Соприкосновение

Ветер завывал так, что мурашки бежали по спине. Урок за уроком, камень на камне на душе. И невозможность ничего сделать, потому что он просто не знал — что. День не задался с самого утра. Проспал, машина, кажется, сломалась, нужно будет завезти её в автосервис, опоздал. Ещё и ни в одном классе никто так и не смог внятно домашнее задание ответить. Хотя Гриша и сам сосредоточиться-то не мог. Сложил руки на груди, опёрся поясницей на край стола и смотрел часами в одну точку. Изредка кивал, отпуская учеников. И, в какой-то момент, просто написал задание на доске для всех сегодняшних классов и сел за стол. Катя так и не объявилась. До сих пор — ни одной весточки. Впервые за двадцать три года Лещинского сжирало чувство вины перед кем-то. Зато, в который раз, он подумал о том, что его друг был прав, и лезть в это не стоило. Ему — не стоило. Потому что, как видно, он сделал только хуже. И теперь не знал, как это исправить. И как искать пропавшую ученицу. Только судьба, кажется, его любит. Даже если ради этой любви пришлось сломать машину. Едва уроки закончились, Лещинский сбежал из стен лицея, направляясь к машине. Ехать на ней было, конечно, не очень безопасно, ведь никто не знает, как она себя поведёт, но другого выбора не было. Сев за руль и прикидывая, где автосервис получше, он выехал с территории лицея и отправился именно туда. В сервисе он подошёл к одному из работяг, начиная объяснять, что не так с машиной. А потом обернулся на внезапно начавшиеся за спиной перешёптывания, пытаясь понять, что их вызвало.

О, ну сложно такое не заметить. Не каждый день увидишь ягуар одной из последних моделей в таком допотопном и покоцанном автосервисе. Тут большая часть этих работяг, скорее всего, даже не знают, как эта машина устроена и как её чинить в случае поломки. Бесят меня такие позёры.

И уже хотел было отвернуться, как из салона ягуара вышел Вильям и направился к главному мастеру, рядом с которым стоял и Григорий. Историк пошёл Вагнеру навстречу, чтобы успеть задать вопрос до того, как они сцепятся языками с мастером. Его вопрос важнее и, как надеялся Лещинский, не займёт много времени. Пара шагов — и Вильям замечает знакомую фигуру. — Вильям, какая встреча, — довольно дружелюбно начал Гриша, чтобы быть узнанным. — У меня в… Конец его фразы потонул в громких ругательствах, охах и извинениях. В Вильяма врезалась невысокая, метра полтора ростом, девушка на роликах, причём с такой силой, что тот, несмотря на свою комплекцию, едва не упал. По наитию итальянец подхватил незнакомку за талию и прижал к себе, чтобы она не упала. Как ни крути, а позволить даме упасть в такой ситуации — верх невоспитанности. Да и, судя по цвету её ушей и лица, врезалась она не намеренно. И отошла сразу же, как только почувствовала, что вполне уверенно стоит в вертикальном положении. — Простите, ради бога! — затараторила малышка, внимательно рассматривая Вагнера. — У меня плохое зрение, а очки сломались. Кажется, я споткнулась обо что-то возле входа. Простите. — В таком случае, милая девушка, носите линзы. По своему опыту могу сказать, что помогает, и достаточно удобно, — заметил Вильям, слегка наклонив голову на бок. — Вы в порядке? — Малая? — А? — полторашка обернулась на знакомый голос, зависая. — Гриша, ты, что ли? — Почему ты постоянно кого-нибудь убить пытаешься, мелкая? — с укором заметил Лещинский, покачав головой. — Вон, чуть титана не снесла, хотя ниже на три головы. — Тебя с радостью убила бы, псина, — пшикнула полторашка в ответ и вновь повернулась к гиганту, которого чуть не сбила с ног. — Что касается линз, то, к сожалению, мне нельзя их носить. Противопоказания по состоянию здоровья. А носить оптиметрические линзы — тяжело, да и глаза постоянно нужно капать. — Так, ладно, это подождёт, Аня, — мрачно сказал Гриша, тоже поворачиваясь к Вагнеру. — Мне, на самом деле, ты нужен, потому что у меня дело. Екатерины вот уже как неделю почти нет в лицее. Подруга не знает, что с ней и где она, переживает. Я тоже бьюсь в догадках. — Что? Как это может быть? Ничего не понял. Это невозможно. — Аня с удивлением наблюдала за тем, как Вильям выдёргивает из заднего кармана брюк телефон и начинает кому-то звонить, а Лещинский с беспокойством смотрит на него. — Проклятье. — Братиш, какая-то девочка пропала? — Не просто девочка, а очень особенная девочка, — и тут же словил в бочину локтем. — Маньячка. С той стороны трубки абонент не абонент. Вагнер судорожно набирает ещё один номер, но и там ему не отвечают. В итоге он вспоминает на немецком всех святых Германии, пока решается набрать финальный номер из всех возможных. Звонить Фогелю, чтобы узнать у него, где его собственная дочь, признавая, что прошляпил момент вранья старшеклассницы — самоубийство, но выхода не было. Если Катя до сих пор не объявилась дома, а Вильям промолчит — всё может закончиться трагически. Не потому, что он потеряет работу, не потому, что накличет на себя праведный гнев человека с деньгами, нет. Никто не знает, где на данный момент Фогель, в какую компанию угодила, в каком состоянии находится. — Алло, Алексей, Катя дома? — ничем не выдав своего напряжения спросил Вагнер, когда трубку сняли. — Нет? Эээ… Да нет, просто пошла пешком, кажется, и не сообщила мне. Её подруга переживает за неё. В ту же секунду из динамика полилась отборная ругань на немецком, которую слышно было, наверное, доброй половине автосервиса. Фогель-старший, к сожалению, не поверил ни единому слову своего помощника и сейчас чётко давал понять, что у Вильяма есть только один выход: искать Катю, даже если ради этого придётся спуститься в Преисподнюю. И найти её нужно до сегодняшнего вечера. Иначе Вильям рискует впасть в очень нежелательную немилость своего начальства. Кто ж знал, что у него отцовское чувство взыграет, когда до него дойдёт, что Катя всех обманула и шляется сейчас неизвестно где.

