Гори, не гасни

Аято хотел иногда быть кем-то другим. Более... Маленьким человеком? Тяжелая ноша на его плечах, а именно забота обо всем клане, никогда не позволяла расслабиться до конца. В детстве Аято уже понимал, мир не такой добрый, каким хочет казаться. А самое важное — в нем нет справедливости. Иначе можно ли оправдать смерть отца и матери? Конечно нет. Но нынешний глава Камисато был готов вытерпеть все ради сестры, единственный близкий человек, которому он верил до конца, но, увы, им обоим пришлось слишком рано повзрослеть. Игры превратились в тренировки, путешествия за пределы дома – в деловые поездки. Со временем даже родной запах, поселившийся на одежде, исчез, заменяя собой чужие ароматы из таких же чужих мест. Аято старался быть примером, защитником всего клана, как и требовалось от главы. Все взгляды устремлены на него, разве он может подвести? И так дни превращались в месяцы, а затем и годы. Однако... Свободные ветра не остановят никакие преграды, они доносят песни народов и легенды минувших веков, а также несут перемены. Была поздняя ночь, когда в особняк прибежал один из слуг, докладывая о весьма "необычной" находке. Где-то внутри поселился азарт. Аято чувствовал, как тонул в собственной стихии, отчаянии и пустоте. Мир потерял цвет, и все былые яркие оттенки стали лишь серыми пятнами. Хотелось свободы. Действий. Любое движение, лишь бы сломать надоевшие стены такой жизни. Нового нужно было остерегаться, ведь о вечности гласило слово Сегун, но Камисато тянулся к нему, почувствовав себя юным сорванцом, который желает узнать обо всем вокруг. Он вновь и вновь смаковал на языке этот слог и поражался тому, насколько оно сладко. Запретный плод всегда манит. Но... Аято же не подчинялся Райдэн до конца, верно? Глава с легкостью и грацией вскочил со своего места, чтобы наконец разобраться, что произошло. За окном, как нельзя кстати шумела буря, как и в душе главы клана. Однако... Аято не был готов к тому, что увидел, стоило слугам открыть дверь. В мире парня давно поселилась тьма, унылая и нескончаемая, и только в этом он видел подтверждение политики Архонта. Но сейчас перед глазами искрило солнце, будто озаряя все цветами вокруг до сей поры неведомыми. Разве это возможно? Юноша, скорее всего иностранец, опирался коленями об пол, пока охрана грубо держала за руки позади. Блуждающий и потерянный взгляд зеленых глаз бегал по всему помещению, в надежде найти хоть какую-то подсказку, как ему спастись. Но он также нервно оставался на месте, дергался, то ли от страха, то ли от холода, пока не увидел перед собой самого Камисато. А затем замер. Не глупый, отнюдь. Страшится, пугается, но как и перед зверем диким, большим хищником, знал, какая сила кроется в одном существе. Ему уже не спастись. Аято подошел поближе, чтобы рассмотреть, кого именно к нему привели. Парень, на вид его ровесник, был одет в форму местных войск, но совсем не подходил по внешности. Пускай светлые волосы отсвечивали золотом, Камисато уже догадался, что при солнце они будут завораживать каждого. Зеленые глаза, не глубокие, напоминали траву летнюю, запах которой оставался в легких надолго при сильной жаре. Юноша старался отодвинуться назад, но едва ли мог сделать