Соприкосновение

Дальше уроки шли уже не так радужно, потому что настроения не было, равно как и желания и рвения получать знания. Для Кати такое настроение было не характерно — ведь она отличница, как ни крути. Адель иногда спрашивала у неё, что случилось, почему она так вспыхнула, на что Фогель лишь отмахивалась. Даже думать о первом уроке не хотелось. Как и о новом учителе. Однако, вот незадача, он по пятам ходит, наверное. Хотя лицей далеко не маленький. Катя шла, перекинув рюкзак через плечо, в сторону раздевалок, чтобы забрать куртку и, естественно, уйти. Но в тот момент, когда она почти спустилась по лестнице, её за руку схватила одноклассница. Одна из тех пубертатных идиоток, которым не терпелось попробовать взять в оборот историка: — Стоять, Фогель! — Дыхание сбивается, зрачки сужаются от ужаса. — Что за цирк ты устроила посреди урока? Кто ты и кто Григорий Александрович? Как ты разговариваешь с учителем?! Тебя манерам вообще не учили?! — Убирайся, Нина. По хорошему прошу, отпусти моё запястье и убирайся. Я не буду отчитываться за свои действия, уж точно не перед тобой. — Тело пробивает крупная дрожь, поза становится напряжённая, готовая к атаке. — Меня хотя бы воспитывали, чтобы у меня не было даже мысли о том, как оказаться под учителем в семнадцать, дорогая моя. Хлопок. Катя прикладывает холодную ладонь к щеке, пока её накрывает. Приступ начинает набирать обороты, дрожь в теле становится видно невооружённым глазом, взгляд меняется с пустого и безучастного на стеклянный, совсем неживой. Сердце отбивает чечётку куда-то в виски, а из глаз начинают течь слёзы. Фогель бросается вверх по лестнице, как можно быстрее, чтобы снова оказаться в туалете, снова в одиночку умирать из-за кошмара семилетней давности. Чтобы снова биться в истерике, пока не схлынет, пока не отступит. И, дотянув до второго этажа, Катя влетает в него на всех парах, пусть и боком, а затем падает, протерев несколько метров пола. Поднимается на дрожащих локтях, продолжая заливаться слезами, на лбу уже явно выступает испарина, волосы спереди мокрые, дыхание никакое, потому что вдохнуть нормально не получается и старшеклассница буквально выталкивает в себя воздух частыми и очень болезненными вздохами. Кое-как подтягивается за дверную ручку, чтобы подняться в вертикальное положение, но сил добраться до спасительного туалета до самого пика приступа уже нет, потому что вот он — пик. Фогель полностью теряется в пространстве и времени, в полной и ужасной истерике бьётся в ознобе, поворачивается в сторону, как будто пытается дойти не до туалета, а сбежать от кого-то, или чего-то… Страшное зрелище, когда ребёнок не понимает, что он сейчас в школе, где давно нет никого, потому что был звонок на урок, что она в безопасности и ей вообще ничего не угрожает. До школьницы не доходит, как новоиспечённый классный руководитель зовёт её по имени. Поняв, что, кажется, так просто не будет, Гриша рванул к своей ученице, перехватил за руку, когда та пыталась открыть дверь в коридор, в стороне которого туалет, сказав при этом что-то из разряда: «Ещё я в туалет не заходил, точно педофилом назовут, так не пойдёт». Быстро, поддерживая её за талию, доставил в кабинет истории. Соображать пришлось стремительно. На стул он её сажать не стал — точно упадёт. В таком случае выход был один: опустить девочку на пол. В итоге Гриша посадил её рядом с доской, после чего присел перед ней на корточки. Сейчас будет самое сложное — достучаться до сознания. –Таааак. А теперь пытаемся достучаться до подсознания… — учитель выдохнул, раздумывая над дальнейшими действиями. — Ты сидишь на полу. Чувствуешь холод стены? Чувствуешь ветер, дующий из окна? Ты в кабинете истории. Всё, что ты сейчас видишь — рисует твой мозг. Этого нет. Это не происходит и не будет происходить. Ты в школе. Ты в безопасности. Ты сидишь на паркете, над тобой на стене висит классная доска, такого тёмно-изумрудного цвета, на ней мелом написано моё имя. Как меня зовут? Кто я? Голос ровный, спокойный, даже медитативный, словно сам Гриша пытается уйти в транс и войти в какую-нибудь нирвану. Ни ноток беспокойства, ни ноток агрессии, ни возмущения, ни-че-го. — Сколько обычно парт в классе? Сколько у тебя одноклассников? Тааак… сколько у тебя рук и ног? Твой мозг просто замкнулся, но ты можешь разомкнуть круг в любой