Соприкосновение

Катя поймала в объятья лучшую подругу, вместе с ней начиная дико заливаться собственными слезами. Единственное, на что Фогель хватило – выдать абсолютно комичное: «Сюрприз». Имея при этом настолько же комичный и смешной вид. Аня подтолкнула эту кучу-малу чуть дальше в квартиру, чтобы смогла закрыть дверь, и присела, обнимая Принца. Нужно было хоть чуть-чуть успокоить безумное животное и его радость. После чего разделась и обернулась к Грише, изо всех сил стараясь сдержать смех, но не получилось, поэтому коридор заполнил заливистый хохот. Достав телефон, Ефремова сделала себе снимок на память, чтобы в старости было чем стебаться. – Псина, у тебя лицо такое, словно ты только что выпил отборного отбеливателя. Привет, дружище! Мы это сделали. У нас получилось. Аделька, ты была полностью права. – Громко сказала Аня, пробравшись к Лещинскому, чтобы обнять. И продолжая хихикать над тем, какое у него было лицо и вид статуи Будды. – Эй, блохастый, вернись с небес на землю, пожалуйста. У тебя чайник свистит. – Святой Бонифаций, Ада. Ты мне сейчас шею свернёшь. – Прохрипела Катя, когда ощутила, что дышать действительно стало тяжелее. – Осторожнее, пожалуйста. Мои рёбра только начали привыкать к тому, что вроде бы снова целые, я не хочу снова испытывать это ощущение непроходящей изжоги. Спасибо. – Потерпишь! – Прорыдала едва понятно в ответ Двоеглазова, когда Аня таки поняла, что пытаться оторвать Потёмкина от пола в данный момент абсолютно бессмысленное занятие, и самостоятельно ушла в кухню выключить действительно орущий чайник. Кажется, некий историк приписал описание «свистящий чайник» себе. – Когда Мурад написал мне сегодня, что они с Аней возвращаются, я чуть не сошла с ума! Никаких новостей. Никаких объяснений! Просто попросил нас быть у Гриши в это время! Кошмар! Ещё и сообщение это. Это ведь ты написала? – Я. В аэропорту была ужасная связь, но давай об этом попозже, ладно? Дай мне собраться с мыслями и я расскажу всё с самого начала. Ты не одна рада меня видеть. Я вернулась. Навсегда. Со следующей недели полностью вернусь к обучению в лицее, пока только завтра схожу и встану здесь на учёт в клинике. Папа договорился. Поэтому не волнуйся. Больше я не пропаду. И в аварии попадать я тоже не очень хочу. Я, в целом, и в день рождения не особо хотела в неё попадать. Но на встречную полосу вылезла фура, и я либо размазалась по дороге сама, размазала Вильяма и встречные машины, либо съехала. Правда… Чуть-чуть неудачно получилось. – Нервно хохотнув, заключила Катерина, уговорив Аду отпустить её. За всё это время она ни разу не взглянула на Лещинского, чтобы не испугаться и не убежать прямо в тот момент, однако знала, что рано или поздно этот момент настанет. Поэтому, дрожа от страха, подошла к нему и помялась. Но это заняло пару секунд. Ровно до тех пор, когда его сильные и, как обычно тёплые, руки обвились вокруг неё, крепко прижимая к себе. – Гриша… Рёбра. – Воробушек… – Оторопело прохрипел историк ей в макушку, да таким тоном, словно не мог поверить, что она действительно перед ним. Живая и, насколько то было возможно, невредимая. – Господи, ты правда здесь. Мы думали, что больше никогда тебя не увидим. Боль вновь пронзила сердце, когда до Кати дошёл смысл сказанного. Когда она осознала, что «мы думали, что никогда тебя не увидим» было их чёртовой реальностью почти три месяца. Двадцать седьмого марта было бы ровно три. А она так и не смогла найти способ связаться с ними раньше, дать понять, что медленно, но верно, шла на поправку. Слёзы вновь начали душить, Фогель подняла резко ослабевшие руки и вцепилась в Гришу, как в единственную важную вещь на Земле. Так сильно