Хотя, с большой долей вероятности, после истории с больницей и тем, что он прислал Вильяма, кажется мне, что бесит его так именно факт «шляется, где попало», а не то, что псина его ручная девчонку потеряла.

Мысли Гриши, кажется, на лбу у него отражались бегущей строкой, потому как Аня посмотрела на него и приложила палец к губам. Она-то явно понимает, что ему разнос устроили, и что эту особенную девочку нужно срочно найти. Перевела взгляд на гиганта, как уже мысленно нарекла Вагнера, и просто ждала, когда он сбросит вызов, чтобы дать понять, что она и её «братиш» помогут ему с поисками. Как ни крути, а Питер — не раз-два и прошёл город от начала и до конца. Привлекать милицию, даже не зная, действительно ли девочка убежала неизвестно куда, было, по мнению Ани, верхом глупости. — Кажется, семнадцатилетний подросток обставил тебя, дружище, — заметил с иронией Гриша, когда Вильям убрал телефон в карман. — Ладно. Мы тоже будем искать. Ты ищи в клубах и барах, сам понимаешь, а я и малая проверим все парки, скверы и набережную. Ты только… — кажется, Вильям напрочь забыл, что его что-то в машине не устраивало, раз он так стремительно запрыгнул в неё и выехал с территории мастерской, даже не дослушав. — Оставь контакты, ослина! Малая, твоя машина сильно далеко? — В гараже дома, а что такое? Я могу попросить водителя подогнать её, — наткнувшись на странный взгляд друга, Аня кивнула и, вытащив свой телефон, быстро что-то напечатала. — Пошли. Машину подгонят через десять минут к перекрёстку минутах в пяти отсюда. Так будет быстрее в первый парк. Ты в таком состоянии не поведёшь, а я не могу из-за отсутствия очков. Так что Луи будет нас возить, куда потребуется. Лещинский ничего не ответил, легко кивая и вылетая вместе с синькой из автосервиса. Кажется, ему действительно впервые в жизни стыдно за то, что он не умеет держать язык за зубами. Да кто ж думал, что его неосторожное сравнение с наркозависимой приведёт к тому, что девчонка исчезнет не просто из лицея, а в целом пропадёт с радаров?! Будет лгать лучшей подруге, что болеет, единственному другу в семье, что у подруги, а отцу вообще будет всё равно. До этого никто и никогда особо сильно не реагировал на такие нападки со стороны чужого человека. Тем более, такого, как Гриша.

А ты ведь видел её. Дважды, в слезах, в минуты слабости. Видел то, что она годами пыталась скрыть от посторонних глаз, услышал откровение из уст белой вороны о каком-то отрезке её жизни, видел, каким пустым и безразличным стал чужой взгляд при общении о жизни. Ты ведь видел живое подтверждение тому, что перед тобой чертовски нестабильный человек, который не понимает, зачем влачит своё никчёмное существование. Ты довёл её до истерики простым «не пыталась», мог ведь осознать, что сравнение с принимающим человеком вызовет катастрофу. Идиот ты, Гриша. Двадцать лет на свете живёшь, а думать головой так и не научился.