нормально хоть одно движение. Жалостливо опускал лицо, будто испуганный вид давал шанс спастись. — Что произошло? — Аято решил, что молчание затянулось, ему не подобало вести себя так нагло, но жгучее желание слишком сильно овладело им. Камисато видел, как дернулся пленник, услышав его голос, а затем опустил голову еще ниже. Аято с трудом поборол в себе порыв поднять лицо обратно. Он не хотел, чтобы парень перед ним когда-либо стыдливо склонялся. — Господин, нарушитель напал на одного из наших, а после того, как забрал его одежду, постарался скрыться. Мы думаем, что он шпион. — Но это не так! Блондин впервые за все время подал голос, рванувшись вперед, но в итоге охранники лишь грубо повалили пленника на пол, не позволяя поднять и головы. Парень прошипел от боли. Все тело уже порядком ныло и не только от синяков и ссадин. Находиться в одной позе долгое время – испытание слишком тяжелое для человека, что постоянно находился в движении. — Я прошу без крайностей. Он все равно связан. Отпустите его и оставьте нас наедине, — Камисато потер задумчиво подбородок под недоумевающие взгляды. — Но Господин... — Я не ясно изъясняюсь? Слуги молча поклонились и тут же исчезли из комнаты, но Аято не было до них и дела. Он до сих пор глядел на светлую макушку. — Итак... Расскажи мне, почему мои поданные ошибаются? И думаю, — парень, как бы в невзначай, отодвинул полы одежды, показав меч на поясе своем, — Тебе стоит быть честным, если не хочешь лишиться руки. Может, я кажусь тебе добрым, но поверь, я верен своему слову. — Я..., — юноша судорожно провел кончиком языка по обкусанной нижней губе, стараясь перевести дрожащее дыхание, пока сидел, сгорбатившись, на месте, — Я был на корабле отца, когда нас застиг шторм. Меня выбросило за борт, а остальные все утонули. Когда очнулся, то уже был... Здесь. В Инадзуме. Я правда не шпион. Прошу, поверьте мне. В моих мыслях даже подобного не было, я лишь хочу вернуться домой. Иностранец почти плакал, склоняясь все ниже и ниже, как увядающая трава. Камисато пристально оглядывал юношу перед собой. Возможно, в нем зародилась некая симпатия к этому человеку, но как глава клана не мог допустить необдуманных решений. — Как твое имя? — Тома... — Тома. Хорошо, Тома. Может я тебе и поверю, но вот люди за стенами этого особняка... К чужакам здесь относятся с опаской. Скорее всего тебя просто кинут за решетку. Парень вскинул голову, с ужасом смотря на Камисато. Значит ему и правда не жить? Не почувствовать ветра весны, что будут щекотать румяные щеки, не вздохнуть полной грудью посреди зеленых лесов. Не уж то он чем-то прогневал богов, раз ему суждена такая судьба? — Но я мог бы тебе гарантировать безопасность, Тома. Мне не дана такая власть, чтобы решать дела связанные с чужими землями и людьми оттуда, но никто не посмеет тебя тронуть, если ты будешь служить мне. Я дам тебе крышу, кров, еду и одежду, однако и без работы сидеть не будешь. Лентяев я не потерплю, как и лгунов. Ты согласен на такое, Тома? И парень кивнул. Все слова казались ему обволакивающей паутиной, вуалью, которая сковывала молодое тело, сладостью тягучей и опасной. Но кому он верит? Совсем один с пустотой за плечами. Тома позволил шагнуть себе в пропасть.

