Оболочка

      Ваня помнит. Помнит всё отчётливо и ясно. Каждый раз закрывая глаза он видит это. Вновь и вновь. Уставший от вечных однотипных хрущёвок с отколупывающимися, покрытыми нескончаемыми слоями многолетней пыли фасадами, мозг в очередной раз воспроизводит одно и тоже изображение.       Он давно утратил себя как личность. Её словно и не было. Лишь куски, которые едва собирались в одно целое, причиняя неимоверную боль. Невзрачные куски, никому не нужные, давно уже забытые или же прикрытые старой паутиной воспоминаний.       Никому не захочется вспоминать такое, верно? А он вспоминает. Любит, когда они режут давно уже пропахшую алкоголем кожу, медленно ведут к горлу и сжимают, душа. Кислородная недостаточность берёт верх, тело безвольной куклой лежит на холодном бетонном полу. А раньше они лежали здесь вдвоём, размышляя о том, кем будут в будущем. Лежат, скрепляя руки в плотный и тогда, казалось, крепкий замок, парень проводит по кудрявым спутанным волосам и старается как можно мягче улыбнуться.             Блять.       Воспоминания накатывают ледяной водой из ведра, заливая всё вокруг, даже те увядавшие от недостатка влаги травы и какие-то цветы; он такие последний раз в первом классе дарил, и то из-за вежливости. Сухое горло щиплет от то, что недавно вырвало. С самого себя тошно. Русый издаёт хрип, глаза болят от количества выплаканных слёз. Сколько он тут уже сидит? Не считает ни часы, ни минуты до долгожданной встречи. Теперь уже незачем. Раньше он мог себе позволить, а теперь что? Кем он стал? Был ли он кем-то? Или же жалкой пародией человека, от которого фальшивая личность, оболочка в виде костлявого тела, которое еле ноги держали и отвратительные привычки.       Как же он устал. Хочется вены вскрыть от безысходности. Но нельзя.       Можно, но Ваня лишь подобие и трус. Он боится собственной смерти больше утраты близкого? Видимо, не только трус, но и эгоист. На самом деле каждый из нас эгоист. Эгоизм — это утверждать, что не являешься таковым. Человеческий разум слишком сложен и одновременно чертовски прост.       Он подносит к разбитой нижней губе палец, не торопясь, теряя ориентацию в пространстве от изобилия алкоголя. Веки прикрыты, но картинка чётко вырисовывается: то самое событие их первого поцелуя, единственное тепло, оставшееся в его полуубитом замученном теле разливается по тёмно-синим венам. Иронично чувствуется твёрдое горлышко бутылки вместо чужих губ, на что парень усмехается и чувствует жгучую боль в районе солнечного сплетения. Хватается, чуть проливая ядерное алко на поганую кофту, всё так же подаренную одним и тем же человеком. Черепная коробка давит, намеривая оставить после себя кровавое месиво на леденящем бетоне.       Из-за задвинутых неопрятных штор виднеется тонкая полоска света. Ком в горле с новой силой давит от неприятных мыслей. На самом же деле это лишь самовнушение. Ему нравится. И делает это осознанно причиняя боль.       Адреналин захватил рецепторы на пару заветных секунд, ощущения обострились в несколько тысяч раз, и он, с трудом подняв, словно с тонной груза, тонкую из-за отсутствия жировых отложений руку, резво выводит её вперёд, отчего что-то противно хрустит; в бутыль, находящуюся в то время в руке, с громким звоном, отражающимся от четырёх голых стен разбивается на маленькие куски — олицетворение души Ваниной. Он приоткрывает глаза и поистине наслаждается вдребезги разлетевшимся сосудом. Смотрит из-под ресниц светлых, и тело охватывает эйфория. Но это обманчивые виражи нездорового разума. Через секунду-две всё повторяется снова и снова.       Он не чувствует тепла. Он мёртв изнутри, снаружи осталась лишь едва живая обёртка, кроющая за собой только полое сознание, пустые мысли и больные частицы, так и не способные смириться с его смертью.