сжала рубашку на спине, что он ощущал мелкую дрожь её кулаков, в которых была белая ткань. От которой пахло им. Такой родной древесный аромат, который преследовал Катю во снах, в коме, в бытовой жизни даже за сотни миль от этой квартиры. Убивая её и как будто придавая силы идти вперёд и искать возможность вернуться в Россию. Домой. Сюда. В стены, где её всегда ждали – независимо от настроения, от событий, от мелких бытовых ссор, которые не обходили их обоих стороной. Стоя вот так, в крепких объятьях Лещинского, Катя осознала в полной мере, что он всегда её ждал абсолютно безусловно. Принимал любую, помогал всегда, поддерживал во всём. Был рядом даже в самые сильные кризисы, а она повесила на него клеймо разбивателя сердец и монстра, который будет её ненавидеть только потому, что она впервые испытала симпатию к кому-то. Даже если к нему. А он сейчас сжимал трепетно, едва сдавливая, но к самой груди, и дрожал в такт ей самой, спрятав лицо в худом плече. Адель с усмешкой наблюдала за этим, после чего тихо, словно мышь, проскользнула мимо этих двух идиотов на кухню, не смея прерывать идиллию. Она как никто знала, в каком глубоком шоке сейчас находился Гриша. Руки которого ещё сильнее сомкнулись на ещё более похудевшей талии, когда он понял, что Катя вновь плакала. Тихо, едва ощутимо, но под ладонями дрожало чужое тело. Во рту возникло ощущение пустыни Сахара, все бывшие мысли как бурей вынесло из головы, оставляя там лишь пустоту пустот и одну единственную мысль – вернулась. Дрожащими руками Лещинский чуть отодвинул от себя Фогель и опустил ледяные пальцы на её щёки, смотря ошалевшим блестящим взглядом ей в глаза, на нос, на губы, на лицо, на чертовски родной шрам, разделивший прекрасную чёрную бровь надвое. А потом поднял глаза чуть выше и поражённо уставился на её волосы. Катя улыбнулась сквозь слёзы и осторожно обернулась к нему спиной. Волосы вновь стали полностью чёрными, однако теперь струились каскадными волнами и были намного короче, чем в их последнюю встречу. Однако выглядеть девушка перед ним стала гораздо красивее и намного взрослее, чем с излюбленными косичками, как до своего путешествия во Францию. – Чёрт возьми, Воробушек. Ты выглядишь, как чёртово совершенство! Как… Господи, блять. Кажется, рассказ предстоит долгий, пошли на кухню. Я какао заварил. Как ты любишь. – Прошелестел историк, продолжая рассматривать её. Сердце бешено колотилось об грудную клетку, хотелось схватить Фогель и поцеловать, да так, чтобы хватило обоим до конца жизни, но ему очень не хотелось, чтобы она сбежала и больше не вернулась. Поэтому, сглотнув и помотав головой из стороны в сторону, Лещинский повернул корпус в сторону кухни и взмахнул рукой, указывая туда же. – Добро пожаловать домой, Катерина. – Не сказать, чтобы очень долгий, но всё-таки есть, о чём потолковать. Особенно о том, почему за такое количество времени я ни разу не связалась с вами. – Уверенно произнесла Катя, дрожа от удовольствия вновь видеть в глазах такого важного человека восхищение. Она знала, что Гриша считал её совершенством по-настоящему. И была ему за это благодарна. – Я… дома. И я безумно скучала по нему. Сказала Фогель, когда подошла вплотную к историку, и с загадочной улыбкой зашла на кухню, сразу найдя взглядом собаку. Когда в ней включился «уси-пуси» режим в отношении Принца, добер вновь кинулся в её руки, и тогда Катерина присела на колени, почёсывая животное по всему телу, приговаривая, как сильно скучала по нему и всегда думала, как он себя чувствует. Гриша тем временем подошёл к кружкам, достал ещё одну – свою, которая однажды как-то сама собой стала Кати – и на автопилоте насыпал туда какао и сахар, заливая