скребнула по лицу, замирая так, что можно было разглядеть красные разводы на пальцах. — Ка-а-аррр! Недзуко подняла голову. Воздух не двигался. Кроны тоже. Не двигались и немые фигуры в переплетениях веток среди гроздьев сиреневой бахромы. В движении были птицы. Множество птиц, нырявших в небо за вздохом, падавших обратно, чтобы вскоре снова нырнуть. Вороны знали, где смерть. Они ждали и наконец дождались, сновав вокруг, сбивая перьями лепестки, шевеля одежду и волосы тех, кто никогда не проснётся. Их было с десяток на деревьях поблизости. Почти все без глаз. Чёрные сырые туннели смотрели с восковых лиц вместо них. По щекам тянулись пересохшие кровавые ручейки. Слёзы тоже были — порой, там, где какое-то время ещё жили крупицы отравленного сознания. — Крр. Ворон изогнул шею, как делали птицы, проявляя интерес. Где-то в перьях ворочалась крохотная бусинка глаза. — Крр, — клюнул на пробу. Клюнул снова. Подцепил веко, обнажая матовый расфокусированный зрачок. Захлопали крылья. Клюв погрузился по ноздри и пил… Свежие кляксы по мокрой траве. — Ка-а-аррр! Недзуко опустила голову. Да так и побрела дальше, не двигая глаз. Канао хромала под боком. Запах дыма постепенно густел, суля близость костра и других участников. Прошёл час, прежде чем напарницы выбрались к поляне. Они избегали этого, как могли, и продолжили бы избегать. Да только обе остро и разом нуждались во сне. Двое часовых встретили их мрачной настороженностью, как и любого в пределах горы. — Кто в дозор? — бросил один из них, растирая виски. Девочки сонливо встрепенулись. Часовой поморщился, да и махнул рукой. — До подъёма шесть часов. Пойдёте последними. Вам всё скажут — дальше между собой порешите. Кажется, он пробормотал что-то ещё про «не сверкать клинками попусту» и пропустил. Потому что всех пропускали. Потому что когда-нибудь пропускать будут его. Девочки лавировали между лежачих и сидячих фигур, пока не нашли место посвободней. Кострище пылало в центре, вокруг, поближе к огню, набилась дюжина человек. Никто не реагировал, когда рядом проходили. Кто-то спал, а кто-то не мог. Девочка раскачивалась взад-вперёд, обнимая колени. Другая скребла руки, пытаясь оттереть давно смытую кровь. Ещё один чесался, ощущая, как что-то двигалось в коже под местами укусов. Кто-то проверял остриё, размазывая по нему собственный палец. Кто-то затравленно косился в сторону леса. Кто-то дрожал, часто и громко всхлипывая. Прогрессирующий недосып всё больше размывал грань между разумом и безумием. Недзуко и Канао рухнули на траву, как были — с ножнами и котомкой. Снова всхлип. Наблюдатель отвернулся от чащи и огрел соседа хворостиной. Тот взвизгнул и затрясся. — Да умолкни ты, сопля. Раззадориваешь их… Недзуко потянулась к звуку через толщу. Что-то мягкое, вязкое и спокойное обволокло её и она соскользнула. Осознание, что ей страшно засыпать среди незнакомцев угасло в темноте, не оформясь… На Фудзикасане многие дневали группами. Группы принимали всех — одиночек, дуэты, трио, целые команды. В группах было проще, ведь два-три часовых дежурили, сменяясь каждый час. Группам так просто привлечь внимание и оказаться в кольце… Две или три твари притаились в густом сумраке леса взамен сородичей, которых не так давно зарубили и вытащили на свет. Они не шумели и не показывались. Только гусиная кожа и острое, почти паническое нежелание повернуть спину к чаще выдавало чужое присутствие. Недзуко подорвалась. Канао и ещё четверо спавших вытянули шеи. Двое показались смутно знакомыми. Смена прошла или две… Девочка мяла колени, раскачиваясь всё сильней и сильней. Ещё одна дернулась, выламывая ногти. Те оставили в коже длинные кровящие полосы. Третий ощерился, продолжая расковыривать укусы. Другой свернулся калачиком у костра, дрожа совсем не от холода. Прочие заозирались. На поляне в раз стало очень тихо. Между стволов в полутьме мигнули парные огни. Часовые обнажили клинки. Кто-то всхлипнул. Девочка грохнулась навзничь и заорала. Один не выдержал, бросился, отведя катану. — С… сука! Заткнись! Закрой рот! И не долетел. Шею стянуло петлёй. Парень исчез за деревьями. После — и его вскрик. Клинок свистнул в воздухе раз, другой… Тишина. Никто ничего не понял. Не понимал, пока из чащи снова не выстрелил гигантский силок. Девчонку потащило к дереву. Она взревела, загребая пальцами землю, камни, стебли и сухостой. — Смекалочка, блядь. Творческий подход, сука, — прорычал часовой, разрубая лиану. — Рукоделие, мать их… — нервно улыбнулся другой, оглушив припадочную. — Всем спать! — гаркнули часовые хором, — задарма мы тут жопы рвём, что ли?! Засыпали под влажный треск и чавканье. С первым звуком рвалась сырая плоть, со вторым её ели. Петель больше не было. То ли лианы у тварей кончились, до которых можно дотянуться. То ли ещё что… Недзуко подумалось, что это неважно — в лесу этого добра хватит на них всех. Тварям стоило только запастись к завтрему. И они запасутся, запасутся непременно, потому что охота имела успех. Потому что голод в них уже перевесил страх перед днём… Сменились часовые. Недзуко ворочалась, пока за деревьями не прекратили жевать… Она пробуждалась ещё дважды. Первый раз от голода. Четыре часа сна брали своё — стало гораздо