***

И таким образом в особняке Камисато появился новый слуга. Аято лично познакомил на следующий день Аяку с Томой, понимая, что не всегда сможет приглядывать за их новичком, а робкой и скромной сестре нужен друг. Сто раз уже пожалел Камисато об всех этих разъездах. Недели вне дома теперь казались мукой, но к счастью постоянные письма из родного дома служили отдушиной. Их глава клана ждал с нетерпением. И как оказалось, Аято не ошибся. Тома постепенно, как необработанный самородок, в нужных руках, плавно превращался в объект искусства столь прекрасного, что никто из двоих Камисато не пожалел о том, что когда-то доверились иноземцу. Блондин, в начале столь робкий и не уверенный, часто совершал оплошности. Разбивал фарфоровые вазы, ронял другую утварь, но теперь после приобретенного опыта и множества тренировок сиял на глазах лучше, чем слитки золота. Даже в самом доме стало теплее и уютнее. Как и много лет назад. Аято мог возвращаться любым: грустным, разбитым, усталым, но видя знакомые лица на пороге, улыбка сама наплывала на лицо. Его ждали. Разве не это счастье? Тома, хоть и медленно, становился членом этой семьи. Пускай он продолжал обращаться к ним все равно формально, но только ему было позволено стоять рядом с ними. Парень со всей ответственностью выполнял любые поручения, почти с манией перфекциониста и следил за домом, внося в него саму жизнь. Блондин всегда заботился о госпоже и господине. Стоило им захворать, то светлая макушка уже мелькала рядом, а в руках готовые лекарства. Кому-то грустно? И тут Тома будто случайно готовил любимые лакомства, приглашая на чай. Верный друг и лучший помощник. Ценное сокровище. Пускай Тома и Аяка часто вели непринужденные беседы, да и сам блондин выглядел рядом с ней расслабленным, но совсем не обделял вниманием и старшего господина. У них даже была своя традиция. Часто поздним вечером, когда все остальные уходили спать, Тома приходил в покои Аято, принося с собой чай и пару лакомств, и слушал, как Камисато читал ему новые книги или документы по важным делам. Да, не было бурных диалогов, заливистого смеха, но каждый из них ценил эти сокровенные минуты глубоко в сердце. Блондин смотрел на своего господина преданно, ведь именно он когда-то подарил ему новый дом, а Аято вновь забыл, что значит дышать от такого теплого взгляда. Но и в их счастливом раю происходили беды. Охота на глаза бога. Камисато злобно глядел на бумаги перед собой, пока на лице кривилась презрительная улыбка. Сегун поражала своей глупостью. Что мог сделать испуганный народ под гнетом самой смерти за малейшее неповиновение? И что мог сделать сам Аято? В тот вечер он позволил себе выпить почти всю бутылку сакэ, пока голову разъедали гнетущие мысли. Глава и не заметил, как успел задремать, но когда открыл глаза, за окном была непроглядная ночь. Наверное уже все спали. Как же он умудрился так оплошать? Аято попытался встать, но его тут же остановили чужие, заботливые руки. — Не вставайте господин. Ночь на дворе. Вам следует отдохнуть. И не смотря на то, что в комнате царила тьма, Камисато увидел мягкую улыбку своего слуги, что бережно убирал одной рукой со вспотевшего лба локоны волос, а другой подавая стакан воды. Аято не просил Тому остаться с ним, но определенно желал этого, однако тот и сам это понял, поэтому тихо рассказывал о своем прошлом: о зеленых холмах свободной земли, песнях, доносящихся из таверны, ветрах, что несли ароматы листвы и цветов. И все это Камисато видел, уже почти во сне расстилались перед ним прекрасная равнина, цветочные поля и реки. Прекрасный сон.

***

Обстановка в стране становилась все хуже, а жертв охоты все больше. Аято смотрел на свою семью и замирал с ужасом, ведь у каждого из них был свой глаз бога. И если госпожу и господина клана Камисато еще не могли так легко задержать и потребовать отдать то, что нужно, то как быть Томе? Слуга, но еще и чужестранец. Глава клана с трудом переборол себя, чтобы не запереть блондина в особняке. Так нельзя. Однако, тот и сам все понимал, но продолжал улыбаться, становясь немой поддержкой для остальных. Аято злился на себя. Он сам к нему подошел некоторое время назад, чтобы дать выбор. Томе стоит вернуться домой, туда, где безопасно. Вложил ему в руки новое копье, сделанное по личному заказу у кузнеца. Все-таки блондин член семьи и заслуживал всего наилучшего. Но юноша лишь непонимающе поднимал глаза, то опускал, чтобы вновь рассмотреть подарок. — Господин, я... — Тома, тебя никто не остановит, если ты решишь уйти. Мы с Аякой будем уважать твой выбор в любом случае. Парень стоял, чувствуя, как от волнения покалывает руки. Он всегда старался, так почему же... Он больше здесь не нужен? Но Тома был предан этому клану и не собирался что-то менять. Блондин и сам не знал, как так получилось, что в следующую секунду обнимал Аято, закрыв глаза, лишь бы не встречаться с жестокой реальностью сейчас. — Я остаюсь. Вы сами мне говорили, что теперь это мой дом, а вы моя семья. Мне не будет места, если оно не подле вас. И Камисато обнял его в ответ, плача и благодаря всех известных ему архонтов за существование человека, что сейчас был прямо перед ним.

