Прислушайся, как стучит дождь по крыше

      Ли Енбок, студент Сеульского национального, всю осознанную жизнь предпочитает одиночество, сутками напролет познавая искусство рисования в противовес желанию родителей — изучать ядерную физику. В университете он появляется чересчур часто, но не для того, чтобы точить мозги квантовой электродинамикой, а для умиротворенного времяпровождения на свежем воздухе. Под раскидистыми кронами старой яблони, растущей перед стенами учебного корпуса.       В любимом душой месте, где внутренние черти находят покой, рука с магической легкостью создает ровные и точные штрихи. Здесь Енбок ищет себя. Задает вопросы, получает ответы.       Профессора и студенты уже привыкли к художнику под яблоней, зачастую не замечая превратившегося в достопримечательность белокурого юношу. Енбоку до них и подавно нет никакого дела. Если, конечно, проходящий мимо вдруг не окажется куратором. Хотя даже тот с его неординарностью свыкся.       Исключая устойчивое нежелание к познанию сверхсложного физического, а также вечно отстраненное состояние, Енбок вопреки всему удачно вписывается в коллектив ясных умов. Походит на страстного любителя, шастающего по задворкам рациональных мыслей и выуживающего оттуда весьма интересные идеи. Хаотичный всплеск в голове делает его «не от мира сего» даже в глазах одногруппников, что все без исключения со своими причудами.       Преподаватели обожают, а экзаменационные сессии пролетают на ура. Конечно, не высший балл, но и для того, кто ни черта не делает, в самый раз. Как это обычно бывает, кому абсолютно безразлично, получает большее. В случае Енбока, это редчайшая способность быстро усваивать и запоминать полученную информацию, поэтому учебники он толком не открывает, заставляя себя слушать лекции внимательно. И получается. Каждый раз, когда выходит из экзаменационной аудитории чертовски довольным собой, у него получается.       Казалось бы, есть чем гордиться родителям, вот только не знают они, что их сын в интернете известен как Феликс. Причем, известен на огромную аудиторию любящих поклонников, обожествляющих его как лучшего художника слэш-комиксов. Енбок о таком родителям никогда не расскажет, наперед зная реакцию консерваторов-гомофобов, поэтому учится с языком за зубами, сопротивляясь нутру, чтобы получить диплом и тут же передать на хранение родительскому спокойствию.       Он давно откладывает деньги с неплохих продаж собственных комиксов. Мечтает отправиться в Сидней и начать новую жизнь, где он никого и его никто. Вдали от приевшихся взгляду зданий и улиц, и, конечно, от пристального надзора родителей.       Скучать художник будет разве что по особому месту, которое дарит утешение душе, позволяет преисполняться вдохновением и творить.       Однажды с той самой яблони ему на голову упало красное яблоко.

🍎

      Медовый аромат рододендрона, распустившего крупные малиновые бутоны, побуждает периодически отвлекаться, в наслаждении дышать и не надышаться. До чего же сладок и притягателен он. Ноты цветущей весны играют не за окном, а в доме, создавая особенную атмосферу для творчества и награждая легкостью в полете фантазий.       Тишину погруженной в полумрак комнаты нарушают утомленные вздохи и протяжное мычание. Завершив работу, Енбок откладывает в сторону кисть и, вытянув перед собой сцепленные в замок ладони, хрустит запачканными красками пальцами. Кроваво-черные отметины на коже — следы неусыпной борьбы за результат, от которого хочется быть довольным. Енбок таковым себя пока не ощущает. Он устало выпрямляет онемевшую спину, разминает шею и опускает скользящий взгляд на рабочий стол, который, как ему кажется, вечность завален черновиками-набросками и книгами с жуткими легендами.       