момент. Просто возьми и оборви всё. Просто прекрати. Вернись в реальность. Ты по-прежнему сидишь на паркете в кабинете истории. Хочешь здесь переночевать или всё же скажешь что-нибудь резкое и быстренько сбежишь? Катя почувствовала лопатками что-то прохладное, когда её прислонили к стене в кабинете, но это чувство утонуло вслед за ней, с головой в те ужасные воспоминания, в тот ужас и боль, которое тело запомнило от прикосновений. Её била ужасная дрожь, слёзы и не думали заканчиваться, любая попытка вздоха становилась катализатором жуткого кашля, от которого Фогель уже упиралась ладонями в пол, чтобы не согнуться от невыносимого жжения в грудной клетке, пока посттравматический синдром в мельчайших деталях возвращал свою юную заложницу в кошмар многолетней давности, заставлял в очередной раз проходить все круги Ада по Данте, чтобы выбраться из этого состояния. Смысл слов новоиспечённого учителя до неё не доходил, разбиваясь о глухие стены наглядного примера проявления болезни. То, на что Лещинский хотел получить ответ, сейчас проявляло себя в полной мере. После очередной попытки вдохнуть, Катя лишь болезненно дёргается, вновь упираясь в стену под доской, и в отчаянии зажимает ладонями уши, вжимаясь в стену, чтобы больше не слышать этот дикий, пронзительный животный крик. Свой крик. А потом распахивает полные ужаса глаза и её взгляд устремляется в одной ей ведомую точку на стене. Сама девушка продолжает беззвучно рыдать, пока горло не сдавливает панический спазм. Волосы и рубашка уже мокрые, холодный пот ручьями стекает по лбу на шею и ниже. Не может. Фогель не может. Не справляется. Не вывозит. Её действительно утянуло в эту бездну. Когда перед глазами только мучитель, она, только намного младше, и только эти ужасные, но такие реальные воспоминания от прикосновений, от дыхания в самое ухо при издевательствах. Всё это слишком реально, слишком похоже на правду, слишком тяжело. Это просто слишком! Жалко. Старшеклассница выглядит жалко в таком состоянии перед ним. Жалкая, трясущаяся в истерическом припадке девчонка, которая не способна вынести какого-то там прикосновения, когда свои собственные спокойно воспринимает. Больно, потому что грудную клетку нещадно жжёт. Страшно, потому что это слишком реальная боль. И одиноко. Потому что никто и никогда не сможет её понять. Через достаточно долгое для обычной истерики время, Пташка дёргается, прикасаясь к мокрой от слёз щеке. Перед глазами туман, сфокусировать взгляд осознанно не получается, голова очень болит и намеревается отключить работу мозга, пульс бьёт где-то под сто ударов в минуту, но теперь до неё доходят некоторые вопросы Гриши. Мозг тоже в тумане, но Катерина с горем пополам сосредоточилась, вспоминая примерное количество парт в классе. Числа не хотели складываться, но всё же замученным, севшим и тихим голосом старшеклассница, наконец, отозвалась: — Восемнадцать парт. По шесть в каждом ряду. Две. И руки, и ноги — две. Одноклассников? — Было видно, что ей плохо, девушка по-прежнему не дышала нормально, холодная испарина продолжала выступать. Изменилось то, что она вернулась в реальность и вытянула ноги вперёд, и что пыталась открыть стеклянные глаза и не дать им закрыться. — Не помню… Не знаю. Где я? История… Лицей. Григорий Александрович. Кажется, к Кате вернулись некоторые воспоминания сегодняшнего дня в лицее. Она вспомнила разговор с подругой про замену учителя, вспомнила его вопрос, ту девчонку, которая её ударила. С чугунной головой, так и не получив возможность нормально прийти в себя, Фогель аккуратно перевалилась на колени и, нащупав тумбочку рядом с доской, схватилась за неё, пытаясь подняться. Но на полпути её снова повело и она снова рухнула на пол, только на колени возле тумбочки, уперев лоб в холодную поверхность и держа руку по прежнему сверху. — Простите, Григорий Александрович. Урок. Я ушла с урока. Ничего не понимаю, не помню, где все? Ужасно тихо, — бормотала старшеклассница, тяжело дыша, после чего уронила руку на колени. — Простите. Не понимаю, как ушла с урока, а потом вернулась… Я ушла без разрешения… Никогда так не делаю… Простите. Гриша же смотрел на состояние Кати абсолютно спокойно, и вовсе не потому, что его якобы не волновало её состояние. Нет. Он просто понимал, что, если поддастся панике или хоть какой-то эмоции — может случайно навредить, особенно