— Гриша! — из раздумий вырвал громкий оклик и резкий толчок в спину, после которого Аня попыталась прожечь в нём дыру. — Жить так надоело, что ты под колёсами останавливаешься? Пошли, будем искать твою особенную девочку. Что вообще происходит? Почему тебе так важно то, что она врала и сейчас непонятно где? Не помню за тобой тенденции волноваться о ком-либо. — Чёрт, извини. Кажется, я слишком задумался о том, что Вильям осёл, который не умеет дослушивать до конца. А что касается Кати, то ответ очень прост. Я классный руководитель этой малой, и у неё серьёзные проблемы в плане головы. Нет, не шиза, говорю сразу. Просто произошло что-то, что ввергло её в истерическое состояние. Когда найдём и будем знать, что она в безопасности и в нормальном состоянии — расскажу подробнее. Сейчас не очень… Вовремя, скажем так. — Ммм, моя тема. Кратко: всё плохо, не очень, терпимо? — Всё чертовски запущено. Ты даже не представляешь — насколько. — Ясно. В чём заключается её ненормальное поведение? — Припадки, если приблизиться ближе, чем на расстояние вытянутой руки, или прикоснуться. Такая реакция на всех, включая родителей-идиотов и даже подругу. Хотя Адель единственная, кому Катерина доверяет, судя по тому, что я смог узнать от других учителей, которые ведут или вели у неё в школе за то время, что она учится у них, — чёрствый вопрос-ответ, и только после своего ответа Лещинский приподнял бровь и уставился на эту маленькую бунтарку. — Госпожа Ефремова, а Вам зачем? Не говори мне, что ты задумала узнать, что это за девчонка и опекать её. Вот уж делать тебе нечего. Возьми себе бездомную собаку, если у тебя ярко выраженный синдром спасателя, ей-богу. — Ясно. Я узнала всё, что хотела. И узнаю я это затем, что, если вдруг мы её найдём, не повлияла на неё негативно. Ты знаешь меня, я ненавижу действовать на людей, как красная тряпка на быка. Она ведь ребёнок. А вот посмотреть на неё, аккуратно узнать её историю и попытаться помочь — в моих силах. У меня, кажется, есть примерное осознание происходящего, — серьёзно сказала полторошка, складывая руки на груди и задумчиво уставившись в окно, когда они уже сидели в машине в пути к первому парку. — Но это не имеет никакого значения. И озвучивать свои мысли я не буду. Так, вот первый сквер. Ну что, не хочешь описать мне девочку, наконец? В следующие двадцать минут парочка, разделившись, шла в обход сквера. Некоторые прохожие, узнав ситуацию, вызывались помочь с поисками, поэтому дело пошло ещё быстрее. Проверен был весь сквер, сошлись все ищущие в середине, напротив высокого многовекового дуба. Извинения оба не принимали, сердечно благодаря за помощь. Как и Вильяма, их ждала полная неудача, крах. После этой неудачи решено было проверить самый большой парк города разводных мостов — парк культуры и отдыха. Луи терпеливо выполнял требования своей хозяйки, возил их из парка в парк, каждый раз вызываясь идти с ними на поиски, чтобы было быстрее и легче, однако ни Анна, ни Гриша не позволяли мужчине сделать это. Возраст не тот, чтобы бегать с ними. Хоть помощь им бы и не помешала, чтобы ускорить процесс, они оба были непреклонны. Прошло уже немало времени, они терпели неудачу за неудачей, и Григорий уже начал терять терпение. Его одолевала ярость от этого проклятого чувства бессилия, которое закрадывалось в сердце. Маска дала трещину, и теперь сквозь неё возможно было разглядеть, что он не такой уж похуист, которым пытался казаться для людей. Чувствуя пульс уже аж в висках, а лёгкие на подходе к горлу, он остановился, сгорбившись, чтобы отдышаться. Увидел, как с дорожки сбоку от него едет Синька. Одна. Но зато спокойна, как удав. Сейчас один спокойный человек очень кстати. Начиная терять самообладание, человек теряет способность рационально мыслить. А это делу вообще никак не поможет. — Ну что, малая? — отрицательное качание головой. — Ясно. Чёрт! И из-за этого идиота мы не можем быть уверены, что она дома. Ладно, давай проверим оставшуюся часть парка, там, где дорожки для велосипеда, роликов и всей этой колёсной херни. Если в этом парке нет, то не вижу смысла искать дальше. Хотя нет, мы проверим вокзал. Там есть такое место, в котором, если уметь забиваться, патруль тебя не дёрнет. Очень надеюсь, что я не прав. Спасибо тебе за помощь, кстати. — Ты главное не кипятись. Гигант явно умеет связями пользоваться, найдут эту девочку в любом случае, — Гриша кивнул, мол, это имеет смысл, и двинулся по дорожке. — Да нашёл, за что благодарить, честное слово. Как будто я могла поступить иначе, тем более, когда вижу, как ты относишься к этой ситуации, — отозвалась Ефремова, которая медленно ехала рядом и внимательно смотрела по сторонам. В какой-то момент она резко выдохнула, всадила тормоз в землю и, чуть не пропахав носом асфальт, схватила Гришу за руку, указывая в сторону высокой ивы. Историк проследил взглядом за её рукой и замер. Сердце пропустило удар, из головы моментально сдуло все мысли, кроме одной — что происходит? Рванул к дереву, ещё в движении присаживаясь, чтобы осмотреть девочку, около которой уже толпились зеваки. Распихал особо непонятливых локтями и присел на колено перед малышкой. Просканировал, замечая крупную дрожь, бьющую всё её тело, оценил полуобморочное состояние и понял, что сейчас она не сможет сообразить, что к ней прикасаются. Взяв её за руку, чтобы приподнять, ужаснулся. Ладонь была ледяная, как у трупа, ей-богу. Быстро коснулся колен, шеи, щёк. Всё чертовски холодное. Фогель явно замёрзла, и единственное, чем он мог помочь, — снял свою куртку, укутывая ученицу в неё, и подхватил на руки, подходя к Ане. — Пошли, едем ко мне. Её нужно согреть и тогда можно будет позвонить с её телефона Вильяму, чтобы он знал, что мы нашли её. Она чертовски холодная. Логично, конечно — никто не знает, сколько она здесь сидит в таком виде и где она ночевала всё это время, если не дома и не у подруги, но всё равно не по себе. Ты попроси Луи отвезти вас, а я забегу в аптеку, нужно глистогонное купить, а то Принц уже затрахал. Я успею, пока вы доедете по светофорам. — Окей. А она красивая. Так вот, что это за Катя. Единственная наследница бизнесмена, за 18 лет вышедшего практически на мировой уровень, которая уже почти десятилетие не появляется с отцом на публике. Мог и сказать, что это Фогель. Не забывай, мы с ней из одного мира, — отозвалась Мальвина, прозванная так за цвет своих волос, пока Лещинский усаживал ученицу на заднее сидение чужой машины. — Иди уже. Всё будет хорошо, оклемается, как только тепло почувствует. Тем более, с ней буду я. Он хмыкнул, одарив малую чересчур суровым взглядом, но всё же пошёл широкими шагами в противоположную от машины сторону. Когда он исчез в толпе, Аня села в машину и наказала ехать по нужному адресу. Накрыла девочку своим кардиганом и уставилась в окно. Ехать от точки, где были они, до нужного дома, минут двадцать- двадцать пять, поэтому постоянно таращиться на незнакомого человека было бы верхом невоспитанности.