В центре рабочего пространства свежий рисунок, с которого в упор глядит мрачное Божество и лукаво улыбается. Кислотным огнем изголодавших глаз обжигает даже через бумагу. Любому посмотревшему угрожает душой перекусить, плоть с костями пережевать. Все именно так, как и хотел его создатель. Феликс жаждал передать хищное намерение своего главного персонажа из новой истории про Сеульских Богов, поедающих жизненные годы и забирающих грешные души с собой. В миры вечного мрака.       Прекрасные человекоподобные существа, что ему однажды приснились в жутком кошмаре. Феликс бродил по нескончаемому лабиринту, на своем пути встречая демонов с людскими лицами, напуганный ими до чертиков, но запечатлевший в своей памяти каждого. Кажется, они только этого и желали, до одури питаясь его сладким страхом и неприкаянно стучащим сердцем.       Награжденные силой влиять на разум людей, Боги играют чувствами, потрошат до нервов и дергают за них как за управленческие ниточки. Так видит художник. Бессердечными вырисовывает, чтобы, упиваясь чужими страданиями, наслаждаться.       Бессердечные…       Но и у таких должны быть слабости.       Феликс переводит пристальный взгляд на вазу с красными яблоками, теми, что собрал с университетского дерева, и низошедшей озарением задумке поощрительно улыбается. Вынимает из кожаного свертка красный карандаш и с детальным вниманием рассматривает остро наточенный стержень.       В комнате полутьма. Мягкий приглушенный свет дает настольный светильник, поэтому цвет карандаша кажется куда более насыщенным. Не привычно кровавым, а багровым, именно таким, как любит Енбок. Если наложить штрихами в несколько слоев, то таким останется и при свете дня. Его любимым цветом.       «Красные яблоки», — пульсацией маячит в мыслях.       Чужие сердца.       Слабости.       — Мои Боги любят красные яблоки, — шепчет Енбок словно заведенный и спешит придвинуть к себе, как выяснилось, еще незаконченный рисунок. — Это их слабость.       Острый кончик масляного карандаша растворяется на бумажной поверхности, оставляя за каждым касанием жирные штрихи. Сочное, наливное яблоко оказывается в руках его бессмертного Божества. Пару элементов другими цветами, и все готово. Рисунок кажется чересчур идеальным.       Феликс редко на такое способен, чтобы вот так сразу ему полюбилось, чтобы творить чарующую взор магию, вдохновением остервенело ведомый. Под могучими кронами волшебной яблони даже такого еще не было. Просто идеально.       На него с той стороны смотрят потрошащие душу глаза его избранного Бога. Ему он иначе улыбается. С ним у него особенная связь, которая через бумагу ощущается, как что-то животрепещущее.       За маской человеческого лица скрывается наистарейшее существо. Над именем Феликсу еще предстоит поломать голову, но вот детали внешности проработаны досконально. Енбок с небывалым наслаждением вырисовывал пухлые губы, зеленые глаза с лисьим разрезом, нос с небольшой горбинкой и острые черты отточенного лица. Родинка на мертвенно бледной коже, алые пряди, ниспадающие на гладкий лоб, и прямые густые брови. Сидящий как вторая кожа черный костюм и массивные грубые ботинки так же не остались без пристального внимания. Абсолютно в каждом элементе гармония и ощутимая любовь. Результат, превзошедший все ожидания.       Создатель настолько доволен своим творением, что прикрыв от удовольствия покрасневшие по вине истощавшей работы глаза, откидывается на спинку стула и представляет свое Божество в действии.       Надменный взгляд смарагдовых льдов прожигает насквозь. На дне его глаз не цветет сочная изумрудная листва, на дне за слоем льда зарождается кислотное пламя. Такие Боги спускаются на землю от скуки. Играются с душами невинных людей. Но невинными люди выглядят лишь друг перед другом. Боги знают, на что они способны на самом деле. Знают и при роковых ошибках беспощадно наказывают. Приходят, забирают свое, взамен не оставляя ничего.       Справедливо или нет, судить читателям. Такими их видит автор. Прекрасными чудовищами.

