Кровь цвета глицинии

Четыре года неслись неизмеримо быстро. Я не желала ухватиться ни за один день, ночь, миг. Они сплетались в единый нескончаемый мрак, что окрашивался в алый. Вечные всплески крови и отрубленные конечности демонов. Они сливались со вспышками боли, ярости и экстаза от убийств. Я рубила их тела, медленно разделяя на кусочки, требовала ответы на свои вопросы и после убивала лишением головы или оставляла испепеляться на солнце. Я утопала в постоянном гневе, что окутывал моё тело вместе с кровью. Она пропитывала форму истребителя насквозь. Казалось, что и моя жизнь, моя душа и воздух этого мира впитал эту кровь, что пролила я. День за днём, ночь за ночью я обливалась смертью, пила её своей кожей, кормила ею свой меч. Мои глаза застилала вечно красная пелена, что я смахивала ресницами лишь когда ступала за порог дома Тамаё. Тогда всё сменялось на цвет безлунной ночи. В этом круговороте алого и черного моё тело, моя кожа и мой разум получали шрам за шрамом, отметину за отметиной от каждого, кого я лишала жизни. Их когти рубили мою форму, истязали меня, не щадили. Рвали плоть гнилыми клыками, терзали когтями и упивались болью. Нежная доселе детская кожа зарубцевалась. Белёсые полосы, пересекающие кожу спины, груди, рук, ног и даже шеи, паутиной вцепились в тело как снаружи, так и внутри. Я чувствовала, как все органы изуродованы осколками гликозида, что течет в моих венах. Как он уплотняется в мышцах, когда я рублю демонов, как он течет в моих волосах, когда они купаются в крови чудовищ, и как он застывает в сердце, когда монстры испускают свой последний вздох. И я вся в этой смеси из смерти, боли и крови. Пропитана насквозь. И я гнию изнутри. Все четыре года демоны - единственные, кто касался меня. Единственные - кто смотрел на меня. На меня одетую, обнаженную, безоружную, беспощадную и яростную. Юширо обрабатывал мои раны, едва притрагиваясь к коже по всему телу. Я не позволяла ему зашивать раны. Они должны оставаться напоминанием, что я не справилась. Что я виновата в смерти моих родных. Что я убийца. Тамаё брала мою кровь на анализ, всегда касаясь нежно и мягко, словно она вся состоит из шелка и лёгкого дуновения ветра. Иногда, совсем редко, гладила по волосам, перебирая их в своих ледяных пальцах. А выродки Мудзана, его мерзкие твари, измывались надо мной. Они знали, что не могут съесть меня. Знали, чего может эти им стоить. И потому они драли мою кожу, резали её, отрывали от костей, мяса, стремясь пробраться внутрь, к органам. Я истекала кровью от любого их прикосновения, боль исходила от каждого волоска на голове, от каждого ногтя на руке и ресницы под глазами. Я вся становилась сосудом нескончаемой алой боли, белой ярости и чёрного гнева. И их взгляды - единственные, кто ловил мой. Юширо стрелял искрами, раздражаясь от моего общества. Он резал меня, лишь скользнув по лицу. Его глаза всегда наполнены лезвиями кинжалов, что он швырял в меня, попутно перебинтовывая очередную рану, из-под которой виднелись движения мышц. Тамаё всегда глядела с холодной заботой. Такой глубокой и одновременно воздушной, как облака на рассвете. Без разрешения вторгалась в самые тёмные и скрытые закоулки моего разума, не давая даже попытки закрыться, закупориться внутри и выгнать её. И цепким туманный взглядом она не причиняла боли, но делилась своей. А изверги Кибуцуджи жрали меня глазами, разрывали, вгрызались, терзали и пробирались в вены, органы, каждую клетку тела, стремясь проглотить, не оставить и следа, уничтожить, выпить до самой капли. И все они не оставляли не моему телу, не душе ни единого шанса остаться неприкосновенными. Они хватали меня, швыряли друг другу в лапы и проникали внутрь, разрывая изнутри. Будто стремились наполнить пустую оболочку собой. Ведомые лишь своими собственными желаниями и целями. А я была лишь куклой в этой игре демонов. Я всегда была жертвой в глазах всех, кто окружал меня эти кошмарные четыре года. Окрашенные в алый с черными венами, что вздувались на них, как на сердце мерзкого чудовища. Оно поглощало меня. И сегодня меня впервые коснулся кто-то, в ком не текла кровь демона, кто-то, чьи бездонные глаза вторгались в мою душу сладким лоскутом ледяного жара. Но кто-то, в ком была жажда ко мне. Кто-то, кто хотел выпить меня без остатка, проглотить, чтобы я стала частью его. И принадлежала лишь ему. Кагэ ел меня своими прикосновениями, пожирал своими глазами. Окутывал своим дыханием как тело, так и разум. И его желание обладать передавалось мне. Я хотела принадлежать ему. И касания всех этих существ пропитали меня, мою кожу, мою душу. Я не помню, когда меня трогал кто-то, кто видел меня мной, а не причиной помогать, причиной питаться, причиной жажды. И Кёджуро сейчас отчаянно держится за моё лицо взглядом. Своим таким притягательным обжигающим взглядом, что стелится пламенем по моей коже, глазам, изгибам скул и губ. Он изучает моё лицо с напускной дотошностью и любопытством. Оттягивает момент, явно желая опустить глаза ниже. Кимоно мирно покоится на моём поясе, покорно оголив торс и руки. Белые бинты плотно обмотаны вокруг груди. Сейчас, если Ренгоку смело глянет ниже, то не увидит ничего, чего, по его мнению, не