***

Это не должно было случиться. Но случилось. Аято стоял в комиссии, успев уже измотать себе все нервы так, что от главы клана веяло раздражительностью за километры. Слишком медленно. Казалось, что каждый старался извести члена семьи Камисато до нервного срыва, и все же он проявлял немалое терпение и усилие над собой, чтобы пожалеть своих слуг, стоящих, как нельзя кстати, рядом. Стрелка часов мучительно быстро меняла свое положение, вызывая еще больше ярости, но до того момента, пока в помещение не влетел слуга, подбегая к Аято с протянутыми, дрожащими руками, в которых лежало чуть помятое письмо. Камисато знал, что за таким поведением не стояли добрые вести, а потому легкая паника засела где-то под лопатками и в груди, сжимая легкие до боли. Может... Там просто вести об очередном указе Сегун? Но в следующую минуту бумага с шелестом выпала из бледных ладоней господина, пока тот истерически смеялся, а душу обволакивал леденящий ужас с примесью отчаяния. Он почти угадал. Известие сообщало о новой жертве охоты Электро Архонта. И лишь внизу ровным почерком значилось имя человека. Тома.

***

Когда Аято вернулся домой, его встретила лишь тишина, словно во всем особняке решили устроить траур, как и много лет назад. Стены здания, да и все вокруг вновь потеряло первозданный цвет, и Камисато честно боялся. Надеялся, молился всю дорогу и до нее, но стоило перейти порог, и наконец перед ним предстало родное лицо. Лишь одно. Аяка не подняла взгляд. Чувство вины пожирало ее изнутри, уродуя горем молодое сердце. Опухшие и покрасневшие глаза говорили за себя, сразу ясно, что девушка плакала слишком много. — Брат, я... — Отдохни, Аяка, дальше я сам. Ноги сами знали дорогу. Аято не редко посещал комнату Томы, но сейчас это несло совсем иной оттенок. Стоило подготовиться, набраться смелости, но времени нет. Оно уходило быстро, почти как песок, просачивающийся между пальцев. Это нечестно. Камисато все же глубоко вздохнул и зашел. Блондин не выглядел умирающим, но тяжело больным, будто все равно боролся за свою жизнь, но вид настолько безразличный... Тома глубоко ушел в себя. Весь образ некогда солнечного юноши потускнел, да и сам он заметно исхудал, чего стоили впалые щеки и синяки под глазами. Под бледной кожей виднелись переплетающиеся темные вены. Многие сходили с ума без своего глаза бога, и верный слуга клана не смог избежать этой участи. Аяка стояла в проходе, придерживая руку у рта, чтобы вновь не зарыдать. Они не должны сдаваться раньше времени, но видеть сейчас Тому таким — пытка невыносимая. — Он в бреду, постоянно кого-то зовет, но стоит проснуться, то не помнит ничего. Мы пытаемся поддерживать его здоровье, но Господин... Болезнь слишком сильна. Аято знал, но горечь застыла на его губах. Он должен был предвидеть, прийти, но Камисато даже рядом не было. Обещал все и сделал ничего... Парень склонился, бережно проводя рукой по светлым прядям волос, как когда-то делал сам Тома. Бледная кожа на ощупь казалась холодной, совсем не осталось и крупицы бывшей силы стихии пиро. Блондин потух без неё, но что должен сделать сам Аято? Когда-то ему сказали, что смерть эта вещь обыденная, и не стоит держаться за то, что уже не спасти. Тогда юный господин решил, что это мудро, но сейчас, чувствуя, что на собственных руках умирает дорогой ему человек — даже сознание отрицало чужую истину. Камисато прикусил внутреннюю часть щеки, стараясь разобрать ворох мыслей в своей голове. Нужно придумать план, да. Подумаешь, что тут сложного? Стоит нанять человека, что украдет пиро глаз бога, ведь Итто когда-то тоже смог вернуть утерянное. И ничего. А может лично прийти и... Но что "и", Аято не додумал, увидев, как на него смотрели мутно-зеленые глаза. Ох.... Тома... — Вы... Вы кто? Камисато показалось, что его окунули в ледяную воду, а в лёгких не осталось и капли кислорода. Больно. — Что? Тома забыл Аято. Почему из всех забыл именно его? Потому что глаз бога появился после предложения главы клана? Потому что просто стоял рядом в тот день? О, боги Селестии, недостаточно ли вашей жестокости уже поведал мир, так за что же теперь это? Чем они провинились? — Я Аято, Тома. Глава клана Камисато. Ты совсем ничего не помнишь? Блондин болезненно поморщился, отрицательно кивая головой. Ему было душно в этой комнате. Вот бы открыть окно и вздохнуть так глубоко, чтобы заболела грудь. Почувствовать... Что он хотел почувствовать? Юноша не помнил. Все стало воздушным и невесомым, как будто стоишь в тумане, стараясь уловить мелькающие образы. — Море... Это единственное, что смог выдавить из себя Тома перед тем, как снова заснуть тяжёлым сном. Аято посмотрел измученно в окно. Эту загадку ему не решить.