***

Тело бил крупный озноб, рукам было холодно. Однако чувство тепла всё же подействовало положительно на отказывающийся работать мозг школьницы. Отяжелевшие веки удалось поднять и испуганно оглядеться. Катя зашевелилась, усаживаясь на сиденье поудобнее, и повернула голову, сталкиваясь взглядом с девушкой у окна. Она смутно её узнавала, ведь обе они были из высшего общества. Только никак не могла вспомнить имя или хотя бы фамилию. И какого чёрта она забыла в чужой машине. — О, тебе полегчало, я вижу. Не бойся меня, девочка. Я подруга Гришани, и пришла с миром. Гигант получил жёстких пиздюлей за то, что тебя потерял, и мы вызвались помочь в поисках. Мы едем к Грише, он принесёт лекарства для собаки, пока мы доедем. И даже не думай отпираться, — и эта Мальвина так добродушно и открыто улыбнулась, что Фогель обезоружило. Девочка заметно расслабилась, даже учитывая, что всё это случилось по вине этого самого «Гришани». — Вот, меня Аня зовут. Может слышала о Ефремовых — мы владеем огромнейшей сетью винных лавок и магазинов и являемся производителями вина во Франции и Испании. — Я Катя, папа владеет огромной компанией, производящей фотокамерную технику и всё, что с ней связано, а также системы видеонаблюдения и прослушки. Фогель, ты может и не слышала, будучи из самого «высокого» общества, — выдохнула в ответ малышка, стыдливо стягивая с себя чужую вещь. — Здесь очень тепло… Спасибо. Я не ожидала, что могу так сильно замёрзнуть. — Да не за что. Знаешь, Кать, прости, что на ты сразу, я в некотором роде знаю, что ты слегка не такая как все, скажи, тебе это сильно мешает, ты сильно устала от того, что тебя мучает? — Фогель подавилась слюной от неожиданности, уставившись на Ефремову с некоторой настороженностью. — Прости, я понимаю, что это личное. Просто… Если расскажешь кому-то — станет легче. Расскажи, для начала, почему Гриша был с чертовски, невыносимо виноватым видом и так переживал за тебя, хотя ему это совсем не свойственно? И нет, кстати, очень многие слышали про Фогеля. Всего за 18 лет выйти на мировой рынок — очень даже прекрасный результат, учитывая, что начинал твой папа с нуля. Катя задумалась, рассматривая свою собеседницу, ни капли не смущая её этим. Сама Аня сузила глаза и с лёгким прищуром просканировала зажатую девочку рядом, выдыхая. Кажется, её догадка окажется верной. Но Фогель явно боится чего-то или кого-то, или ей слишком тяжело начать. И, если догадки верны, Аня прекрасно её понимает, поэтому и решает начать издалека. Катя глотает наживку и начинает рассказывать. — Последние два года я пью седативные для поддержания тяги к жизни. Когда мы «познакомились» с Григорием Александровичем, он очень меня обидел. Когда решил узнать о том, почему я как белая ворона, в диалоге сказал, что я совсем не пытаюсь бороться за место под солнцем, а потом, словно в подтверждение того, что обесценил всё, что со мной происходит, сравнил с наркоманкой… — Аня шумно втянула воздух сквозь сжатые зубы, она так и знала, что этот кретин выкинул что-то такое, за что не грех сковородой по лицу огрести. — Знаешь, Анна, это ведь так больно. Я впервые за долгое время, за последние лет пять, почувствовала какую-то эмоцию, кроме выгорания от жизни. Поэтому она была очень выраженная, со смакованием отравляла рассудок. — Тебя тоже сравнивал, гнида… Прости, Кать. Дело в том, что его старший брат в какой-то момент жизни тоже принимал эти препараты. Он учится в меде во Франции, и в начале учёбы принимал: сперва, чтобы облегчить усталость от загрузки, потом основательнее начал глотать, когда началась практика, чертовски боялся вскрывать трупы, а потом уже не мог остановиться, когда у них началась практика в морге. В конечном счёте Мурад так основательно сел на колёса, что Гриша набил ему рожу в попытке вставить на место мозги, а потом вовсе запер в комнате, поставил решётки на окна, забрал телефон, ноутбук и телевизор, чтобы не мог связаться с дружками из дурной компании, и медленно, как обдолбыша, снимал с этой дряни. Дело не в том, что он плохо относится к тебе, нет, он плохо относится в целом к седативным препаратам, — вздохнув, Ефремова решила поделиться и своей историей, может, её откровенность поможет этой малышке открыться хоть немного. — Меня тоже сравнивал. Пять лет назад, когда я только поступила в университет, я познакомилась с парнем. Шикарный парень: красивый, успевал в учёбе, заботливый. До первой нашей совместной вылазки в качестве «не друзья», парой мы тоже ещё не стали, так вот… Мы ехали в его машине, как он сказал, в ресторан. Но, в какой-то момент он съехал на трассу, которая проходила через лесополосу, вытянул меня из машины в какой-то чаще и присобачил к дереву, предварительно вырубив. Стоило мне прийти в себя — эта гнида перебила мне ноги. Это было очень больно, я снова потеряла сознание. Из всего происходящего дальше, я помню только то, что он меня