ещё один напиток, искоса наблюдая за радостью любимой и собаки. И тогда он осознал, что в их квартиру вернулся свет и то, вновь начавшее стираться, ощущение спокойствия и умиротворения. Аня помогла другу поставить все чашки на стол, и тогда они расселись. И вновь, не сговариваясь, Гриша занял своё почётное место, а Катя уже по привычке – напротив, как и всегда залезая на персональную табуретку со спинкой с ногами, обхватывая их руками. Адель начала засыпать подругу вопросами, возбуждённо размахивая руками в процессе рассказа Кати о том, как та пришла в себя в Провансе и всего, что происходило там, однако опустив момент, что занималась там с врачом, и вернулась совершенно другим человеком. – Что касается вопроса связи – мой телефон пострадал хуже некуда, его отдали отцу, как и все мои вещи, и телефон он выкинул. Когда меня на грёбаной тонированной тачке привезли в Башню Рапунцель – выдал мне новый. Кнопочный. Без доступа звонить заграницу. Этот… не знаю, чего он добивался этим, но сломить меня было не так просто. Я искала все возможные варианты покинуть Францию. Но только позавчера я вновь увидела свой загранник спустя несколько лет. Как оказалось, все мои документы хранились в пентхаусе, где я жила, в сейфе. Если бы Паула не написала отцу Ани, я сегодня могла не сидеть здесь с вами. Она пошла против босса, спрятала мои документы в дамскую сумочку и попросила быть счастливой, когда я вернусь домой. Всё закончилось тем, что папочка сам купил мне билет на самолёт. Он в курсе, что я вернулась в Россию, и будет оказывать полную поддержку на расстоянии, и больше никогда не попробует меня запереть или контролировать. А, и из самых невероятных новостей – Вагнер теперь совладелец Объектива. Сделала ему прощальный подарок. Пока папа жив я не хочу даже слышать об этой организации. – Рассказ Фогель не укладывался у Потёмкина в голове, ему стало нечем дышать, когда Катя скинула кофту, оставшись лишь в одном спортивном топе, и показала место, где когда-то была трубка, позволяющая ей дышать, а потом его взгляд упал ниже и вперился в свежий шрам, тянущийся практически от рёбер и до самой косточки таза, по левой стороне плоского живота. Катя заметила его взгляд, и её шея моментально начала покрываться красными пятнами, а сердце соскочило с ритма и начало колотиться об рёбра. Не столь от того, что она во Франции стала совсем другой и сейчас чувствовала себя комфортно даже с выпирающими костями без кофты, а от того, как Гриша её рассматривал. Теперь она видела и прекрасно ощущала на себе его взгляд, который внимательно блуждал от резинки на леггинсах и до лица, ни разу за всё время её возвращения не отведённый куда-то в сторону. А он просто не мог. Несколько десятков раз уже отругал себя в мыслях, призвал перестать таращиться, как маньяк недоделанный, но глаза то и дело возвращались к созерцанию Фогель, пытаясь впитать и запомнить то, как она выглядит, какой вернулась и принять, что она действительно с ними, живая, смеётся с подругами и иногда бросает в него робкие взгляды, в которых Потёмкин отчётливо видел страх. И прекрасно понимал, откуда он исходил. Тот вечер, сцена и театр двух актёров снились ему чуть ли не каждую ночь после аварии, попеременно перебивая жуткие кошмары. Хотелось поговорить, дать ей понять, что страх – беспочвенный. Но и собственный заглушить было не так-то просто. Он – взрослее, он мужчина, и знал, что говорить будет первым. Только уже от одной мысли о таком важном разговоре начинало внутренне потряхивать, ведь Гриша не знал, как донести всё, что было в мыслях, в душе, хотя в моменты самого сильного отчаяния за эти три месяца он несколько сотен раз думал, мысленно или