***

Путешественник по истине стал спасением всего народа Инадзумы. Никто из Камисато не мог помочь в приближающийся битве, но невидимо поддерживали, толкая слабо в спину, чтобы он продолжал идти вперёд. Ради людей, ради семьи, ради всех. И вскоре над страной снова появилось чистое небо. Аято был дома, успев проведать Тому десятый раз за день. Господин теперь старался находиться подле него постоянно и даже все свои документы переместил сюда. Аяка же привыкла к тому, что приходя по утрам, видела одну и ту же картину. Уставший брат спал в кресле рядом с кроватью, придерживая слугу за руку. Кажется особняк медленно застывал, будто все постепенно гасли, превращаясь в каменные статуи. Но сегодняшнее утро принесло неожиданные, но приятные сюрпризы. Путешественник пришёл прямо к ним домой. Глава клана с трудом переборол себя, когда услышал про приглашение на чай. Он не спал почти всю ночь и сейчас устало потирал глаза руками, накидывая белый пиджак. Аяка выглядела точно лучше, по крайней мере мягко улыбалась своему другу, слушая о дальнейших его планах. — Ты очень хорошо постарался, Итэр. Я даже не думала, что все может сложиться так. — Эй, Паймон тоже помогала! Девушка рассмеялась, а Аято усмехнулся. Вскоре сестра ушла за новой порцией печенья, а путешественник неожиданно обернулся к старшему Камисато, приняв серьёзный вид. — Я хотел поблагодарить вас за оказанную помощь. Все же, она неоценима. Аяка как-то подарила мне одну вещь на память, поэтому я решил, что мне следует тоже подарить вам что-то достойное. У такого клана есть достаточно денег, чтобы скупить все сокровища Инадзумы, однако... Кое-что я все же принёс. Его было трудно достать, но думаю, вы найдёте ему отличное применение. Итэр протянул глаз бога. Горящий, с символом пиро. Аято даже на расстояние чувствовал исходящее от него тепло. Камисато не верил своим глазам, а потому дрожащими руками взял подаренную вещь. Слезы сами собой потекли по бледным щекам. Аято глава клана, он должен поклониться и поблагодарить за такой подарок, но он не мог. Не сейчас, точно. Сейчас Камисато вернулся в то время, когда был юным мальчишкой, надеявшимся, что все плохое, что есть в его жизни, лишь дурной сон. Парень бежал по собственному поместью. Ему некуда спешить, но он хотел бежать ещё быстрее. Тома давно не приходил в себя, а врачи лишь разводили руками. Парень погрузился в сон из которого не мог проснуться, но силы продолжали покидать измученное тело, а значит рано или поздно... Он умрёт. Аято бережно вложил глаз бога в чужую руку, сжимая пальцы за место Томы, и умолял. Не в первый раз в жизни, но все так же с отчаянием в голосе. Камисато