изнасиловал. Точнее, насиловал. Несколько часов точно, причём без долгосрочных остановок. Когда всё закончилось, как в итоге я оказалась вне верёвок — хрен знает, не помню. Я помню, как ползла из последних сил к трассе, надеясь на то, что или хищники добьют, волки разорвут, например, или что сама скопычусь. Но, к счастью, я добралась до трассы, а там меня увидела молодая семья. Они мне помогли, привезли в клинику. Мало того, что ходить вряд ли смогу, так ещё и зрение потеряла. Да, вот так. От стресса и полученного шока не могла видеть какое-то время. Папа отбухал врачам в Израиле огромные деньги, чтобы я смогла хотя бы ходить. Так что теперь у меня небольшие проблемы с подъёмом по лестнице, поэтому мне очень необходим лифт. А так… У меня первый год были страшные кошмары, истерики. В итоге я тоже была посажена на эти блядские таблетки. И Гриша меня так же сравнил. Потом очень долго бегал за мной, извинялся, говорил, что идиот. Да, Катя, он обязательно задумывается, через час, через два, потом извиняется, когда представится случай, он не плохой. Так вот, но я перестала проходить лечение, слезла с таблеток, потому что… Переболела. Папа нашёл мне прекраснейшего психолога и я сразу же начала работать с ним. Главное, что я поняла, что прошлое — в прошлом. Я не скажу, что забыла. Это невозможно забыть. Я это пережила и пошла дальше, хотя теперь я настороже и меня пугают резкие движения от представителей мужского пола. Главное не зацикливаться. Катя уставилась на неё во все глаза. Перед глазами вспыхивали обрывки воспоминаний из жизни. И потом перед глазами вспыхнула газета несколько лет назад. Кричащие заголовки, главные полосы: «Наследницу огромного состояния, третью дочь главы винной империи Ефремова, Анну, жестоко изнасиловали, она на реабилитации», и много-много других, и из глаз хлынули слёзы. И не только по той причине, что ей было жаль, что так случилось, не потому, что стало невыносимо тошно от самой себя, а ещё от того, что девушкам в принципе приходится сталкиваться с таким. Анна даже дёрнулась от неожиданности и хотела было прижать этого ангела без нимба к себе, но вовремя вспомнила, к чему это приведёт. — Прости. Я не… — Анна, ты такая невероятная. Красишь волосы в необычайно яркий цвет, живёшь на полную, столкнулась с таким и смогла это пережить и говорить с такой лёгкостью, как будто про погоду речь идёт, — выдала Фогель, пытаясь не содрогаться от рвущихся рыданий. — Это произошло в Кёльне. Мы, как богачи, были приглашены на званый ужин для сбора средств на что-то там, за давностью лет я не помню, память просто вычеркнула все подробности. Помню, что, пока все дети других богачей играли, я была с отцом и Эммой. Они ни на шаг меня не отпускали. Не помню, как, в итоге, оказалась втянута в «игру», но факт остаётся фактом. Я всё-таки сбежала от родителей. На третьем этаже почему-то было плохое освещение, точнее, его, вроде, вообще не было, только свет с лестниц. Так вот… Я бежала по одному из таких коридоров, а потом на всех парах влетела в Мигеля. Он меня поймал и сжал руку с такой силой, что у меня потом полтора месяца синяк сходил. Затащил в какую-то каморку, наверное с инвентарём уборщиц, мол, спрятаться… А потом было сперва щекотно, потом страшно… И потом – больно. Очень больно, я так рыдала, верещала. И никто не пришёл… Это было так больно. Мне было десять. И после этого, даже не озвученного вслух, Фогель забилась в истерике. Если голова всё старалась выкинуть из памяти, то тело помнило. Помнило всю ту боль, всю ту неиссякаемую жестокость, с которой Мигель Шульц уничтожал её. Как бил за любое неповиновение, как разрывал одежду, как пронзал не только словами. Как трещало детское сердце — сломленное, уничтоженное. В ушах стоял собственный крик, когда маленькая девочка кричала, умоляла прекратить убивать её, умоляла остановиться. Помнила, как никто не пришёл, когда был нужен. Как её лихорадочно трясло, как будто в приступе эпилепсии, как рвало, когда её нашли. И как отец, выносящий её перед всеми, кто был на ужине, в крови и полуголую, объявил: «Сегодня маленький Шульц спас мою девочку, но, к сожалению, поймать или отследить чудовище не смог. Благодаря ему моя дочь жива. Он — герой». И как после этого, теряя сознание от невыносимой боли абсолютно везде, прокляла отца всей отравленной душой, как и весь этот мир. — Этот человек не понёс ровно никакого наказания. Папа знал, что это сделал Мигель. Знал! И, вынося меня оттуда, чтобы отвезти в больницу, объявил, что эта падаль — герой, какой он молодец. А всё потому, что Мигель переоделся, кровь тщательно смыл, а потом якобы меня «нашёл» и побежал за помощью. Меня едва не убили, я была уничтожена, и теперь белая ворона, а эта скотина гуляет себе по Германии и продолжает насиловать, зная, что останется безнаказанным. Мне так завидно, что у тебя была семья, которая помогла тебе, а у меня семьи, как оказалось, по определению не было, — продолжила пустая девочка, немигающим взглядом уставившись в кресло перед собой и покачиваясь из стороны в сторону. — У кого-то нет отца или матери… Они умерли, буквально. Кого-то бросили. А у меня гипотетически их нет. Именно после тех событий я не выношу прикосновений, раньше было легче, не так жутко. Но идёт время, а мне только хуже… Я семь лет пытаюсь пережить это, семь чёртовых лет я надеюсь, что мне вернут отнятую жизнь и я смогу стать человеком. Но надежда угасает с каждым днём. Врачи не смогли мне помочь. Никто уже не сможет. И Григорий Александрович будет говорить, что я не пытаюсь… Я пыталась. Семь лет я старалась выкарабкаться на поверхность, выплыть, оказаться хотя бы краем лица над гладью этого болота. Но чем дальше, тем сильнее я увязала в трясине и теперь уже даже не пытаюсь найти выход из этого холода и темноты. Потому что не вижу, куда нужно двигаться. Да и смысла, если честно, тоже. Я устала. От кошмаров, от этих припадков. Я устала быть не такой, как все, в плохом смысле этого слова. Я устала не иметь семью, когда она есть. Ефремова посмотрела на Катю. Внимательно, долго. Перед взглядом была не школьница, почти закончившая лицей, а десятилетний ребёнок. Вот она, девочка эта, сидит и качается взад-вперёд, обнимая себя за плечи, как будто ей холодно, и смотрит невидящим тёмным взглядом в сиденье перед собой, упирая лоб в него же. Вгоняет ногти в плечи, чтобы отрезвить себя, чтобы боль моральная переключилась на неприятные ощущения. Озноб бьёт маленькое хрупкое тело, и Аня не может заставить себя прекратить смотреть, не может избавиться от ярости и гнева, который обуял её, стоило понять, что у Фогель никого не было, чтобы спастись от кошмара и выжить морально, не может выдавить ни слова. — Но я могу больше сказать. Через год, когда моя семья отказывалась верить, что мне действительно плохо от прикосновений, а я не смогла выдержать этого давления, этой ненависти к самой себе, и вскрылась, дражайшая «мама» избила меня, снова вернув в клинику, и вследствие этого я пролежала в больнице целый год в общем. За тот год я была дома только около двух часов, не больше. И папа спустил ей это на тормозах, он сделал вид, что ничего не произошло, — пустым и безучастным голосом продолжала Фогель, застывая в своём положении, как каменное изваяние, живость которого выдавали только слёзы, скатывающиеся по щекам. — А теперь Эмма каждый раз умудряется демонстрировать ненависть и пренебрежение, которое испытывает ко мне, не пытается скрыть, что меня ненавидит. А я продолжаю сидеть на таблетках, как наркоманка, жалеть себя и думать, как бы дотянуть хотя бы до восемнадцати. После такой истории, как твоя, чувствую себя ущербной. — Мне очень жаль, но я ни в коем разе не жалею тебя, ты слишком сильная, чтобы тебя жалеть. Да, ты не ослышалась, малышка, я действительно считаю тебя сильной. Начнём с того, что попытка умереть — не удел слабых, такое говорят только те, кто никогда не сталкивался с таким, после чего практически невозможно оклематься, от чего нельзя избавиться. А продолжим тем, что ты не только выжила, ты продолжаешь бороться. Так, как умеешь, как хватает сил, продолжаешь учиться и, что-то мне подсказывает, достаточно хорошо, не кричишь, что все мужчины — козлы. И сейчас, за долгое время, как я понимаю, смогла поделиться этим с кем-то ещё, кроме подруги, про которую упоминал Григорий, — Аня улыбнулась, открыто, искренне, как старой подруге, пока Фогель поражённо распахнула глаза и посмотрела на эту девушку, не веря в то, что слышит, в то, что не видит и доли презрения и того треклятого «сама виновата» от родителей. — А что касается семьи… Знаешь, у меня тоже нет мамы. Ну как, может где-то там и есть. Я не знаю её, не помню и не могу помнить. Когда нам с сёстрами было всего лишь несколько месяцев, она бросила нас в лесном домике умирать, но нам повезло. Егеря нашли, позвонили куда нужно, и нас забрали в дом малютки. А потом, когда нам было лет по пять или шесть, туда зашёл он — папа. Он забрал нас. Спустя почти двадцать лет, когда мы иногда спрашиваем, почему он нас забрал, ответ всегда один: «Когда я зашёл туда и увидел каждую из вас, понял, что вы втроём — мои до кончиков ваших прекрасных волос». Поэтому я могу понять тебя только на четверть, если не меньше. Но… Я хочу, чтобы ты знала, после того, как мы сегодня поговорили и познакомились уже неофициально и в неформальной обстановке, ты в любое время дня и ночи можешь обратиться ко мне, Катя. За советом ли, за поддержкой — не имеет значения. Теперь я хочу помочь тебе справиться. Мне кажется, что у меня больше шансов, чем у этих врачей, которые и близко, чаще всего, не понимают, что это такое. Мы сможем друг друга понять. Я хочу стать тебе другом, старшим товарищем по несчастью. Я знаю, что звучит это чертовски странно и глупо, но я искренне хочу помочь тебе. Катя остановилась в своём