следовало бы ему видеть. — Ты закончил изучать моё лицо? — с усмешкой спрашиваю я, внимательно следя за его реакцией. Его уши, что только начали приобретать прежний слегка розовый оттенок, снова окрасились в пурпурно-красный. Я даже не знала, что человеческие уши могут достигать таких цветов. Кажется, будто они вот-вот взорвутся. — Оно мне очень нравится, — наигранно уверенно ответил Кёджуро, — И я бы хотел воспользоваться возможностью и изучить его досконально. Я улыбнулась шире и наклонилась к нему поближе. Протянула руку и взялась за его ладонь. — Я всё ещё помню мягкость твоих губ... — прошептала я, прикладывая его шершавые пальцы к своим губам. Я чувствую, как он дрожит едва-едва. Не смело, медленно и осторожно, он погладил немного сухую и шершавую кожу. Я убрала руку, давая ему полную свободу действий. Он очертил линию нижней губы, опустился к подбородку и ласково провёл по нему, поднимаясь по челюсти к скуле. Нежно огладил её и завёл выбившуюся прядь волос за ухо. Его ладонь замерла на моем виске. Ренгоку поднял вторую руку и повторил то же, что делал до этого. Только коснулся ещё пальцем кончика носа и уложил ладонь на затылок. — Ты можешь дотронуться до меня. Его взгляд дрогнул. Ресницы затрепетали, а челюсти сжались. Он понял, что я имею ввиду. Понял, что он может притронуться ко мне. Пересечь границу, что сам выстроил на моем теле. Я приготовилась. Жадно впилась в его лицо взглядом. Наконец его зрачки опустился ниже. И глаза Кёджуро округлились в ужасе. Я знала, что он никогда не разглядывал меня в полной мере. Бросал быстрые взгляды, но никогда не всматривался в детали. Но теперь... Тонкие слабые рубцы белого цвета веревками опутали шею, ключицы и плечи. Ренгоку опускает руку ниже к шее. Правая всё ещё покоится на виске. Он бережно, будто боясь вскрыть старые шрамы, оглаживает кожу. Водит по ней, повторяя изгибы шеи, ласково со страхом вторит рубцам. С нежностью обеими руками проводит по ключицам, ведя к плечам. Мою кожу покрыли мурашки. Я так давно не чувствовала таких касаний. Меня трогают так, чтобы мне было хорошо, безопасно, сладко и спокойно. Кёджуро гладит мои руки, исследует пальцами шрамы и наконец останавливается на ладонях. Берет их в свои крепко. Не даёт возможности засомневаться в том, стоит ли отстраниться. Не стоит. И я остаюсь на месте, когда он медленно, не сводя с меня своего испуганного, но такого нежного взгляда наклоняется к моей шее. Я чувствую как его горячее дыхание опаляет кожу у челюсти. Тёплые мягкие губы оставляют почти незаметный поцелуй в том месте. Переходят ниже. Ещё один поцелуй. Потом ещё. Теперь ключица. Он скользит по ней губами, россыпью целуя кость. Возвращается к шее уже с другой стороны. Он покрывает всё собой, словно стремясь перекрыть своими прикосновениями шрамы и рубцы. Будто его губы - ткань, что заменит мою кожу. Я дрожу под натиском его нежности и одновременной страсти, что он держит в хлипкой узде. Я поднимаю руки и хватаюсь за его ладони, надавливаю на них сильнее, умоляя дать мне больше его прикосновений. Он там, где был Кагэ. Там, где были все эти монстры. Их когти, зубы, лапы. — Прошу, Кёджуро, — хриплю я, — Я хочу чувствовать лишь тебя. И он понимает. Заводит руки за мою спину и подхватывет бинты. Они слетают с моего тела, освобождая кожу и даже легкие. Дышать легче. Теперь Кёджуро не задерживается ни на миг. Он сгребает лишнюю ткань и убирает её в сторону, не сводя глаз с оголившейся кожи. Я вижу, как его трясёт, как лицо бледнеет, а уши краснеют ещё сильнее, захватывая кожу на висках. Я знаю, что он изучает не только шрамы от когтей, но и выделяющиеся следы от клыков. Укусы по всей поверхности груди. — Демоны порой ближе к людям, чем мы думаем, — говорю я, и вижу, как лицо Ренгоку дрогнуло, как будто маска пошла трещинами, — Он не смог довести своё дело до конца. Сдох от моего меча. — Каору, — Кёджуро вложил в это слово, в моё имя, всё свое тепло. — Это короткая история. И давняя. Пару лет назад меня отправили на задание далеко в горы. Там было маленькое поселение, которое рисковало полным истреблением из-за демона. Я снова взялась за руки Ренгоку и подвела к себе, молча прося не останавливаться. И он продолжил. С лаской, с вожделением и теплотой исследовать моё тело. С той же осторожностью огибая шрамы и укусы. — Я была безрассудной. Следовала во тьму гор по следу демона, не тратя даже пары часов на изучение его поведения, того, что он из себя представляет. Ведь до этого они все были практически одинаковые. И я не позволила себе насторожиться. Это был первый такой и последний раз. Тот демон был... Другим. Пальцы Кёджуро с нескрываемой дрожью и желанием еле ощутимо обхватили соски и тут же скрылись на талии. Ощущая его движения, мне даже показалось, что я почувствовала изгиб под рёбрами. Дыхание слегка сбилось, когда Ренгоку не в силах противостоять себе, вновь вернулся к груди. Изучает её мягко, но с настойчивостью. Гладит её, сминает в своих огромных ладонях и совсем едва щипает. Пугается своих действий и начинает исследовать живот, что перекрывают твёрдые кубики пресса. — Он не просто питался жителями деревни. Он выбирал только женщин. Всех возрастов. И прежде, чем