не рассчитывал на богов, они оставались глухи к его просьбам, поэтому каждое слово шло к тому, кто лежал на кровати. — Тома. Тома, пожалуйста. Открой глаза. Ты так долго спишь, надо вставать, слышишь? Сделай это хотя бы ради меня. Ты всегда выполнял любое моё поручение, поэтому выполни и эту просьбу так, как умеешь только ты. Юноша продолжал лежать на месте так же неподвижно, но лицо наконец вернуло прежний румянец на щеках, а дыхание стало ровным и спокойным, единственное, что разрывало давящую тишину. Аято закрыл глаза, вспоминая рассказы Томы. Душа блондина, всегда открытая, напоминала цветочные поля без единого сорняка. Сколько в нем было добра и честности, а любви ко всему в этом мире – просто не передать. Но долина увядала, и Камисато терялся среди потока мыслей. Ему страшно до жути. Он должен всегда быть смелым и держать себя в руках, как полагалось главе клана, но разве Аято так мог? Конечно нет. Сердце сжимали холодные тиски, заставляя и без того наболевшие глаза проливать новые слёзы. — Господин?... Камисато резко вздернул голову, встречаясь взглядом со светло-зелеными глазами. Тёмные круги под ними ещё не прошли, но теперь хотя бы в лице читалась ясность и осознанность. — Тома... Аято прижал к себе слугу совсем не так, как полагалось господину, но пусть мир подождет столько же, сколько ждал он сам. Под руками наконец чувствовалось тепло чужого тела, хотя блондин до сих пор не понимал, что происходит. — Тома, никогда больше не уходи, никогда. Камисато держал в своих ладонях столь родное лицо, и сердце вновь задребезжало, когда юноша улыбнулся. — Господин, а вы мне снились. Каждую ночь. — Как же я мог тебе сниться, если ты меня не помнил? Но Тома ничего не ответил, лишь по доброму смотрел и наслаждался ощущением объятий, в которых находился. Он ещё не скоро скажет, что пиро глаз был не только показателем верности, но и подлинной любви, хранимой в сердце очень долго. Блондин не вспомнит точно день, когда впервые понял, что трепещущее сердце и жар в груди вовсе не лихорадка, наступавшая каждый раз при господине, но жизнь с тех пор превратилась в одну весну, прекрасный сон, и просыпаться Тома никогда не хотел. Собственные желания сыграли злую шутку, и без глаза бога, без вырванной из сердца любви он действительно заснул, но сейчас парень успел обвинить себя во всех смертных грехах, замечая покрасневшие глаза Аято. Ему стоило найти силы и встать, ведь его ждали. Очень, очень долго. — Господин, я..., — Тома не знал, как объясниться. Оба члена семьи Камисато были для обычного слуги примером и святыней, которых он боялся запятнать своей любовью. — Все хорошо, Тома. Я знаю.