превращении в маятник и перевела свой безумный, кукольный взгляд на Мальвину, наклонив голову набок. Смотрела и смотрела, не моргая, не шевелясь. Кажется, либо переваривала слова Ани, либо взвешивала все «за» и «против». Красный на светофоре сменился зелёным, машина тронулась, как и лёд в душе старшеклассницы. Она вернула голову в нормальное положение и, вздохнув, покачала головой в знак согласия. — Я сильная? Хотелось бы сказать, чтоб не смешила меня, да только вот ты мнение вряд ли поменяешь, а я даже с такими незаслуженно прекрасными словами буду считать себя слабачкой. Но спасибо, что выслушала, Анна. Чувствую себя странно — не облегчённо, но и этого груза вины и ненависти теперь как будто бы даже меньше, — тихо поблагодарила Фогель, опуская взгляд ещё ниже, как будто ей было стыдно буквально за своё существование. — Ты хочешь мне помочь, даже после того, как я вот так сидела и наматывала сопли на кулак, и говорила, что нет сил, правда? Ты просто потратишь своё время на человека, который этого не заслуживает. Я не хочу, чтобы ты была альтруистом. Этот мир и так не любит таких светлых и открытых людей, как ты. А я составляю просто серую биомассу, которая была, есть и будет существовать, не принося в мир особой пользы. Даже если однажды на мои плечи ляжет ответственность за тысячи жизней работников бизнеса отца. Я, с большой долей вероятности, по итогу переложу ответственность на Вильяма через представительство и буду просто фактически числиться владельцем. — Обращайся. Иногда очень нужно выговориться, дорогая. Я знаю это не понаслышке. И я всегда тебя выслушаю. Утром, в обед, даже в три часа ночи ты можешь связаться со мной, если тебе плохо и ты чувствуешь, что не можешь это вывезти в одиночку. Теперь я буду для тебя человеком, который выслушает и поможет хотя бы добрым словом. И не думай сейчас отпираться или спорить. Иначе я на тебя прослушку повешу. Твой бычок слишком знатных пиздюлей получил за то, что потерял, и Гриша имел такое выражение лица, что аж смотреть тошно, — поморщилась Аня, но почти сразу же ободряюще улыбнувшись, — Перестань, Катёнок. Не решай за меня: трачу ли я время впустую, или же нет. Ты очень сильно напоминаешь мне меня саму, тебе нужен друг, который сможет тебя понять и поддержать, насколько возможно, и я готова быть им. Старший товарищ, к которому ты можешь обратиться двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. К тому же, ты не выглядишь, как человек без стержня. Я уверена, что если слегка подтолкнуть тебя к вере в чудо, ты обретёшь и ощутишь этот стержень, и тогда будешь и сможешь руководить бизнесом сама. Просто иногда нужен определённый толчок к борьбе. Твой ещё не произошёл, но не сдавайся. Не верь, не чувствуй силу. Но не сдавайся. Просто дай течению нести тебя. Кстати, а Гриша просто историк, или у тебя галочка на учителей? — спросила вдруг Анна, когда машина подъехала к нужному подъезду и дверь открылась. Гриша, открывший дверь машины со стороны Кати, слышал остатки женского разговора, но решил тактично промолчать, приподняв брови. Едва сдержался, чтобы не захлопнуть дверь и сделать вид, что не входил, чтобы услышать ответ, но дело сделано, поздняк метаться. Сама Катя таращилась на Ефремову, как на дурочку, как минимум, и по глазам прочитать можно было, мол, да как можно думать об учителях в таком ключе. Аня лишь прыснула со смеху в кулак, оценив лицо «псины» и девочки, и вылезла с другой стороны, поблагодарив своего водителя и позволяя ему уезжать восвояси. И тут Лещинский изрёк чертовски плохие новости: — Малая, тебе придётся подождать. В доме не работает лифт, сломался сегодня днём. Сперва Катя, потом ты, — Фогель дёрнулась, ударившись головой об дверь, и посмотрела на него с подозрением. — Не смотри на меня волком, дорогуша. Из того, что видно невооружённым взглядом — растяжение голеностопа, отёк, тремор не только ног, но и рук, слабость, повышенная температура и выход холодного пота. Ты не сможешь дойти до дверей сама, не храбрись, — терпеливо начал перечислять историк, скидывая с плеч длинное осеннее пальто, накидывая на плечи ученицы и резко подхватывая её под коленями и под лопатки, чтобы устроить на руках и занести в квартиру. Катя наблюдала за ним потемневшим взглядом, ожидая, когда же её начнёт знобить и она утратит контроль над ситуацией. Но вот он спокойно заходит в подъезд, идёт по ступеням, этаж за этажом, а ей всё не становится плохо. Именно поэтому Фогель, перестав дышать и распахнув глаза от удивления, таращится на профиль Гриши, пытаясь понять свои такие обыденные, но незнакомые, ощущения. А он сам внимательно смотрит под ноги или вперёд, молча и аккуратно, практически не прикасаясь и не сжимая, несёт свою «особенную девочку» на девятый этаж. Аккуратно опустил только перед железной дверью с металлическими цифрами «113», потому что идей, как открыть дверь и не угробить её, в голову не пришло.