съесть их, он... Завладевал ими. Я поняла это, когда нашла его логово. Он держал в плену трёх женщин: старушку, молодую женщину, не старше твоего отца, и молодую, даже маленькую, младше Сенджуро. Я бросилась к ним, стремясь освободить. Он соорудил для них клетку. Грязный ублюдок. Они всегда были у него на виду. Видели, как он насилует своих жертв и после пожирает. Медленно. Кусок за куском отрывает плоть от костей. Они рассказывали о его зверствах быстро, пока я пыталась выпустить их. Будто этот кошмар сам рвался из них наружу, стремясь освободиться быстрее их самих. Ренгоку взглянул на меня, но я отвела взгляд. И развернулась к нему спиной. Он рвано выдохнул, отчаянно прикасаясь губами ко мне и гладя руками. Он дрожит. И я тоже. — Старушка поведала мне, что демон раньше был жителем их деревни. Он был мужчиной властным, злым и жадным. И жадность та проявлялась во всех аспектах. В том числе и в похоти. Она не сказала, что с ним произошло и почему он стал демоном. Но ясно было одно - его вечная жажда вернулась вместе с ним на эту землю. И он продолжал свои тёмные дела. Мне повезло оказаться там до полного заката. Женщины спаслись. И наступила ночь. И тогда я встретилась с ним лицом к лицу. Ренгоку приложил лоб, что пробивал холодных пот, к моей спине. Затем оставил ощутимый горячий поцелуй на затылке. — Он был безобразен. Так, как безобразны все демоны. Кроме глаз. Они были слишком человеческими. Голубые, с круглым зрачком. И это делало его более отвратительным, в отличие от других ему подобных. Он с животной яростью бросался на меня. Кричал о добыче, что он берег для пира. Берег для «него». Я так и не узнала для кого. Он кричал о Боге, что пьёт только женщин, что сделает его своим наследником. И бился, как в последний раз. Он рвал на мне одежду, выбивал буквально почву из-под ног, бросая на пол, о стены и даже в потолок. Он был чудовищем невероятной силы. И мои крики отзывались эхом в той пещере. Ренгоку подсел ко мне почти впритык, прислоняясь всем телом. Я всхлипнула от жара, что исходит от его тела. Такой зной, как от палящего летнего солнца. Его руки обвили мою талию, сцепившись замком на животе. — Моей второй ошибкой, после безрасудства, стала потеря сознания. Это было всего несколько минут, но хватило, чтобы этот отморозок выбил меч из моих цепких пальцев, разорвал в клочья форму на груди и плечах и оседлал меня. Я очнулась благодаря боли. Он вгрызался в мою грудь, высасывая кровь, и держал руки, чтобы я не шевелилась. Я кричала, вырывалась, но все было тщетно. Кажется, вкус моей крови дошёл до него далеко не сразу. Удовольствие на его поганой морде тому доказательство. И я никогда не забуду миг осознания в его глазах. Вопреки моему опыту его не вырвало, но начало трясти. В конвульсиях он продолжал удерживать меня и смеяться в лицо, пуская кровавую слюну на мою искусанную грудь. Он кричал, что умирает и чувствует от этого возбуждение, которое не испытывал до этого ни разу. И чтобы оно не исчезло вместе с ним напрасно, вопреки боли, он возьмёт меня так, как не брал никого. Ренгоку ощутимо напрягся и я расцепила его руки, оборачиваясь лицом. Голой грудью я плотно уперлась в его твёрдое горячее тело. Этот жар проходит даже сквозь одежду. — Он только успел стянуть с меня штаны, как я вырвалась. Я даже не помню откуда взялся меч в моих руках, помню как я, полностью голая, возвышаюсь над ним, и как он с восторгом осматривает меня. Я не помню, как его голова отделилась от тела. И как он исчез. Я быстро нацепила на себя те тряпки, что остались от формы и убежала. —Каору, — Кёджуро обхватил моё лицо ладонями и приложил свой лоб к моему. Мы дышим в такт друг другу. Сливаемся в этот миг в одно целое. Разделяем одно дыхание, но не биение сердца. Его темп - быстро и рвано, а мой - медленно и тягуче. Он - водопад. Я - озеро. И он впадает в меня сладким поцелуем. Влажными прикосновениями наши языки соединяются. Изучают друг друга. Страстно впиваемся губами, борясь за лидерство. Он обхватывает мою нижнюю губу зубами, втягивает её в себя и посасывает. И снова раздвигает губы языком, проникая за них. Я обхватываю его язык губами, втягивая внутрь. Он стонет мне в рот и со всей страстью и желанием обхватывает полуобноженное тело, повалив на пол. Это слишком похоже на него. На то, что было сегодня с ним. И я в испуге открываю глаза. Но Кёджуро словно не замечает моего секундного замешательства. А если и замечает, то специально не зацикливается, сильнее впиваясь поцелуем, облизывает губы, покусывает их. И я позволяю себе раствориться в этих моментах. В этих прикосновениях. В этих ощущениях. Они прекрасные, настоящие, долгожданные. И ничто, и никто не может это испортить. Его руки скромно скользят по моему телу. Всё ещё ласково и нежно гладят кожу. И мне так жарко, так горячо, будто я тону в вязком огне, тягучей субстанции из пламени. Раскаленный воздух вокруг нас готов расплавить одежду, комнату, целый мир. Я начинаю стягивать с себя остатки кимоно. Ренгоку меня останавливает. — Я так сильно хочу этого, — хрипло шепчет он, — Но я не могу торопить тебя. Ты так сильно открылась мне сейчас. Показала столько боли. И я уверен, это даже не половина. Но я обещал