не зная причину. Могли же эти коллеги предупредить! Неееет. Зачем? Он же молодой, перспективный, сам разберётся! Не видел, видите ли, никто эти приступы! Хрен его знает, о чём думали его драные коллеги, но сегодня он нажрëтся. Пережить такое зрелище, когда просто хотел узнать первопричину. Зато узнал, так что повторять этот опыт не особо хотелось. Точнее, вообще не хотелось. — Вот, уже хорошо, а голова, скажу я тебе, одна, как и нервная система, поэтому дышим глубоко и, желательно, стараемся выровнять дыхание. Постепенно, с мелких рваных вдохов, берём в лёгкие побольше воздуха, пока не сможешь вдохнуть во всю грудь. — Он внимательно наблюдал за ней, не стремясь как-то помогать физически. — Отлично, вспоминаем, где мы и кто мы. Уже хорошо. Про соседей по классу забываем… ммм… два плюс два? Против сбитого дыхания и жжения в груди от удушающего кашля слова не особо помогали. Организм неопределённое количество времени был вынужден работать едва ли не на пике своих возможностей, циркулируя по венам уже не кровь, а адреналин. Это очень сказывалось на сердце, вынуждая его сокращаться в разы чаще, что приводило к достаточно болезненному восстановлению, если она не успевала спастись до пика приступа. Его вопрос про «два плюс два» оставили без ответа. Учитель в это время закопошился в своём столе, тихо припоминая чью-то мать и чей этот «кто-то» выродок. Минута, и он уже хвалит «выродка». Непостоянство мнения и бубнëж под нос, как у старого деда. — Тааак. С извинениями рановато, красавица, а вот для водички — самый раз. Валерьяночки, коньячку? — И, учитывая, что всё это Лещинский говорил абсолютно бесцветным голосом, то сам, грешным делом, уверовал, что собирается дать свою фляжку ученице. — М-да… парадокс… На табуретку что-то поставили. — Проверка координации. Слева от тебя стоит бутылка с водой. Найди её ладонью, обхвати и медленно садись на пол. Попробуешь ещё раз встать — положу табуретку на бок, и проверка координации пойдёт веселее, но, вполне возможно, болезненнее. Садись, а теперь сама открой бутылку — она не так уж крепко закручена, я проверил — и попей. Твой организм потерял достаточно влаги, поэтому, как только она начнёт всасываться в желудок, должно стать полегче. Катя, тяжело вздохнув, кивнула. Снова перевалилась на колени, начиная вести ладонью к табуретке. Дотянувшись до неё, нащупать саму бутылку не составило труда. Обхват бутылки прошёл успешно, а вот возвращение в исходное положение — не очень. Однако Гриша не протягивал руку, не собирался жалеть, не помогал физически — сама сядь, сама открой бутылку. Он просто сидел верхом на стуле, спинкой в сторону девушки, и, положив руки на металл каркаса, наблюдал. Как за зверьком, но рисковать и провоцировать повторение явно очень уж не хотел. — Как только твой взгляд прояснится, а мозги не будут напоминать кисель — мы поговорим. Нормально поговорим. Без хлопанья дверьми и гневных взглядов. Просто потому, что я действительно не в курсе, что у тебя, и до недавнего времени не знал, насколько всё плохо. Вообще не знал. Совершенно. Тебя жалеют, называют «бедной девочкой», но ничего больше не рассказывают, а я, уж извини, не Вольф Мессинг, и мысли не читаю. Если неприятен мой словесный оборот, то пора бы принять реальность такой, какая она есть. Сомневаюсь, что ты не в курсе о жалости к себе. С одной стороны и пожалеть её хочется, а с другой… эта жалость лишь усугубляет проблему, особенно, когда она массовая. К тому же, вряд ли это так приятно, когда все вокруг смотрят с сочувствием и за спиной перешёптываются, обмывая «кости» тому, что хочется забыть. И был абсолютно прав. Жалость раздражала. Причём очень сильно, но на неё Катя не реагировала. Вообще. Потому что привыкла ко всему, что следовало за ней. Говорить не особо хотелось. Особенно с новым учителем, особенно о том, что случилось на уроке, и что он видел то, что Фогель так старательно скрывала от чужих глаз. На протяжении семи лет — успешно. Однако то, что он с ней обращался чуть ли не как с ребёнком, умиротворяло перегруженный мозг. Да и, судя по всему, чужому человеку довериться проще. Судя по его голосу и виду, который школьница мельком оценила, он не будет трепаться о том, что случилось в кабинете. Поэтому, вздохнув, сказала: — Я… Да. Я прекрасно знаю об этом, Григорий Александрович. Эта чёртова