🍎

      Гремит гром. Раскаты треском сыплются с неба, затянутого графитовой пеленой. Дождь собирается. Феликс обожает такую погоду, отодвигает плотные темные шторы и любуется представшей картиной.       Прихватив пачку сигарет, он выходит на балкон. Окунается в свежий воздух с резкими и сладкими оттенками озона, отзывающимися будоражащей дрожью по телу. В преддверии надвигающейся бури волнующе приятно.       Зажав сигарету в уголке губ, Енбок чиркает спичкой, с трудом закуривая от трепещущего огонька, и теплей укутывается в вязаный кардиган, чтобы не озябнуть.       В клубящемся дыме рождаются представления о его будущей работе, которую жители Сеула увидят совсем скоро. С высоты двадцать пятого этажа для мира город кажется таким незначительным, что уж говорить про него, одного маленького человека. Однако тысячи сердец ждут Феликса. Они ждут, чтобы его Боги пришли за ними.       Для Феликса это остается загадкой. Такая любовь и поддержка. За что? И фанатов у него отнюдь не мало.       Оставаясь в глубоких размышлениях, Енбок облокачивается на перила открытого балкона и отчужденно бросает взгляд в сторону, краем глаза обнаружив соседа, так же задумчиво курящего сигарету. Видеть незнакомую персону весьма неожиданно, потому что (на сколько он осведомлен), соседи продавать эту квартиру никогда не планировали, да и родственников у иностранцев в этой стране нет.       Пока Енбок озадачен, длинноволосый блондин его замечает, обращает все внимание на него и кивает подбородком в знак приветствия. Он без стеснения, с повышенным интересом, рассматривает Феликса и едва заметно улыбается уголком губ.       Енбок раскрывает рот, чтобы поздороваться, но что-то идет не по сценарию:       — Феликс, — неожиданное для самого себя, и тут же следом, когда приходит осознание, что взамен имени был назван псевдоним, короткое: — Блять.       Внутри он зол на себя как никогда, но снаружи словно застенчивый подросток закусывает виновато губу и растерянно хлопает ресницами. Феликс никогда не начинал знакомства первым, а последние годы, безжалостно отданные творчеству, и вовсе пробыл отшельником.       — Феликс? — изгибает вопросительно бровь сосед. — Не тот ли, который рисует гейские комиксы?       Удар, вышибающий воздух из легких. Енбок распахивает глаза, в страхе уставившись на незнакомца. Как он узнал?       Сосед его немой вопрос будто слышит, хмыкает и кивком указывает на руку с зажатой между пальцами сигаретой. Феликс заторможено прослеживает взглядом в указанное место, обнаруживая запачканные красками пальцы собственной руки.       — Вот я и подумал, — пожимает плечами незнакомец. — Что, угадал? — вскинув брови, ухмыляется и, не отрывая глаз от лица напротив, упиваюче затягивается сигаретой.       Феликс поджимает губы, не зная, что ответить. Ему почему-то совсем не хочется врать этому человеку.       Почему?       Пауза затягивается. Он смотрит в чужие глаза, то открывая рот, то закрывая, так и не решив, что сказать.       — Хенджин, — разбавляет неловкое молчание сосед, не выдержав первым. — Кстати, твой поклонник, — чарующе улыбается, очерчивая пристальным взглядом растерянного Енбока.       — П-приятно с-слышать, — мямлит себе под нос неразборчиво. Феликс несколько долгих секунд смотрит в упор. Душа при виде пронизывающих насквозь глаз будто просыпается из долгой спячки, зовет узнать их обладателя поближе, обещая что-то томительно приятное.       Но мелодия телефонного вызова рушит все одним разом. Момент созерцания осыпается осколками. Енбок под пристальным взглядом Хенджина нащупывает телефон в кармане домашних брюк. Поняв, что входящий вызов из деканата, и не смотря теперь никуда, кроме сенсорного экрана, он тушит недокуренную сигарету куда-то мимо пепельницы. Разочарованно вздыхает, невесело кивает на прощание и скрывается за балконной дверью.