тебе быть терпеливым. И я буду. Ради тебя, ради того, что есть между нами и того, что будет. Ради всего, что ты хранишь внутри. Я покорно убираю руку и глажу ею его щеку. — Ты прекрасен. — Нет, прекрасна ты. — он оставляет поцелуй на моем лбу, — Чудесна, — на щеке, — Восхитительна, — на другой щеке, — Сногсшибательна, — усмехается своему же креативу и мягко касается губами подбородка, — Великолепна, — и наконец снова накрывает мои губы своими. Я ухмыляюсь и вытаскиваю ноги из-под него, обхватываю ими его пояс и со всей силы цепляюсь за плечи. Ренгоку шокированно округляет глаза и едва успевает открыть рот, как я надавливаю на него всем весом своего тела, переворачивая нас. Я ухватилась за его запястья, сидя на его животе. — Думаю мы ещё не квиты.. — наклоняюсь я к нему, опаляя дыханием тонкую кожу на ключицах, что оголились под домашним кимоно. Я не успела заметить момент, когда его твёрдые, покрытые мышцами, запястья выскользнули из моих пальцев. Когда стальная хватка его мозолистых пальцев замкнулась на моей талии. Когда его лицо оказалось в опасной и притягательной близости от моего. Кёджуро рывком принял сидячее положение, прижимая меня к себе сильнее, чем когда-либо. Его набухший от возбуждения член упёрся мне в промежность, подрагивая, будто прося вырваться из одежды. Я ахнула от произошедшего, уцепившись за его шею. Меня также обескуражило то, что он застыл. Впился невидящим затуманенным взглядом мне в щёку. Будто даже перестал дышать. Я нежно провела пальцами по его мягким немного запутанным волосам. Руки Ренгоку легли на мои бёдра, ещё плотнее прижимая, вызывая почти болезненные ощущения. Он немного пошевелил плечами, скидывая с себя изрядно помявшуюся ткань кимоно. Оголив мускулистые плечи и часть торса, он прислонился ко мне, уткнув нос в изгиб между шеей и ключицей, почти невесомо вдыхая мой запах и целуя кожу. Мою грудь будто обожгло кипятком от близости его тела. Кожа покрылась мурашками и потом. Волосы на затылке встали дыбом. А дыхание забилось на дно лёгких. — Я хочу быть единственным, кто касается так тебя. Единственным, кто может сидеть рядом вот так. Единственным, кто будет целовать, ласкать тебя. Слушать, видеть, любить... Дыхание пропало, а сердце болезненно пропустило удар, упав куда-то глубоко. Я опустила глаза, отчаянно пытаясь поймать его взгляд. И Кёджуро посмотрел на меня. Наполненным взглядом. Словно океаном. Не чем-то определенным. Но полным. До краёв. И он тянул меня утонуть в нём. — Каору, я... Он не успевает договорить. Нас прерывает настойчивый стук в дверь моей комнаты. —Каору, я хочу поговорить! — необычайно серьёзным голосом сказал Сенджуро. Кёджуро в ужасе переводил безумные глаза с двери на меня, на мою грудь и после на себя. Повторил этот круг несколько раз прежде, чем стук вновь оглушил нас. Он срывается с места, продолжая держать меня за бёдра. Поднимается на ноги и усаживает меня на пол. Быстрыми и неуклюжими движениями натянул на плечи кимоно, на котором от постоянных движений начал развязываться пояс, что Ренгоку отчаянно хватал, снова пытаясь завязать. — Каору, ты там? — дверь начала медленно, словно специально, приоткрываться. Я наконец вышла из оцепенения и лицезрения тела Кёджуро и тоже принялась одеваться. —Да, секунду! — только последняя гласная слетает с моего языка, как дверь полностью открывается, предоставляя Сенджуро возможность лицезреть всю комнату. Раскаленный ветер рассек пространство возле моего уха. Что-то красное промчалось мимо меня, выпрыгивая в закрытое окно с грохотом и последующим топотом и пыхтением. Медленно со скрипом шейных суставов я повернула голову сначала к выбитым ставням окна, а после к шокированному Сенджуро в дверном проёме. Он смял в руках лист бумаги, не сводя красного смущением лица от окна. — Ты что-то хотел мне сказать? — используя заминку я запахнула кимоно посильнее на груди. — Я.. Я.. Вы.. — кажется, что его язык перестал его слушаться, и тот начал мямлить, — Это был брат? Я с опаской наблюдала за тем, как меняется его выражение лица с удивлённого до пустого. — Солнышко, — ласково протянула я, медленно поднимаясь на ноги. — Нет. — твёрдо прервал меня он, наконец взглянув в глаза, — Меня зовут Сенджуро. — чётко и с расстановкой сказал он, бросил лист на пол и ушёл. — Постой! — я бросилась за ним, но тот уже убегал прочь из поместья. До меня донесся шум, будто что-то упало в гостиной и крики. Из окна я успела заметить Сенджуро, покидающего двор, и Кёджуро, что пытался догнать его. Я подняла скомканную бумажку и раскрыла. В ней красивым и аккуратным почерком выведены отдельные фразы, множество из которых перечеркнуты плотными штрихами, что не прочесть: «Я хотел извиниться, что заставил тебя сомневаться в себе, как в девушке. Я ни в коем случае не хотел обидеть тебя, ведь ты очень дорога мне.» Много зачеркнутых строчек. «Рядом с тобой я порой забываю о чем думал. Иногда я даже забываю как дышать.» О, нет, Сенджуро. Ноги задрожали и я медленно опустилась снова на пол, подперев спиной стену. «Я знаю, что это невозможно. Что ты старше меня. И ты неоднократно говорила, что я для тебя как младший брат. Как твоя Асами. Но я не могу назвать тебя старшей сестрой, а