трудней игнорировать прилипший к позвонкам желудок. Её хаори вдруг оказалось слишком большим. Впрочем, оно даже к лучшему. Удобней делиться с напарницей, отощавшей, как и она сама. Выменяли котомку Канао на пригоршню съестных корений и пару глотков воды. С каким-никаким насыщением пришёл какой-никакой покой. Второе пробуждение — окончательное. Ей врезали по лицу. Несерьёзно, но бодряще. Подскочив, Недзуко обнаружила два пугливых карих глаза в непосредственной близости от себя. — Ппро-остите, я никак не мо-ог дозваться, я ддумал, что вы тоже… — мальчишеское лицо осунулось, старея на десяток за миг. Недзуко посмотрела на него пусто, приметила Канао, которая тоже проснулась. — То… же, — собственный язык едва шевелился. — Я дду-умал, они спят… Две участницы лежали с другими, будто действительно спали. Тихо и спокойно, без воплей и попыток скальпировать руки. От них веяло мягко-ягодным. На пальцах остались следы сока. Когда поднимется одиннадцать человек на поляне, двое не поднимутся с ними. Никогда не поднимутся. Недзуко коснулась неподвижной артерии. Для них Отбор был закончен. И продолжался для других. До поры до времени. — Я нне-е знал, как поступить, — сказал участник ёжась, несмотря на тепло. — Хотел звать товарища, да ттот уснул. Будить как-то… А у вас смена и… Могу я что-нибудь сделать? И было в вопросе больше вежливости, чем реального предложения. Недзуко подняла взгляд. — Иди спать. Пока ещё можешь. Тот выдохнул, будто ждал такого ответа больше всего в жизни. Напарницы проследили, как он лёг, как дышали сквозь дрёму остальные. Канао опустилась на корточки. Недзуко молча повторила за ней. Вместе они быстро обыскали трупы. Нашлось целое ничего и приметы более раннего шмона. Парнишка-то оказался не промах. Со стороны леса кто-то особенно громко фыркнул. Сверху засвистели махи вспугнутого воронья. — А может и правда.? Недзуко катала по руке несколько найденных ягод. Туда-сюда. Туда… Ладонь напарницы показалась сбоку и забрала половину. Они переглянулись. Протяжно и молчаливо, потому что ещё не обвыкли использовать слова. За полтора года язык действий стал для них общим. Недзуко отвернулась первой. Напарницы синхронно швырнули ягодой в траву. Камадо задрала голову, подставляясь вечеревшему свету. Солнце клонило к краю неба, вытягивались тени. Закат близко. Ставки высокие, как никогда ещё. — К… Канао? — та медленно повернулась. Медленно и заторможенно — с ней всегда так… Недзуко вобрала воздуха, сколько смогла. — Я тебе завидую. Всегда завидовала. Как впервые увидела, — взгляд рассеился, остекленел, проникая сквозь время. — Ты тренировалась во дворе. У тебя хорошо получалось. Очень хорошо. Слишком… — она сглотнула. — Ты всегда так просто справлялась с самыми сложными катами. Всегда так просто… держала эту грёбаную катану… — пальцы свело судорогой — они помнили и вряд ли когда-то забудут. — Всегда впереди. Всегда всё делаешь практически идеально. Всегда быстрее, сильнее, талантливее, опытнее. Лучше, чем я. Всегда будто летаешь в бою… Я не могу так. Почему я не могу так? Нечестно… Нечестно до издевательства, ведь перед глазами постоянно был тот, кто мог. Её голос спокоен, отстранён, даже равнодушен, как и лицо. Только руки потряхивало. По старой памяти. Недзуко вздохнула. — Я говорю это, не для того, чтобы что-то выяснять. Просто… устала… И будет ли другой шанс? Здесь каждый новый день хуже, чем все предыдущие… — Камадо поёжилась. — А ещё ты должна знать. Так честнее. Ты отличный напарник и заслуживаешь честность. Огромные глазищи сверлили её, совершенно не озаботясь тем, чтобы хоть изредка моргать. «Ты сделала всё, что хотела, Недзуко-чан?» Почти. Лишь с Канао она не прощалась ранним утром предпервого дня. Снова вздох, Недзуко ткнулась подбородком в колено. Канао заговорила. — Мастер не хотела, чтобы я сражалась. Ей не нравилось, когда я пробовала. Но она приходила посмотреть. Если только не была в отъезде. Всегда. Пока не пришла ты. Прозвучавший голос тих и чуть подхриповат от долгого молчания. Само сказанное… И никакой подброшенной монеты. Недзуко подумала, что ослышалась. Она думала так, пока Канао ни продолжила говорить. — Мастер учила тебя сражаться. Иногда я ей помогала, и она снова смотрела. На тебя. Вы много говорили после. Вы всегда много говорили… Со мной никогда не говорили. Не она. «Перед глазами постоянно был тот, кто мог». Кажется, черёд Недзуко немигающе таращиться на напарницу. Та ощупала свой хвост — канзаши в нём. Розово-зелёная, блестящая. Недзуко повторила жест и нашла такую же. Две канзаши — две серьги. Две половины целого. Только на сей раз они не объединяли. Это сделала зависть. — Мы завидовали друг другу всё это время… — Недзуко невесело хмыкнула. Потом ещё раз. Рассмеялась. Брызнули слёзы. Зубы и десны выпятились из-за губ. Тело дёргало в немых судорогах. Совсем невесело. Канао растерянно тронула её за плечо. Будто не вполне понимала, что делать. — Я… в норме… — просипела Камадо, глотая хохотки и слюни. Лихорадочные глаза стреляли в чащу. Боже… Помолчали. Какой-то странноватый — неловкий, что ли? — уют держал их бок о бок, заставляя синхронно разглядывать тени между деревьев. — Начнём заново? — Ага. Они проговорили до подъёма.