🍎

      Весь оставшийся вечер глаза цвета серого льда не выходят из мыслей Енбока. Он и не успел толком запомнить лица, но эти глаза… Такие прекрасные, что в руках вновь привычный скетчбук и излюбленные карандаши. За рисованием проходят часы. Вдохновленный невиданной красотой Феликс нарисовал наперед больше своей ежедневной нормы, начеркав море набросков Хенджина и закончив полноценную главу про Сеульских Богов.       Время переваливает за полночь. Не изменяя привычному режиму, Енбок выходит из душа, суша волосы полотенцем. Подходит к столу, чтобы взглянуть на один из набросков красавчика-соседа и словно на скорости врезается в цепкий взгляд серых глаз, которые ему до умопомрачения точно удалось передать на бумаге. От студящих душу льдов захватывает дыхание, даже если они всего-навсего следы бездушного грифеля.       Феликс теперь представить себе не может, как он смог спокойно дышать рядом с ним. С созданием такой красоты.       Завершив сушку волос феном, Енбок расчесывается перед зеркалом, думая о том, что завтра выходной и никуда не надо. Может это отличный повод, чтобы познакомиться с Хенджином поближе? Вот только какой предлог? Закончился сахар? Мука? Какая глупость. Иди да купи, наверняка, скажет сосед.       Пока самым оптимальным способом выходит поджидать на балконе, в контрольный момент сделав вид, — какое же совпадение!       «Первый раз был случайностью, второй будет совпадением», — подшучивает внутренний голос, который даже подбадривает. Почему-то Енбоку кажется, что все получится, роль удивленного будет блестяще исполнена, а красавчик-сосед угодит в капкан его природного шарма.       Однако розовая дымка тут же улетучивается. Феликс вдруг непонимающе хмурит брови, уставившись на темную тень, отразившуюся в зеркале позади него. Она подкрадывается медленно. Все ближе придвигается, неспешно показываясь из мрака.       Парализованный ужасом Енбок не может глаз оторвать, боясь обернуться и встретиться лицом к лицу с нечто… материальным?       В зеркале он отчетливо видит величественный стан его собственноручно созданного Божества, и в эту секунду ему кажется, что сердце предательски останавливается. Бог склоняется над ним неторопливо, приближает свое безмятежностью пугающее лицо, но Феликс точно знает, что тот упивается страхом, нарастающим с бешеной скоростью ритмом его вдруг заново ожившего сердца. Скульптурные, им же самим придуманные губы касаются уха, оставляя легкое жжение, давая ощутить свое присутствие в мире не моргая уставившегося в зеркало юноши.       Теперь все предельно понятно. Позади не тень, не плод воображения, не галлюцинация. Позади плоть и кровь.       Феликс распахивает глаза от восставшего воочию ужаса, а когда начинает чувствовать горячее дыхание на своей шее, тяжело сглатывает, не в силах пошевелиться. Быть может, он уснул. Но как проснуться?       Длинные пальцы грубо хватают его подбородок, приподнимая и заставляя посмотреть на себя. Его Божеству не понравились такие мысли?       Феликс вынужденно смотрит, но все, что он может увидеть, — затягивающие пучины кислотного огня, которые тут же в ярком вихре теряются, сменяясь легким головокружением. Опаляющая жаром ладонь притянула к себе, рывком заставила застывшего статуей развернуться. Бежать некуда. Да и не убежишь от такого.       Лицо Феликса оказывается прямиком напротив лица склонившегося над ним Бога. Живого. Реального. С зелеными льдами взамен глаз и кроваво-красными волосами. Феликс сам его таким создал.       — Быть такого не может, — растерянно шепчет он в губы своему Богу. Тот довольно щурится и кровожадно улыбается.       — Может, — ледяной пощечиной отрезвляет реальность. Феликс точно не спит, но кажется сходит с ума.       Он не помнит, как лишается одежды, не помнит, как оказывается на собственной кровати с ноющим желанием, отзывающимся нарастающей болью в паху. Лишь его глаза и хищную ухмылку помнит.       Прохладные касания еще не согретых шелковых простыней побуждают содрогнуться, а чудовищный стыд — спрятаться за одеялом. Но чужие руки не позволят от них скрыться, сами взбудоражат и сами обожгут. Енбок покорно им поддается.       Над ним, распластанным на кровати, нависает темной тенью его Божество. Склоняет голову в любовании, медленно разглядывая обнаженное тело своего создателя. От кончиков пальцев на ногах до белокурых волос, обрамляющих совсем юношеское лицо. Бог упивается представшим видом, негромко присвистывая и поднимая взгляд с проскальзывающим отблеском животной жажды к затуманенным желанием глазам его жертвы. Пальцем подманивает к себе, к алым губам, растягивая их в кровожадной улыбке. Божество хочет им насытиться, но Феликс его жажду не боится, он сам жаждет, только пуще неистовое удовольствие испытывает от того, что его так желают. Енбок к нему тянется сам, не раздумывая в бездну греха шаг совершает. Касается соблазняющих губ и горит заживо.       