скорее...» И снова много зачеркнутого. Где-то штрихи настолько сильные, что протёрли лист насквозь. «И я даже не стану пытаться что-то изменить между нами. Ты стала самым дорогим человеком для меня, кроме отца и брата. И я глупец, раз рассчитываю, что позже, когда я стану взрослым и сильным, ты увидишь во мне мужчину.» Последнее слово он писал много раз, постоянно зачеркивая и пытаясь найти альтернативу. «Ты первая, кто показал мне, что быть собой - это то, за что я должен цепляться в этой жизни. Первое, что я должен взращивать в себе. Что я в первую очередь - Я, а не брат своего брата и не сын своего отца. И когда ты пропала на столько лет, я в тайне пытался вырасти в того, кто однажды спасёт тебя. Вытащит из тюрьмы, что ты выстроила вокруг себя.» Я подняла глаза в потолок. Такого исхода я никак не могла предвидеть. «Не отталкивай меня. Я могу быть рядом. Быть твоим неродным братом. Быть твоим защитником. Твоей опорой и стеной. Прости меня за то, что я сказал тебе. Ты - самая красивая девушка, что я когда-либо встречал. И не встаёшь ни в какое сравнение с Мицури. Потому что красота в вас совершенно разная. Вы обе прекрасны, но по-своему. Прости меня. Я хочу быть твоим...» Все последующие слова и строки замазаны кляксами, разводами от них и толстыми штрихами. С трудом я совладала с дрожью в теле. Поднялась на негнущиеся ноги и вышла в готинную, где за столом сидел чернее грозовой тучи Шинджуро, попивая чай. — Никогда не думал, что такой момент настанет, – хрипло сказал он, не поднимая на меня своего взгляда. Молча поставил чашу напротив себя и наполнил её напитком. Я молча присела за стол. — Сенджуро давно пытался заводить со мной беседы о девочках. Много спрашивал, как я ухаживал за их мамой. Что она любила и что любят все девочки. Я с удовольствием делился с ним всем, что знаю. Брал легкие книги с любовными сказками и легендами. Я был счастлив. Мой младший сын, которого я стремлюсь уберечь от смерти от лап демона, может и хочет найти любовь и жить спокойно. Временами он уточнял о разнице в возрасте. Их мать ведь немного младше меня. И спрашивал нормально ли быть наоборот младше возлюбленной. Я считал и считаю, что нормально, о чем поведал ему. Кто же знал.. — Я даже не знаю, что сказать, Шинджуро, — делаю глоток чая. Морщусь от понимания, что это целебный отвар, прописанный мне Шинобу. — Я знал, что он относится к тебе немного иначе. Видел, как он смотрит на тебя, думая, что его никто не видит. Но я считал, что это лишь лёгкий интерес. Который никак не связан с его расспросами. А сегодня он всерьёз решил, так и сказал мне, признаться во всём. Он не уточнил кому и в чем, но я итак сам догадался. Он сказал, что должен быть мужчиной. Я не думал, что в нем что-то проснётся к тебе. Вы же росли бок о бок. Но сердцу, видимо, не прикажешь. — Кёджуро... — Знаю, — перебил меня Ренгоку, — Про него я всё знаю. Если Сенджуро ещё умело скрывает то, что у него на душе. То этот как открытая книга. Всё на лице написано. Я пытался подойти к нему с такими же разговорами, но тот упрямо косил под дурачка, будто не понимая меня. И я не лез. А сегодня, когда я увидел зареванное и разгневанное лицо Сенджуро, стремительно покидающего твою спальню, я понял, что зря не лез. Зря умалчивал там, где должен был выполнить долг отца и просто поговорить с сыновьями. Я же всё видел. Но намеренно упускал очевидное, веря, что всё решится само. Они буквально врезались друг в друга в дверях, кубарем полетели вниз по ступеням. Сенджуро, если мне не показалось, врезал брату по носу. И убежал. Тот погнался вслед за ним. Я залпом допила отвар и обняла колени, уткнувшись в них лбом. — Я никогда не думала, что такое может произойти. Сенджуро мне как родной, как брат. Он как моя Асами. Уверена, они бы поладили. — А кто тебе Кёджуро? Я подняла лицо. Мы секунду всматривались друг другу в глаза. Не шевелясь и даже не дыша. — Я люблю его. Я вложила в эти слова всю душу, сердце и жизнь. Выдохнула слово «люблю», как последний в своей жизни воздух из лёгких. Шинджуро же глубоко вдохнул. И растянул губы в блаженной и умиротворенной улыбке. И выдохнул мягко, быстро, опуская плечи, будто с этим выдохом сбросил с себя тяжелый балласт. — Они разберутся. — наконец сказал он, наливая мне ещё отвара, всё ещё улыбаясь, — Сенджуро умный парень. И любит брата. Они поймут друг друга. Он наверняка захочет с тобой поговорить в любом случае. Ты не бойся. Говори с ним начистоту. Только правдой и честностью всё это можно решить. — Спасибо, Шинджуро, вы замечательный отец. Мы чокнулись чашами. — Значит род Ренгоку всё-таки продолжится! — воскликнул он, добавляя фальшивой плаксивости к голосу и смахивая несуществующую слезу. — Прекратите! — я залилась краской, яростно ставя чашу обратно на стол. Ренгоку вдруг строго посмотрел на меня, не оставляя и тени улыбки. — Ты ему небезразлична. Совсем. Он готов на всё ради тех, кого любит. Я не хочу допустить его смерти, ведь... — Смерть идёт за мной попятам, — договорила я за него, — И я этого не хочу. — Но я также не собираюсь вас разлучать. Я не стану больше держать тебя обещанием спасать и беречь его. Если судьба решит, что он должен отдать свою жизнь ради