***

Недзуко с Канао держались друг друга. Прорыв изнуряющий, нервный. Всегда таким был. Кольцо людей постепенно редело, просачиваясь в прорехи между стволов. Быстро, слаженно, безмолвно. Большинству не впервой. Остальные быстро учились. И каждому из одиннадцати было кого резать. Отлетали головы. Мрак прыгал, извивался, прокладывая всё новые теневые мосты и переходы. Твари стекались по ним, словно нечистоты в канавах. Их тянуло к поляне, как мотыля на свет. Росчерк. Прорубить. Одежду и лицо забрызгало. Ничего — всё равно исчезнет с рассветом. — И так каждый сраный раз. Участник по соседству мрачно ухмыльнулся. И пропал. Ещё четверо исчезло следом. Будто дайкон вырывали за корни в неправильную сторону. Тишина. Слышно только, как гремели в кронах листья. Земля раздвинулась, проглотив ещё двоих. Тишина… И вибрации под подошвой. Участники ринули врассыпную. Всё смешалось. Крики, тела, грязь, верх и низ, лево и право. Свет и тень. Оно ждало их. И дождалось, напав из западни, не показываясь, не рискуя показываться до заката. Твари не обязательно видеть солнце, чтобы знать, когда оно исчезало. Недзуко перенесла вес. Дерево напротив скрипнуло. Канао. Их осталось двое. Прочие сбежали. Или нет. Землю пенило, качало, как неспокойные воды. Что-то ходило там под самой поверхностью, выпячивая насыпные хребты… Не оступись, не сорвись, не упади. Беги. Недзуко прыгнула, цепляя соседний ствол. Что-то ударило в корни. Камадо бросилась, не раздумывая. Дерево за спиной рухнуло, увязая в земле, как в трясине. Она не успела испугаться, выплюнув сердце и сразу же проглотив. Снова качка — прыжок. Раз-два. Раунд в пятнашках со смертью. Зрение нырнуло в цветастую круговерть. Деревья стонали, как не стонут живые, — всем своим вытянутым плохогнущимся телом. Такие звуки издавали перед смертью. Такие звуки гнали Недзуко с сука на сук, хлеща по бокам и конечностям. Толчок. Что-то колючее огрело спереди, заставив вскрикнуть. Рукоять оттянула пальцы. Мир перевернулся. Потом перевернулся ещё раз. Недзуко грохнулась на траву. Сквозь опущенные веки неприятно клювалось. Слишком ярко для леса. Камадо заставила себя сесть. Сразу согнулась от боли. Она вернулась, откуда начала. Только теперь освещённая закатом поляна чуть подплывала из-за контузии. А рядом зияла ещё одна, свежая, новорождённая. Целый кусок леса исчез, будто выгрыз кто. Лысая земля и валяющиеся вразнобой переломанные деревья. Вороньё стригло небо, тяня свой резкий многоротый крик. Катастрофа. — К… — Недзуко сглотнула, запыхавшись. — Кка… Вздох. — Ка-ана-а-о-о!.. … Ещё с десяток птиц подорвалось к собратьям. … Она не отзывалась. Гора отозвалась, пуская вибрации вверх по стопам. Дальше через икры к бёдрам, по хребту, в затылок… вздымалось… волнообразно ледяное и колючее, ставя волосы дыбом. Оно здесь и готово подождать ещё немного. Пока солнце не сядет. Вздрогнув, Недзуко поняла, что выпустила рапиру из рук. Завозилась и почти сразу нашла. Та лежала, где оставили, с обломанным на половине лезвием. Недзуко побледнела… Тем же временем далеко отсюда, в хижине у подножия совсем другой горы маленький демон открыл кровавые глаза.