жалость, которая не нужна мне. Которая делает только хуже. Которую даже не пытаются скрыть, но называют себя взрослыми людьми. Когда идёшь на учителя учиться, преподают ведь психологию и этику деловых отношений с детьми. Вот бо́льшая часть из них, кто смотрит на меня так, её прогуливали, — взъелась Фогель, поворачивая голову, чтобы видеть учителя, как только получилось открыть глаза и сфокусироваться. — Теперь Вы видели, теперь знаете, о чём спрашивали. И что это изменит? Ничего. Поэтому, пожалуйста, ни капли жалости. Ни капли. Ни грамма. Она меня достала! Так хочется теперь забить на учёбу, вылететь из лицея за неуспеваемость, потому что достали, а я даже этого не могу! Потому что, бедненькую-несчастненькую, больную на голову старшеклассницу жаль, как можно её завалить? Что Вы? Странно слышать такое от безупречной отличницы, да? Как и им всем, как директору?! Мне врачи не помогли. Просто взяли и не помогли. Пустая трата времени и денег папочки. С чего все эти люди взяли, что их косые взгляды и перешёптывания за моей спиной помогут? Меня это не вылечит. Не избавит от кошмаров. Не сотрёт мои семнадцать лет жизни. Я не понимаю. Зачем? Да, я больная. Да, на голову. В буквальном смысле. И, исходя из того, что я могу сейчас удержать в голове, дала сегодня своим «дорогим» одноклассникам ещё тысячу и один повод измываться. Прекрасное начало учебного года. Ещё и с урока ушла. Или был звонок… Не помню половину, как будто и не уходила с истории никуда… Столько всякого уже наговорила. Пора научиться закрывать рот, когда надо. Катерина, испугавшись, что в очередной раз сказала что-то не то, дёрнулась, как от пощёчины. Но уже просто накипело. Просто достало. А Гриша на данный момент не давал повода записать его в отряд этих горе-жалетелей, поэтому, кажется, и выплеснулось именно на него. На её страх, что она сказала не то, Лещинский тяжело вздохнул, думая, что бы сказать, чтобы не ранить её душевную организацию неосторожными словами. Но и молчать тоже не особо хорошо, когда сам спросил. Да и последние извинения школьницы не прозвучали как следует, потому что Гриша запустил ей в лоб скомканную бумажку, после чего хохотнул в кулак. — Ты наивна и искренна, как ребёнок. Думаешь, мне твои извинения нужны? Гораздо важнее осознанность и умение держать себя в узде. Что смешного? Собственно — ничего, так что сочти за нервное, но выражение лица у тебя и правда было забавным. Так вот, раз уж ты нагрузила меня стольким количеством информации, значит голова пришла в норму. Теперь моя очередь нагрузить тебя — Фогель отстранённо кивнула. — Начнём с того, что я не называл себя особо взрослым. А дальше — я видел уже последствия. У всего есть первопричина. Расскажи мне, в чём она заключается? Мы одни, а я просто действительно не хочу тебя случайно спровоцировать. — Да, я понимаю, учитель, — на его вопрос Фогель подтянула к себе колени, чтобы обнять их. — Первопричина? Катализатор многолетнего ужаса? Вы ведь не отстанете, пока я не скажу правду, рано или поздно всё равно произойдёт что-то, что выявит для Вас эту причину… Прикосновения. Катализатор этого первородного ужаса — прикосновения. И нарушение личного пространства, когда я этого не вижу и не готова. Безопасное расстояние, чтобы меня не начало накрывать паникой — это расстояние вытянутой руки, как между нами сейчас. Иное условие — это, естественно, нахождение в общественном месте, или здесь, за партой, так как я не могу требовать ради меня и моей неадекватности отсаживать меня и парту на достаточное расстояние. Так что среди парт в лицее это не проявляется. В столовой тоже. Вот и вся причина для начала этого. — Хм… Ясно, спасибо, что сказала, — и Гриша снова задумался, замечая, что у неё получилось подняться, правда, теперь она упала в его кресло. — Второй вопрос у меня такой: ты видишь во мне хоть долю жалости? Я уважаю чужих тараканов и лечить людей не берусь, потому что это не мои проблемы. Однако сейчас вытяни руки, проверь их. Ноги тоже. Голову посмотри. Уши и нос. На месте? Тебе нужны импортные уколы, лекарства или инсулин, чтобы не умереть? Нет? Это значит, что ты здорова. Нет, я не сказал, что абсолютно. Физически — да. Ты отличница, а значит умственно тоже не обделена. Психически, морально, душевно ты просто нестабильна из-за определённого стечения обстоятельств. Да, страхи — это ужасная