любви. Пусть будет так. Но это всё равно... — Будет на моей совести. Мы снова чокнулись чашами. — Они вряд ли скоро вернутся. Отправляйся спать. Ночь смоет все невзгоды. Утром всё исправится. — Кёджуро выбил ставни моего окна. — Ах, он мелкий вредитель! Маска спокойствия и рассудительности спала с лица Шинджуро. — Идём, так и быть починю вместо него. Но завтра я загоняют его так, чтобы он думал в следующий раз головой, а не задницей! Не прекращая причетать, Ренгоку вышел на улицу и поднял выбитые ставки с земли. Стоя в комнате, я помогала ему прибивать их обратно, слушая нескончаемую браваду о целостности родового поместья и уважения к предкам. О нынешнем поколении, что совсем утратило чувство стыда и творит, что хочет. Я не смогла вставить и слова, так как он не замолкал даже для того, чтобы набрать воздуха в легкие. Когда ставни наконец были сделаны, Шинджуро упархнул в свою спальню, продолжая причетать о чем-то своём. После ванны я вернулась в комнату. Запах Кёджуро совсем выветрился. Но впитался в моё кимоно. Я уснула, вдыхая его вместо кислорода. *** Утро встретило меня головной болью. Медленный и болезненный пульс бил по вискам, будто пытаясь пробить дыры в черепе. Со стоном я убрала футон и открыла ставни. Яркий солнечный свет ударил по глазам, усилив боль в голове. А свежий воздух обдал жаром. Едва перебирая ногами и борясь с нарастающим раздражением, я вышла в гостиную. И тут же об этом пожалела. Шесть глаз впились в меня, пригвоздив к полу. — Доброе утро, — прохрипела я, стремясь пройти в ванную как можно скорее. Но внезапно преградивший мне путь Кёджуро удержал меня. — Ты не против, если мы сперва поговорим? Это очень важно, — прошептал он. Я стиснула зубы, понимая, что если я открою рот, то от запаха его скрючит в три погибели. И если заговорю, то скандала не избежать. Поэтому я слегка кивнула, игнорируя новый импульс боли ещё и в шее, и присела на свободное место за столом. Чашу перед моим носом наполнили уже изрядно надоевшим мне отваром. Как же болит голова. И как же хочется кого-нибудь ударить. Беру в руки чашку и делаю слабый глоток. — Каору, — начал Сенджуро, и его голос острием меча вонзился мне в висок, я с трудом подавила стон боли, — Я уверен, что ты прочла мои подсказки для разговора с тобой, что я оставил в твоей комнате. Но я бы хотел, чтобы ты услышала всё лично от меня. Я согласно промычала, держась из последних сил, только бы не попросить их всех помолчать или перейти на шепот. — С тех пор, как ты пришла к нам, моя жизнь начала стремительно меняться. Каждый день, что до этого я встречал и провожал грустью и слезами, начал приносить постоянные улыбки. Я смеялся, радовался, веселился и чувствовал, как выхожу из тени. Как солнечные лучи, что до этого будто не принимали меня, наконец впустили под своё покровительство. Я наконец ощутил, что такое счастье. Я заставила себя отодвинуть головную боль подальше, чтобы поднять взгляд на Сенджуро, над чьей головой расцветал обруч из солнечных лучей, которые скользили через открытые окна и двери. Он перевёл глаза на Шинджуро, будто спрашивая, может ли он продолжить. И тот утвердительно кивнул. Как и Кёджуро. — Ты даже не догадываешься, как ты изменила этот дом. С тех пор, как не стало матушки, здесь будто всё стянуло паутиной. Было пусто, серо, страшно и холодно. Ты изменила всё. Изменила меня. Я такой сейчас только благодаря тебе. Отец такой благодаря тебе. И мой брат. Всё здесь наполнилось светом, теплом и уютом. Превозмогая новую волну боли я заглянула в глаза Кёджуро, что улыбались мне. — Ты была ко мне добра. Не так, как брат. По-другому. Ты дарила мне улыбки, хвалила, гладила по волосам, помогала. Всегда была рядом. Ты была первой, кто оценил мои стихи. Кто дал мне возможность быть храбрым, не бояться показывать себя. Быть собой. Не тем, кем я должен быть. А тем, кем хочу. И поэтому я... Я влюбился в тебя. Краска отхлынула от моего лица, вызывая одновременно и ноющую и колющую боль в голове и затылке. — Я так сильно желал всегда быть рядом с тобой. Продолжать ловить твои взгляды, улыбки, смех. Не допускать слёз. Стать причиной твоего счастья. Стать твоей защитой. И я жил этим мыслями все те годы, что тебя здесь не было. Я представлял, как я вырасту, мы снова встретимся и... И, честно говоря, я не знаю что “и”. — он горько усмехнулся, — Все мои фантазии заканчивались нашей встречей спустя много лет. И вот, когда это наконец случилось, я растерялся. Вёл себя как ни в чем не бывало. И не видел, что происходило между тобой и Кёджуро. Болезненный стук изнутри черепной коробки заставил меня впиться ногтями в ладони, чтобы ничего не отразилось на лице. — И вчера, когда я увидел вас, я всё понял. Если бы вы просто разговаривали, то вряд ли брат выбивал бы окно в твоей комнате своим телом только бы я его не увидел. — Я первый и последний раз починил его вместо тебя! — тут же вклинился Шинджуро, — Думай в следующий раз головой, которая у тебя на плечах, а не в штанах! Весь день будешь трудиться дома вместо своего брата! Ни на миг не присядешь! —Да, отец, — печально опустил голову Кёджуро. — Я трусливо убежал, — продолжил Сенджуро, улыбаясь перепалке отца и брата, — И столкнулся с