Поцелуй с привкусом крови, израненные губы безжалостно терзают чужие. Енбок дрожит, теряется в закружившем голову потоке желаний, пытаясь вернуться на землю, но тщетно. Божество его уже не отпустит. Мнет изголодавши молочную кожу, не щадя оставляет многочисленные багровые следы. От овладевшей сознанием боли Феликс вскрикивает. Его крик тут же гасят чужие губы, на которых блеск смешавшейся их общей слюны и крови порочно играет. Раздаются звонкие шлепки, за которыми сразу же следуют мучительные мычания. Боль смешивается с зудящим предвкушением, скребущим когтями изнутри.       Феликс хнычет, при первой возможности, не без чужого позволения, разрывает животный поцелуй, откидывая голову назад и жадно хватая ртом воздух. Такого вожделения он не ощущал никогда. Набухший член обильно сочится смазкой, а боль в разыгравшейся не на шутку экзекуции становится уже чем-то неотъемлемым. Укусы-засосы покрывают тонкую шею, кроваво-влажной дорожкой спускаются к хрупким ключицам, срывая с губ сладкий стон, которым упивается его Бог.       Енбоку уже не терпится. Тонкими пальцами он зарывается в алые волосы, импульсивно сжимая те у корней после каждого нового укуса. Его потряхивает от обжигающих кожу прикосновений, которые плавят до костей. Он поднимает голову и видит в зеленых глазах своего обладателя лихорадочный блеск наслаждения. Это еще сильнее дурманит. Возбуждает до крика желания. Чужие руки тут же ему следуют, грубо хватаются за колени и рывком раздвигают ноги. Чужие пальцы впиваются в мягкую кожу ягодиц. Мнут, терзают, добираясь до разгоряченного нутра.       Енбока трясет, он завороженно смотрит как его Божество подтягивается ближе и распахивает истерзанные их поцелуем губы, с которых стекает кровавая слюна. Раздается смачный плевок. Феликс дергается, когда ощущает, как слюна, теплая и густая, стекает по впадинке между ягодицами. Дергается еще раз, стоило чужим пальцам прикоснуться к нему ближе, собирая слюну и тут же проталкиваясь в упругое кольцо мышц.       Ему сносит голову. Красками похоти играют собственные тягучие стоны желания, которые заполняют окружающее их двоих пространство. Феликс неистово хочет, сам на пальцы насаживается, чем вызывает звериный рык у его Бога. Тот рывком подтягивает хрупкое тело к себе и входит легким плавным толчком, вырывая с кровоточащих губ новый крик. Низкое рычание возобновляется. Еще и еще. Пока его Божество вгоняет член глубже, заполняя собой и наращивая безжалостно темп. Но Енбок и не хотел нежно. Он начинает привыкать. Боль сменяется наслаждением, а рычания красноволосого демона становятся его любимой симфонией. Феликс накрывает ладонями покрытую потом крепкую грудь Божества и стонет во все горло, требуя еще. На мертвенно бледной коже остаются красные полосы — следы мольбы не останавливаться.       Его искуситель одним взмахом разворачивает и ставит Феликса на четвереньки, вжимая его лицо в черные простыни и грубо втрахивая в постель. Ослепленный жаром плотской близости, он берет свое. Не жалеет. Не покидая нутра, грубо хватает за белокурые локоны и подтягивает податливое тело к себе. Наращивает толчки быстрее, во всю длину члена проникает, слизывая текущие по щеке слезы Енбока и вдруг кусая за шею до нового вскрика.       — Ты и я — теперь вечность, — хрипло выдыхает Божество, вторгаясь грубо, двигаясь размашисто. Все силы выбивает, жизнь высасывает.       Феликса сжирают. И если его душе суждено гореть в огне, то тлеть ей в языках взрывоопасного кислотного пламени. Он в нем тонет, когда его вновь разворачивают и кидают на смятые простыни. Вторгаются в жаркое нутро и чудовищным темпом срывают с истерзанных губ рваные стоны. Эти глаза съедают душу, а это тело терзает его тело.       Енбоку никогда не было так хорошо. Он дотлевает окончательно, прахом оседая в чужих руках. Своими губами находит его губы, опаляя горячими вздохами. Вгрызается в них до одури и, впившись ногтями в кожу его живого Божества, бурно и крышесносно в нем растворяется. По бедрам стекает теплая сперма, пачкая шелковые простыни. Перед глазами тускнут планеты, взрываются звезды, осколками осыпаясь. Перед ним разверзла недра сама бездна мрака.       — Прислушайся, — Божество наклоняется ближе, мягкими губами касается контура чужих, мажет по ним медленно и тушит тихий стон Феликса сладким шепотом, — как стучит дождь по крыше.       Енбок закрывает глаза, ощущая как тает на полыхающих губах чужой шепот. Прислушивается. Правда, дождь. Вдвойне приятно. Однако внезапно становится зябко. Жар чужого тела словно растворяется над ним в воздухе, вынуждая разочарованно промычать и распахнуть глаза вновь. Осознать, что вокруг никого.       Сверкнула вспышка отдаленной молнии, меркло озаряя растерянное лицо Енбока. Темные шторы распахнуты. Балконная дверь приоткрыта, а через сквозящую щель завывает безумный ветер, просящийся впустить его внутрь.       В комнате больше никого. Кровать идеально заправлена. На теле пижама и ни одного синяка. Должно быть, от дикой усталости Феликс уснул на краю кровати, прямиком с расческой в руках.       Приснилось…       Ему просто приснилось.