Вот она, Лещинский. Стоит перед тобой, едва опираясь на отекающую ногу и таращась, как на инопланетянина. Вот она, живая и здоровая, насколько это возможно. Ликуешь, да? А легче ведь так и не стало, да? До чего ты докатился, старина. Только двадцать третий год на свете живёшь, а уже осознал стоимость необдуманных слов — человеческая жизнь. Это тебе в этот раз повезло, что пташка живая и без обломанных крылышек. В следующий раз жизнь вряд ли подкинет тебе такой подарок. Научись прикусывать язык, особенно в отношении детей, и не важно, всё ли у них в ладах с головой. Иначе однажды на твоих руках окажется кровь невинных. Она — не Мурад. Запомни это.

Из раздумий вырвал приступ кашля где-то слева. Гриша слегка вздрогнул и вставил, наконец, ключ в замочную скважину. Быстро распахнул дверь и помог своей гостье войти, слегка придерживая её за локоть. О том, что её впервые не колотило от этого, старался не думать. Всё же именно за таким эффектом он накинул ей на плечи пальто раза в три больше, чем она сама. Осмотрелся в своей же квартире и вздохнул, приседая на колено, чтобы помочь максимально безболезненно снять этот чёртов ролик, после чего так же молча прошёл в просторную комнату, в которую вела отделочная арка, и указал на диван. Катя всё рассматривала взглядом, стараясь не подавать виду, что ей очень даже интересно посмотреть здесь всё: не часто она слышала или видела настолько педантичного человека мужского пола. Какой-то чересчур перфекционистский порядок, носков нигде не валяется, как она ожидала. Тотальный порядок во всём и везде, за что успел блуждающий взгляд зацепиться. — Посиди здесь, пташка, нужно вернуться и забрать Аню, кхм… — На секунду замешкался, пытаясь придумать, как сформулировать, и сказал: — Некоторые проблемы с ногами. — Да. Я знаю, что за проблемы. И… – Очередь малышки мешкать, а потом всё же решаться. — Спасибо, Григорий Александрович. За то, что помогли, заметив столько поразительных изменений меньше, чем за минуту. Лещинский как-то загадочно усмехнулся, покачал головой: «Не стоит это благодарности», и вышел из квартиры. Как только дверь захлопнулась, Катя рухнула на диван, роняя голову в ладони, которые ходили ходуном. Гриша был прав — она не в порядке. Абсолютно. Грудную клетку сдавило, как будто пытаясь переломить, а воздуха вдруг стало катастрофически не хватать. Согнувшись чуть ли не до собственных колен, Катя пыталась вдохнуть как можно больше и как можно меньше выдохнуть. Зрачки сузились, испарина холодными и как будто липкими ручьями стекала по лицу и шее, заставляя морщиться. Двое суток Екатерина пыталась протянуть без таблеток. Вот так взяла — и перестала употреблять необходимые организму препараты, поддерживающие организм в состоянии «средней паршивости», но не позволяющие ему ухудшаться. Взгляд стал быстро стекленеть, разум уже едва справлялся с этим безумием, в которое был ввергнут слишком резко и опасно. Потеряв контроль, утонув в этих ощущениях, Фогель не успела взять себя в руки и сделать вид, что всё нормально, когда дверь распахнулась, и в квартиру ввалились Гриша и Аня. Но попытка не пытка. Вымученная ухмылка, сжатые плечи, скрывающие ещё более сильный тремор, и обыденное: — Вы уже вернулись… Так быстро, — сглотнула активно генерирующую слюну, смотря безумными красными глазами на эту парочку. — А у меня вот нога что-то очень болит. И лёд мне вряд ли поможет, я так чувствую. Анна напряжённо втянула воздух через нос, выдохнула, как будто пытаясь успокоиться, и резко развернула Лещинского на сто восемьдесят градусов, не внимая его возмущениям. Положила ладонь на лопатки около самой двери и тихо сказала: — Так, псина плешивая, кабанчиком в аптеку, рецепт вот этот, деньги я верну, купи целую упаковку таких и как можно быстрее, — и посмотрела в сторону девочки, рухнувшей на диван и сжавшей в руках края своей джинсовки с недетской силой, и протянула рецепт, выуженный из кошелька. — Прошу тебя, только торопись. Иди же, чёрт возьми! Я попытаюсь помочь — кажется, у нашей малышки синдром отмены.