братом здесь, — он указал на ступени, — Я был в ярости. И ударил того по лицу. Извиняться больше не буду. Они пересеклись взглядами. И похлопали друг друга по плечу, кивая. — А потом также трусливо сбежал прочь к холмам. — Он кстати отлично бьёт! — не удержался Кёджуро. Только сейчас я заметила образовавшуюся горбинку на его переносице. Даже позабыла о боли в голове. —Да, я много тренировался! Но мы отвлеклись. Каору, — он бережно взял мою ладонь в свою, что дрожала и потела от соприкосновения со мной, — Ты самый дорогой человек в моей жизни. Не считая этих двоих, — не сводя с меня взгляда кивнул в сторону родственников, отчего те фыркнули, — И я всегда буду беречь тебя. Как брат. Потому что моя самоназванная влюбленность была лишь маяком, который выводил из мрака. Ты стала этим маяком. Ты спасла меня. За что я всегда буду тебе благодарен. И я люблю тебя, как старшую сестру, которой у меня никогда не было. Прости и прими меня. — Прощаю и принимаю, — улыбнулась ему я. Он поднялся, утягивая меня за собой, и крепко обнял за плечи. Я решительно обхватила того за пояс. Мы несколько раз качнулись из стороны в сторону, хлопнули друг другу по плечам и взглянули в глаза. Несколько мгновений я не сводила с него глаз. Дала ему возможность насладиться свободой от тех чувств, что жрали его многие годы, от тех мыслей, что тянули его на дно, откуда он с таким трудом выбрался. И когда я решила, что с него хватит, я резко приблизила к нему своё лицо и выдохнула горячим воздухом прямо в нос. — Фу-у-у! — закричал в ужасе тот, схватившись за нос, — Каору, за что!? — За то, что стали моей утренней головной болью не дав даже наладить свежее дыхание! А теперь дыши моими страданиями! — вновь подскачила к нему, насильно убирая ладони от лица и снова дыша. Сенджуро вырвался, ударился ногой о стол, отчего перевернул все стоявшие на нём чашки, и, застонав от боли, как можно быстрее ретировался прочь из кухни, подальше от меня и моего зловония изо рта. — Всё оказалось ещё быстрее и проще, чем я думал! — воссторженно хлопнул в ладони Шинджуро, поднимаясь. Его хлопок вызвал во мне новый усиленный приступ головной боли. Я медленно сделала шаг в его сторону. Ренгоку в ужасе приложил рукав кимоно к носу и с криком: — Кёджуро прибирает! — скрылся в своей спальне. Я перевела взгляд на оставшегося Ренгоку. Тот с жалостью посмотрел на меня, но я лишь с высоко вздернутой головой удалилась в ванную, бросив на последок слова их отца: — Кёджуро прибирает. Горячие воды освободили мою голову от невидимых тисков, что наковальней отбивали свой извращенный ритм. Кровь вскипела, расстекаясь по всему телу единой тягучей субстанцией. Я расслабилась. Приложила пальцы к шее, пытаясь нащупать пульс. С большим трудом почувствовала первый толчок в вене. Двадцать один. Двадцать два. Двадцать три. Двадцать три удара. Ещё меньше, чем в прошлый раз. Глупо наверно надеяться, что за два дня отвар мог плодотворно повлиять. Нужно позавтракать и пойти к Кочо. Но прежде насладиться наконец спокойствием и тишиной. Горячие пары вод ласково ложились на волосы. Тело обвалакивает будто облаками. Мышцы наконец расслабляются, становясь единым целым с водой. И я будто парю. Совсем одна где-то высоко в небесах. Подхватываемая лучами солнца. — Тебе было хорошо? Ледяной шепот обдал затылок дыханием. Показалось, что всё вокруг замёрзло, даже воздух. — Почему я не могу даже здесь остаться наедине с собой? Высокая худая фигура прошла мимо меня и опустилась в воду напротив по плечи, оставляя только голову. Я подтянула колени поближе к себе, максимально скрываясь от его пронзительного взгляда. — Я не стал мешать вам в спальне. Могла бы и поблагодарить. Я хотела было съязвить, но ощутила, как его ледяные тонкие пальцы обхватили мои щиколотки и резко дёрнули на себя, заставляя выпрямиться. Тяжесть его тела тут же накрыла моё, приблизив лицо невозволительно близко. Дыхание сбилось слишком сильно, до боли в груди и горле. Холод тут же сменился жаром, отчего кожа покрылась мурашками, а из глаз выступили слезы. Я вспомнила его откровения. Его рассказ. То, кем он является. То, на что он способен. И тело сковал страх. —Мне нравится твоя покорность, — он провёл кончиком носа по щеке, втягивая запах, — Хотя я и привык к твой дерзости. Не хочу, чтобы ты становилась со мной той, кем ты не являешься. Я испугал тебя тогда? Я лишь сдавленно кивнула, с трудом проглотив вязкую слюну. — Прости, я не хотел. Но тебе не нужно опасаться меня. Я никогда не сделаю тебе больно. И ничего из того, чего бы тебе не хотелось. — Кагэ ласково провёл мокрой ладонью по моим волосам. — Зачем ты пришёл? — Похвалить. Ты так отчаянно цепляешься за эту семью. Любишь их, да? Любишь его? Не отмахивайся, я всё слышу. Всё чувствую. Мне грустно, Каору. Грустно, что ты испытываешь такие эмоции у нему. Ведь я знаю, чем это всё закончится. — Ты ничего не знаешь. — Знаю. Знаю. Знаю. Знаю. — быстро стал повторять снова и снова он, отстраняясь от меня на противоположный край ванной, — Я всё знаю. То, что судьбой тебе предначертано. Я предначертан тебе. А ты мне. Это неотвратимо. Ты можешь бежать сколько угодно. Но мы будем с тобой вместе. — Зачем? А как же мои чувства? Моя