вилки в животе и шипящее сознание

       странное вещество закрадывается внутрь потрепанных легких джисона: осознание, что оно трепещет явными искрометными сверчками и фантазиями, только возносит чувство к невозможному оцепенению. он смотрит на феликса и ощущает тягу к сигаретам, блуждающим по каждой кровавой отметине на его губах — его били в переулках частенько, редко за дело. тянет, безусловно, не к мерзкой пепельной материи.        светлеет. мост покрывается мягким золочением, а в глазах феликса играется луч и раскрошенные остатки человечности, поэтому становится слезливо. он отворачивается, ему до боли тошно понимать, что жесткость в нем не смогла до основания разбить чувственность. в успокоение его разгоравшихся и быстро угасавших в ветре щек касается уставшая ладонь и направляет утомленную голову напротив к себе, подставляя под взор своих глаз. — так у тебя веснушки.. поглощенный во влагу слез, у этого существа похожих на шипучую газировку, взгляд поднимается к понимающим и нежным стеклышкам джисона, так убаюкивающе оглядывающим каждый поцелуй солнца на щеках, ожидая лицезреть порождение новых. — как же ты невообразим.. — верно, я полуживой, может, лишь мерещусь тебе, а сам рассекаю волны в самом темном океане, стремясь то к воодушевляющему небу, то к умерщвляющей глубине. — ох, нет, ликс.. — он затихает, понимая, что цель, что крупнее, для его любовного огрызка общества, окажется вторая и он будет рад утопиться. странно, джисон так часто желал умереть, но слышать это из уст именно этого создания для него стало тягостным. — и правда, — через себя проглатывается и пропитывается изжившее ощущение собственной жалости и последнего, саркастичного от изнеможения крика о помощи, ведь предыдущие никто не слышал и никогда не пытался слушать, — к чему рассуждать о таком? вокруг ведь такой умопомрачительный город, столько надежд и возможностей! столько приветливых лиц! я так хочу жить здесь, а не пропускать мир через призму ветхой и чуткой философии! не представляешь, насколько я люблю!        непонимающе отражаются лучи в мягких зрачках джисоновых глаз, что не могут выпустить из своего поля зрения это мучительно трясущееся в несправедливости существо. и жаль что только такого, не озаренного колосьями и свежестью, выжженной юностью и смазанными ягодными губами, поля. лучше бы ослепнуть совсем, раз не видишь такого опаления и хрупкости летней свободы. джисон бы выколол себе глаза, дабы окровавленное лицо подставить под волю жары и жажды. но не станет — перед ним эльф, который наверняка бы кружился в объятиях ржи и смородины, облеченный в хлопковую рубаху и выжигая мертвенные волосы до новых пятнистых капель, сплетая себя с божьми коровками и целуя крылья трепетных бабочек. и, быть может, была бы в их воле возможность на желание — они бы оказались там вдвоем, рассекая воздушные поэтические глади потеющими пальцами и протягивая розовеющие ладони к солнцу. но обессилели и мысли, и тела, и они, и солнце.        и это усталое волшебство солгало в шуточной исповеди: он любил бы. и жизнь, и судьбу, и солнце, и джисона. но поздно. уже никогда не получится: в нем воспитали сплошную и спутанную жестокость, неприязнь и манерность, потому что общество не воспринимает ранимости и ждет повиновения. ждет истребления чувств, получая в ответ надменность и грубость, которые безжалостно сожрут остатки сочувствия. глупое создание породило общество, поэтому и спряталось. а борьбу ведут жертвы. или совершают побег.               — ты любишь меня, иней? — мы знакомы с натяжкой в час с половиной и затяжкой в сумме по счету девятой… и сейчас весна, последний лед тает, иней и вовсе иссяк. — не притворяйся, что не умеешь проникать под кожу и изведывать каждое соединение чувств с горящими глазами. я сам ощущаю твое похождение по своим внутренностям. а удается тебе это с помощью морозных ладоней, что так колко и точно пронзают кожу своими зубцами в виде тонких поцарапанных пальцев и острых ногтей. тебя словно породили приборы столовые: глаза сверкают ложками, а пальцы проникают вилками. тогда, значит, сердце режет ножом?        такое замечание не сможет не оставить след. меткий, четкий и острый, как имя его создателя. в ложках отразилась лучистая боль, и это уловимо.        — если оно не ранит, то не прячь же его умения чувствовать, — так сложно сохранять непоколебимость, когда ощущаешь грань меж срывом и смертью, но феликс пытается, — я знаю, ты еще способен на это, — он улыбается ласково и обреченно, чем приводит сияние в ложках к обращению в дождливые капли. джисон прикладывает другую ладонь к глазам, но его запястье хватает еще цепкий механизм уже слабых пальцев и взволнованный взгляд. — не прячься от меня… налитые солеными океанами глаза вглядываются в прочувствовавшие любовь напротив, ища галактику, ища слабости, ища надежду, ища себя. — меня итак избегали все. в том числе, я сам. но только ты не сбегай, иней… лучше заморозь меня и спрячь в самой красивой ледяной статуе, и целуй её ресницы каждую ночь. созерцание обоюдно, и они боятся отпустить тела друг друга, кончики пальцев: морозные и сырые, непроизвольно берегут в касаниях кожу, у обоих почти что растворенную. совершенно обескровленный шепот потерянного мальчика разрывает пелену заботы, которой так не хватало и которая так далека от той, что нужна, что теперь кажется бесконечно успокаивающей: — поцелуешь меня? и вроде покачнувшись, а кажется что и застыв, болящее острыми иглами сердце притянуло другое, осторожно держа за бледные волосы, и поцеловало в замирающие и обожженные рассветом губы. и джисон ощущал теперь намного яснее: они не замирали, они отмирали и в своих неумелых ответах объяснялись влюбленностью, тряслись страхом, выдыхали смирением, оберегали благодарностью и плакали прощанием.               и оторвались первыми.               облачились во влажность: ощущалось, будто бы была надкушена неизвестная и необъяснимая ягода, в которой кроме оттеночных царапин не осталось ничего. и кое-как они пошевелились, заметно дрожа и проглатывая тысячи волнений: — я бы подарил тебе себя. глаза, цветастые и расползающиеся подушечными перышками в прямых попаданиях солнца, в пару мгновений запечатлели джисона на свою пленку навсегда, прошептав ласковее и повинуясь подстерегающему возле путей ветру: — и будь под нами океан, я бы не испугался. спина наклонилась, опираясь на мягкий, подхватывающий и изо всех сил держащий воздух, помятыми подошвами не держась за ограду. в груди приподнялась неизведанность и непривычность. и будто проваливаясь под лёд, жестокий и жадный, он упал. джисон поспорил бы, что, на самом деле, он взлетел, окрылился… но стоял на месте. молчал.               и только отсчитав столько же, сколько феликс за их встречу произнёс «иней», робко подошел к краю. волосы трепал назойливый ветер, подгонял и холодел. кожа инея покрылась канцелярскими кнопками, пальцы сжали потрошившиеся куски чёрной краски от железного моста, словно покинувшие несуществовавший дом вóроны. сглатывая слезы и стрелу в горле, что так безжалостно удушала его теперь, взгляд падает на землю, которая приводит его в осознание, что заветное существо все же не осталось в пучине воздушных объятий. нет. оно лежало, вводило в оцепенение и постепенно расплывалось в глазах. стало душно, комкано, отцежено и больно. джисон запрокинул голову и взглянул через толщу прозрачной марли, ловко подкрадывающейся к ресницам, на одинокое и треснувшее где-то небо. его сжирало отсутствие понимания. вернее, он мог предугадать, ожидать этого. более того, он знал, что феликс поступит так однажды, но верить в это ни за что не хотелось.               совершенно не вовремя не выключенные наушники в карманах начинают пульсировать громче. или же только так джисону удается сбиться с панического дыхания: «а поезд идёт, и железо поёт знает железо всего пару нот пробирая до дрожи, лишая покоя под железною кожей бьётся сердце живое». приложив невозможные усилия, кое-как отрывается от железной черты и делает шаг назад. ему хочется раскричаться в ненависти ко всему, сделать то же, что наблюдал только что. но он измучился, сковав себя с душевной пропастью. и больше ничего не получится. больше ничего не случится.       

***

       джисон уходит: плетется и слепнет. а сердце его аккуратно доверено и отдано целостно тому ломкому тéльцу, которое стало еще больше походить на малину, выпавшую из неосторожных ладоней на пыльную дорогу. и хотелось бы прильнуть к тому алому соку еще хоть раз и обличить губы кровавым, сахарным пятном, но теперь, чтобы лицезреть пронзительные и утешающие садистов рдяные разводы, его могут лишь вдавить в сталь и унижение, которое, к счастью, он больше никогда не пропустит сквозь себя, приписав имя слабака. а его имя — феликс. и оно ласковое.