штука, но они часть нашей жизни. У тебя страх сильнее, чем у других, а значит, с этим нужно работать. Не потому, что вон тот дядя или вон та тётя в белом халате сказали, а потому, что ты этого хочешь. Как говорит мой брат: «Лечение бесполезно, если пациент сам не тянется к выздоровлению». Так и здесь. Пока ты не захочешь и не начнёшь сама, ориентируясь только на себя, действовать — ничего не выйдет. Но это только моё мнение. На его примере про инсулин и количество рук и ног Катя засмеялась. Истерично. Больно. Надрывно. Потому что больным человек может быть душевно. Это не видно снаружи. Но всё же она сказала, растянув губы в болезненной ухмылке: — Мне нужны транквилизаторы и нейролептики, чтобы выжить. Точнее, существовать в мире, который я не могу принять. Я в нём, как белая ворона. Человек может быть душевнобольной. Это никак не выражается физически, так ведь, учитель? Я не утверждаю, что мне пора в психушку, но и отрицать, что больна на самом деле, тоже не могу. Как говорил персонаж в моей игре: «Не признавать, что ты идиот, когда ты идиот — идиотский поступок». Так вот, в моем случае идиотский поступок — отрицать очевидную проблему. Я хотела избавиться от этого, только не получилось. Потому что я не могу забыть те самые «обстоятельства», потому что больно, потому что тяжело, потому что не прошло, не переболело. В итоге с годами этот ужас стал прогрессировать. И теперь выглядит так, как выглядит. Раньше я была способна оставаться в себе, понимать, что происходит, умывалась, пила таблетки и всё заканчивалось. Как и действие таблеток, — пожала плечами школьница. — Транквилизаторы и нейролептики, конечно, неплохие лекарства, но не в этом случае. Забивает остальные эмоции и не дают наслаждаться жизнью. И нет. Не так. Гипертрофированный страх действительно большая проблема, но болезнь ли? Болеть можно физически, а душевно… Скорее сильно переживать, и это не мои слова, а моего брата, который учится в медицинском. А ему я верю. Когда-нибудь он станет гениальным хирургом, как и стремится, — он выдержал паузу, переводя взгляд на школьную доску и щурясь, будто бы стараясь что-то на ней разглядеть. Случай действительно запущенный. Сама она явно не стремится это побороть, а стремилась ли? Хороший вопрос, да только не в тему сейчас. Историк вернул взгляд на ученицу, глядя в чёрные омуты её глаз не мигая, словно пытался что-то там рассмотреть, но упорно не видел. – Мы не можем изменить прошлое, не можем жить в будущем, всё, что нам остаётся — жить настоящим. И какое имеет значение, что думают другие? Он так уверен в своих словах. Ну да. Он верит в брата, а я вольна верить в то, что написано в моих медицинских документах. Да и, судя по его лицу, он и не ждёт от меня ответа. И на последние слова никакого ответа Фогель не дала, причём даже после того, как трель звонка в лицее сменилась на топот и гомон вываливающихся из кабинетов учащихся. Не хотелось говорить о том, что Катя страдает от обсуждения за спиной, что это делает ей только хуже, что однажды она пропустила целый месяц учёбы после того, как одноклассники поиздевались над её особенностью. Об этом, кажется, все уже забыли, а потому и сама старшеклассница говорить об этом не посчитала нужным. — Ну что ж… Я точно не стану делать поблажек, если ты плохо выучишь мой предмет, Екатерина. Особенно я люблю тему второй мировой войны, что касается завышения отметок из жалости, — Лещинский поднялся со стула, переставляя его на место. — Тебя есть, кому забрать? Одну в таком состоянии отпускать тебя нельзя. — Спасибо, Григорий Александрович, — Фогель поднялась на дрожащие ноги, чувствуя головокружение. — Нет. Папа и Вильям на работе. Больше некому. — Чёрт, — выругался историк, оборачиваясь на Катю, пока закрывал окно в конце класса. — Выходи пока на первый этаж, я тебя подвезу домой. Как-никак, я отвечаю за тебя, будучи классным руководителем. И мне будет спокойнее, что ты дома, и тебе будет легче. Катя кивнула. Но каждый последующий шаг от учительского стола был всё тяжелее. В голову как будто свинца налили. До двери оставалось шагов десять, но Катерину сильно повело влево, к доске, и уже через секунду мир перед глазами завертелся, а она оказалась на полу. Гриша стремительно обернулся, когда услышал характерный звук падения, и бросился к ученице. — Катя! — Но ответа не последовало.