жизнь? Разве не я кую свою судьбу? — Ты - нет, — усмехнулся он, — Ты как птица в огромной клетке с фальшивым небом, фальшивыми деревьями, фальшивыми другими птицами, но упорно считает всё настоящим. Мне жаль, но всё это не твоё. Тебя не должно было существовать никогда. Среди красный цветов - ты лишняя. Древние предки заключили сделку. Чтобы родилась ты. Твоё рождение, твоя жизнь и твоя смерть были выжжены на обратной стороне истории этого мира. — Пожалуйста, Кагэ, — взмолилась я, — Ты меня пугаешь. — Но ты же сама хотела всё знать, да? Я готов вскармливать тебе информацию по крупицам. Или вывалить всё разом. — Я хочу просто жить. — Ты и живёшь. Создавай свою жизнь такой, какой хочешь. Но помни, что однажды у тебя всё отнимут, чтобы ты исполнила своё предназначение. — Какое? — обжигающая слеза скатилась по щеке. — Великое. Кагэ нырнул в воду и исчез. Я оставалась в ванной до тех пор, пока вода полностью не остыла. Я всеми силами отгоняла то, что сказал мне Кагэ. Он вновь и вновь лишает меня воздуха, выбивает почву из-под ног. От его слов вопросов появляется только больше. И это ещё более мучительно. У меня отнимут то, что я выстроила? Отнимут Кёджуро? Но кто? Демоны? Некие древние предки? Невыносимо. Наконец я вышла из ванной. Кёджуро хлопочет на кухне. — Ты устала, да? Даже ванна тебя не сильно расслабила. — Нет, очень даже расслабила, — я натягиваю на себя улыбку, — Что можно перекусить? Мне нужно на приём к Шинобу. Виртуозно Ренгоку предоставил мне онигири с тунцом, выложив кусочки огурца сердечком на рисе. — С удовольствием разделил бы с тобой трапезу, но сегодня я раб отца. Он звонко поцеловал меня в щёку и скрылся с подносом в глубине поместья. Не тратя времени, я проглотила онигири, быстро переоделась в форму истребителя и отправилась в поместье бабочки. Госпожи Кочо не оказалось на месте. Потому меня обследовала Аой. Она провела тщательный осмотр, записала сердцебиение и наказала не пропускать приёмы отвара. И не заниматься тяжёлым физическим трудом. Только прогулки, не более. Я поблагодарила её и вернулась домой. Прогулки, отвар, прогулки, отвар - рутина, которую мне следует соблюдать в ближайшие две недели. Иногда прерываться на походы в поместье Кочо для осмотра. И я окунулась в эту рутину с головой. С утра до вечера давлюсь отварами, разбавляя мёдом. Провожу много времени с Сенджуро, стирая ту неловкость, что мы успели за тот вечер вырастить. Читаем вместе стихи, готовим еду в течение дня. Мы вместе отнести сверток с хаори, что подарили мне родители и письмо, адресовано семье Вада, на почту. Я рассказывала Сенджуро о Мике, мы строили планы, чем будем заниматься с ней и её братом. Как они втроём будут гулять до холмов и обратно, как он покажет и окрестности города. Он очень вдохновлен будущим знакомством. С Шинджуро мы часто прогуливались вечерами. Мне приятно молчать с ним. Потому что болтает только он. Рассказывает о детстве сыновей, о своей молодости, о своей жене, о становлении столпом, о времени, пока меня здесь не было. Он явно рад обзавестись свежими свободными ушами. Пока Кёджуро не был на миссииях, мы с ним проводили время вместе. С неловкостью, скромностью и нежностью. Провожали закат на холме, держась за руки. Ловили взглядом падающие звёзды, обнимаясь. И нежились в траве, мягко целуя друг друга. Страсть мы усиленно держим в крепкой хватке, твёрдо решив не торопиться. — У нас вся жизнь впереди, — говорит он. И эта фраза болью откладывается в моей голове. Ведь её перекрывают слова Кагэ. О том, что всё, что мне дорого исчезнет. И что я наслаждаюсь лживой свободой. По истечении двух недель Шинобу меня обрадовала. — Твой пульс приходит в норму. Я рискую, если решу разрешить тебе участвовать в миссииях.. — Я обещаю хорошо себя вести! — улыбаюсь я во все зубы. — Хорошо, но при малейших проблемах бегом ко мне! — Да, госпожа Кочо! — глубоко поклонилась я ей. В тот же вечер мне и Кёджуро дали одно задание - попасть на поезд, где загадочно исчезло более сорока человек. И в ту же ночь ко мне вновь явился он. — Это моя любимая часть, — гладит он мои волосы, лёжа на мне, а я снова не могу пошевелиться, — С завтрашнего дня всё начнёт меняться. Это начало конца. Начало начал. Старт финала. Это то, что наконец случится. — Я умру? — Нет, — серьёзно ответил он и встал у стены напротив меня. Я сделала глубокий вдох и приняла сидячее положение на футоне, — Не умрёшь. Не в том смысле, в котором люди привыкли описывать смерть. Это будет больнее, сильнее, темнее, неотвратимее. —Кто-то умрёт? — горло сдавило комом от догадки. — Нет, — я облегченно выдохнула, — Хуже. Это нельзя остановить. Процесс запущен давным давно. Этот механизм древнее света, холоднее тьмы и ярче жизни. Ни один болт не может вырваться. Ничто не может его сломать. И никто. — Что произойдёт, Кагэ? — Он явится, чтобы совершить предначертанное судьбой. Он придёт за кровью, придёт за жизнью, придёт за душой. — Демон? Это Доума? — Я не могу сказать тебе, Каору. Но тот, кто явится изменит всё. И ты не сможешь ему помешать. —А ты сможешь? — Никто не может. Судьба довольно коварная. И она никому неподвластна. Тот, кто явится по пути судьбы, неизбежен. И ты должна быть готова.