🍎

      Феликс мнет рукой шею, разгоняя кровь к голове и пытаясь избавиться от остатков бурного сна, другой хватает пачку сигарет и выходит на балкон, не заметив, что ваза с красными яблоками теперь пуста. Думать о чем-то, кроме (не)случившегося, невозможно. Близости у него не было давно, а то, что произошло, пусть даже во сне, буквально кричало, что пора это исправлять. Необходимо перезарядиться во всех смыслах.       Как назло, в мысли настойчиво лезет образ чертовски привлекательного соседа. Благо покалывающий холодок, забирающийся под ткань пижамы, отрезвляет. Отгоняет порочные мысли, только усугублявшие его и без того шаткое положение.       Над ночным городом тьмущая пелена и ливень. Приятно дышать. Свежо и ощутимо прохладно. Феликс долгие пару минут смотрит, как громоздкие капли разбиваются о его вытянутую ладонь, собираясь маленьким озером, приятно студящим кожу. Разноцветные огни соседнего здания растворяются в беспокойном отражении, беспрепятственно завораживая наблюдателя. По крыше бесперебойно стучит дождь, возвращая к словам искусителя из порочного сна.       Почувствовав легкую дрожь от охватившего озноба, Енбок отдергивает руку и наконец закуривает. Расслабленно выпускает дым губами и поворачивает голову в надежде увидеть соседа, которым еще днем не позволили налюбоваться досыта. Он с разочарованием глядит на просторный балкон, где никого.       Но ненадолго.       «Третий раз — закономерность», — внутренний голос, сопровождаемый нарастающей сердечной дробью, отзывается именно в это мгновение.       В поле зрения появляется он. Без верха, с зачесанными назад растрепанными волосами и зажатой между губ сигаретой. Феликсу отнюдь не хочется думать, почему его сосед не спит глубокой ночью. От одной навязчивой мысли, что Хенджин не один, становится совсем понуро. Захлебываясь в вспыхнувшей ревности от собственной же мысли, которая может и правдой не является, он сам не понимает, что теперь с ним происходит. Все нутро будоражит обрывок воспоминаний:       …твой поклонник.       Как он может быть его поклонником?       Чертовски приятно, но это еще ни о чем не говорит. И от этого чертовски обжигающе.       Явно сонный Хенджин никакого внимания не обращает на потерявшего в эту минуту себя Енбока. Теплая вспышка на считанные секунды озаряет его безмятежное лицо. Он затягивается сигаретой с наслаждением, будто все, о чем мог думать до вспыхнувшей от спички искры, — это долгожданная затяжка. Выдыхает спокойно, своей размеренностью напрочь лишая кислорода Феликса, что нагло пялится, тяжело сглатывая, не в силах оторвать взгляд.       Прекрасный до пугающего умопомрачения, даже в тусклом освещении огней ночного города.       Енбоку хочется заскулить, опуститься на колени и молиться его божественной красоте.       Разве бывают люди такими красивыми?       Божества да, а вот люди? Феликс до встречи с ним не знал. Он загипнотизирован и безоружен. На объект уже не тайного желания слюной расходится, но начать разговор не решается. Все его пристальное внимание приковано лишь к мягким губам, в которые желание горит остервенело впиться, и с которых с ухмылкой, неожиданно, слетает знакомый шепот:       — Ты слышишь?