***

Как бы странно ни звучало, но отпуск получил и управляющий особняка, так и глава клана. Тома ещё не восстановился после долгого сна. Конечности слушались плохо, поэтому блондин ходил, опираясь руками о стены и передвигаясь весьма медленно. Вряд ли бы он смог даже держать нормально своё копье. Аято же наотрез отказывался выезжать из дома, пока лично не убедится в том, что его слуга полностью не реабилитируется, а зная вечное желание всем помогать, то вообще нужен был глаз да глаз. Камисато сидел на веранде, вдыхая запах травяного чая. Да, Тому вниманием не обделили, узнав о внезапном, но долгожданном выздоровлении. Даже Яэ Мико решила навестить его, подарив в придачу к гостиницам оберег от злых духов, и как бы незначительно при этом намекала на близ стоящего главу клана. Аято уже мечтал оторвать этой лисе хвост. Поэтому, пока Тома не принялся искать вновь себе работу, Камисато отдыхал и наслаждался шелестом листвы на деревьях. Блондин сидел рядом, смотря на виднеющиеся за ограждением переливающиеся волны. — Вспоминаешь море? — Аято поднял голову, мягко улыбаясь. — Что? — Тома непонимающе обернулся к господину, вопросительно поднимая бровь, — Вы о чем? — Когда ты был в бреду, ты говорил о море. Думаю, ты успел по нему соскучиться. — Ох, — парень густо покраснел, наклонив голову поближе к кружке, как бы переключая внимание на неё. Что он мог сказать? Что в его глазах море — это Аято? В тот день, когда они встретились, океан бушевал, и юный господин казался ему опасным, как и шторм за окном. Он легко мог разрушить его жизнь и оставить на пустынном берегу. Но потом... Эта водная гладь сменилась лёгкими волнами, и Тома наконец обрёл покой. Волны ласкали и обволакивали, защищая и оберегая юношу. Вода непостоянна, поэтому если блондин это бескрайние поля под летним солнцем, то Камисато будет морем, и берег то, что их объединяет, — Да, наверное. Оно прекрасно. — Тогда обязательно сходим к нему на днях, когда тебе станет лучше. — Спасибо, Господин, но вам не обязательно. — Тома, это решение не как главы клана, а как от человека, который о тебе заботится. — О, брат, вы тут, а я как раз вас искала! Аяка с счастливой улыбкой села за стол, посматривая на обоих парней ласково и нежно. После того, как Тома очнулся, она много просила прощения перед ним и плакала, девушке понадобилось время, чтобы снова чувствовать себя спокойно и комфортно стоило остаться им наедине. Но сейчас... Аято не в первой замечает, как краснеет сестра, когда ей помогает блондин или случайно прикасается, её долгие взгляды. Что ж, стоит отдать должное, вкусы у них схожи, видимо родная кровь говорит за себя. Но кое-что семья Камисато не замечала явно. Тома хоть и был более общительным с Аякой, но не открывал ей свои размышления, не пересказывал впечатления. Только наедине с Аято. Похоже, каждый из присутствующих запутался окончательно. Однако... Разговор плавно перешёл в более оживлённое русло, и пускай все забыли об недавних печалях, но смутное чувство не покидало никого до конца завтрака.

***

Аято, в присущей ему манере, вновь принялся за работу. Дела никуда не исчезали, и поэтому, после этакого отпуска, его встретили огромные кучи бумаг. Не то чтобы Камисато сердился, но испытывал некое раздражение. Он тоже хотел проводить дома больше времени и отдыхать от тяжести своей ноши. Возможность говорить искренне тем более выдавалась так редко, и то, лишь с одним человеком. Скоро нужно было уехать в Сангономию, наладить некоторые нюансы, поэтому всего пара дней и неизвестно, как скоро он теперь вернётся. Глава клана тяжело вздохнул. Ему хотелось предложить Томе поехать с ним, но увы, обязанности имелись и управляющего поместьем, да и здоровье ещё не восстановилось до конца. Со стороны Аято это просто будет грубейший поступок. Он не мог так поступить. В дверь робко постучали, перед тем как решили все же открыть. — Господин, я принёс вам чаю. Вы не пришли на ужин, и все очень переживают, — Тома с вечной улыбкой подошёл поближе, поставив поднос на стол, — Думаю вам стоит передохнуть и поесть. — Спасибо большое, совсем заработался, вот и не заметил, — Аято хмыкнул, рассматривая тарелку с едой. Не секрет, кто все это готовил, но в сердце даже от этого разливалось нежное тепло. Блондин, хоть и без приглашения, сел рядом. Давно привык. Они проводили почти все вечера вместе, когда были оба дома, поэтому сегодняшний день не исключение. — Вы скоро снова уедете? — Да, Тома. Расстроен? — Конечно, ведь вы... Нам вас не хватает. Камисато удивлённо поднял брови. Он знал, что по нему скучают, но чтобы так открыто заявлять это, явление редкое, и что уж таить, никогда невиданное до этого момента. Даже Аяка, родная сестра, просто просила возвращаться как можно скорее, но ничего более. Изо рта невольно вырвалась короткое "о". Тома глядел на чужую руку, подавляя жгучее желание прикоснуться к ней. Но ему же нельзя. Он обычный слуга, а господин... Однако... Будучи в этой комнате и лишь вдвоём. Возможно ли, что можно откинуть эти предрассудки? — Господин, могу ли я вас о кое чем попросить? — Что-то случилось? — Да... Нет. Просто закройте глаза. Аято не был глупым, понимая, что сейчас точно что-то произойдёт, но даже он не мог предвидеть того, что почувствует прикосновение чужих губ на своих. Камисато резко открыл глаза, не веря в подобное, но видя россыпь едва заметных веснушек и чуть подрагивающие светлые ресницы, то пришлось это сделать. Невероятно. Дыхание и сердце будто замерли или наоборот так быстро стучали, что парень не успел за ними уследить. Аято не жаден, вовсе нет, но если есть хоть капля вероятности, то кинется на нее быстрее всех. Он сам прижался к телу напротив, целуя так самозабвенно насколько мог и мысленно поражаясь насколько мягкие у Томы губы, но тёплые. Только не понятно, от пиро глаза бога или от множества лёгких покусываний на них. Камисато чувствовал, как руки гладили его спину, пока он сам точно также изучал плечи и талию слуги. — Господин..., — парень задыхался, еле переводя сбившееся дыхание, облизывая покрасневшие губы, и вряд ли этим помогал сдержаться. — Аято, не господин. Зови по имени, — Камисато потянул Тому за руку поближе к себе, заставляя сесть на колени. — Аято. Кажется перед глазами пробежались звёздочки, потому что даже от простого имени главу клана повело уж слишком сильно, но спешить не стоило. В его руках самое прекрасное сокровище, и он подарит ему все, что только тот попросит. — Мне нужно кое-что сказать... — Я слушаю. И Тома говорил. Говорил без передышки и перерыва, раскрывая свою тайну. Пиро глаз будто обжигал сейчас бок, и это чувствовал даже сам Камисато, поражаясь, как в одной вещице могло содержаться столько искренности и любви к нему. К Аято. Тома всегда дарил тепло и мог обжечь, но сейчас казалось, что Камисато горит. Согласен превратиться в пепел, лишь бы смотреть в эти глаза, которые обязательно посмотрят в ответ. Аято прикрыл веки, чтобы сдержать непрошенные слёзы. Блондин всегда был чудом и не переставал удивлять до сих пор. Сердце сжалось от нахлынувших чувств. — Я люблю тебя. И в ту ночь Тома так и не вышел из покоев главы клана. Пускай, на утро они уже должны прощаться, но в объятиях друг друга такие мелочи уже не важны. Они пронесут свои чувства даже на расстоянии, сохранят в тысячах строк писем, а при встречах разожгут ещё сильнее. Камисато вновь вернётся домой и на пороге увидит родные тёплые глаза, мягкую улыбку, и с распростёртыми объятиями Тома обязательно ему скажет: — Добро пожаловать домой, Аято.