вновь с Принцем, проговаривал. Но как будто знал, что ему это не поможет, что в нужный момент будет не до того, чтобы вспоминать отрепетированное. И хотел верить, что в тот самый момент к нему придут те самые слова. Только в отношении настолько близких он вспоминал, что, вообще-то, тоже душу имеет. Которая умела в нужный момент говорить за всех и за всё. И которая почти три месяца рыдала и кровоточила от страха потерять. Отвести, наконец, взгляд, помогли ехидные смешки – у кого в кружку, у кого в кулак – со стороны Ани и Аделины. Катя и Гриша одновременно уставились на них, вопросительно выгибая брови, да ещё и параллельно друг друга. Это вызвало у обеих девушек ещё больший приступ смеха, а у парочки, которая, кажется, так и не осознала отношения друг к другу после всего этого, – ещё большее недоумение. Отчего они посмотрели друг на друга с оленьими глазами и нескрываемым вопросом: «Они в порядке?». – Как твои родители, Ада? Я так по тёте скучаю, давай завтра после лицея зайдём? – Спросила Фогель, вальяжно развалившись на табуретке. – Принц, а ещё мы завтра с тобой идём утром на улицу! Как я скучала по дому… правда, по лицею я абсолютно точно не питала ностальгических чувств, но оно и понятно. – Всё хорошо, спасибо. Давай послезавтра, мама завтра на дежурстве. Ты как планируешь возвращаться, когда столько пропустила? Думала об этом? – Папа поможет. Уже, насколько мне известно. Мне выдадут дополнительные задания. Буду ближайшие недели две тупо за тетрадями сидеть, вот и всё. Я же программу всю знаю, просто нужно получить достаточно оценок для аттестации. – Катя пожала плечами, с нескрываемым удовольствием потягивая горячее какао из чашки, согревая об неё ледяные руки. – К слову, папочка нашёл для меня школу танца, так что я планирую вернуться хотя бы в обычные, раз уж дорога в большой спорт мне закрыта спустя столько лет. Нужно возвращаться в форму. Правда, ближайший месяц точно меня не допустят. Шрам чертовски болит, да и говорить ещё тяжело, не говоря уже о том, чтобы дышать, да и удар головой не прошёл бесследно. Буду ещё несколько месяцев минимум на таблетках и терапии. – Есть, в общем, плюсы быть отличницей, да, Ласточка? Я бы рехнулась, будь необходимым столько за учебниками сидеть. – Адель хотела что-то добавить, однако отвлеклась на пришедшее сообщение и, глянув на экран, загадочно улыбнулась и быстро напечатала кому-то ответ, после чего опустила мобильник экраном вниз, возвращаясь к диалогу. – Но мне это делать не нужно, поэтому я просто порадуюсь. К слову, Нина, насколько я знаю, закрыта в частную школу для трудных подростков. И вся её свита, которая имела отношение к нападкам на тебя, тоже понесла наказание. Всех сдала. Неудачница. Жаль её из-за её ущербности. – Серьёзно? Интересно, как тогда отреагируют другие на моё возвращение. У меня не было явных врагов, кроме неё. Я рада, что жизнь её наказала. Надеюсь, хотя бы так она поймёт своё поведение и почему так лучше не поступать с другими. Хочу верить, что люди могут меняться и взрослеть. Кстати, Гриша, Мурад попросил передать, что Володя хочет, чтобы летом мы приехали-таки в отпуск, причём, чтобы я привезла вас всех. Как думаешь, сможем за эти четыре месяца всё скорректировать и решить, чтобы правда слетать в Прованс? Ты обещал мне экскурсию по плантациям и рассказ о виноделии. – Поедем. Обязательно слетаем. Как ты на это смотришь, Аделина? – Отозвался историк, переведя взгляд с одной девушки на другую, чтобы видеть. Получив в ответ готовность ехать и сомнения из-за отсутствия визы, отозвался: – Не беда. Визу сделаем. А на плантации обязательно сходим. К слову, раз это будет лето – мы попадём на самый разгар работ и, возможно, если у вас будет желание, сможем поучаствовать. На личных Ефремовских плантациях как раз трудятся сезонные рабочие. Дядя Вова рад, если мы втроём присоединяемся к работам. Да, Ань? – Да, девчонки. Об этом интересно не просто послушать, но и попробовать самим. Жарко. Весело. Смех и песни льются рекой. Там про деньги думают в последнюю очередь и лишь как о приятном бонусе за проведённое там время. А ещё будет очень много классных фотографий. Кстати, если 13 июля приедем в Париж и останемся там до 15 числа, то погуляем с вами на главном летнем празднике Франции – Дне взятия Бастилии. Печально известная тюрьма, взятие которой колоссально перевернуло ход французской революции. Обычно около одиннадцати часов вечера начинаются грандиозные фейерверки по всей стране. Небо превращается в настоящий калейдоскоп. Это стоит того, чтобы посмотреть. Эмоций получите на год вперёд. И вернуться сможем как раз к середине вступительной компании в университеты. Забросив наживку, Ефремова стала с большой охотой рассказывать про то, как обычно происходят праздники во Франции, поделилась, что именно 14 июля – её любимый праздник, в который она готова терпеть большие скопления народа, и ещё около часа отвечала на самые каверзные вопросы. Однако, бросив взгляд на часы на плите, предложила потихоньку расходиться. Напомнила Кате про необходимость соблюдать рекомендации врача и отдыхать побольше, и главным аргументом стало, что троим из них завтра предстояло тащиться в лицей. Адель пытались убедить остаться, но та сказала, что хочет как можно скорее поделиться с семьёй новостями, да и без формы, поэтому убежала, оставив вместо себя Аню. Фрикашина с радостью согласилась остаться с друзьями ещё на ночь, пообещав утром вместе погулять с Принцем и после этого уехать в аэропорт обратно. – Моя панда! Ты мне её в тире достал! – Воскликнула Фогель, запрыгнув на матрас, который мгновенно толкнул её тело вверх, заставив смеяться. – Ты бы знал, как я скучала по ней и другим моим игрушкам во Франции. Правду говорят, что где угодно может быть хорошо, но лучше всего – дома. И что это, в частности, не про вещи, а про людей. Честно – я боялась зачахнуть там. Первую неделю или около того я назло своим нянькам истерила и била дорогущую посуду. Знаешь, не особо помогло. А ещё там некого было попросить не уходить, поэтому приходилось засыпать на уколах обезболивающего и снотворном. – Я рад, что ты считала мою квартиру домом, Воробушек. Это лучшее, что ты могла озвучить с тех пор, как я забрал тебя с лестничной клетки. И да, это твоя панда, та самая, к слову. Куда ж ей деться? Под одеялом ближе к окну и Стич и акула. Все твои накопления на месте. Я их даже постирал, чтобы были свежие и разносили запах порошка по квартире. И я останусь хоть миллиард раз, если ты попросишь меня об этом. Я не могу тебе отказать. Ты меня приворожила. Даже Аня не обладала доселе таким талантом. – На автопилоте произнёс Лещинский, задумчиво наблюдая за Катей. Лёгкое поведение, счастливый и озорной блеск в глазах, смена имиджа и разлука ей пошли на пользу, однако ему не давал покоя один вопрос, который стоял ещё задолго до аварии. – Катерина, твоя комиссия, которая должна была состояться в январе… Ты ничего не сказала о ней. Неужели у нас не получилось? Фогель чуть не упала с кровати, пока искала любимые плюшки, и осторожно села, демонстрируя линию позвоночника, острые крылья лопаток, россыпь десяток небольших родинок и четыре большие, которые по мнению Гриши были очень похожи на созвездие малой медведицы. Возьми чёрный маркер, поставь ещё три опорные точки – и рисунок получился бы один в один. И блестящие чёрные волосы, которые – он был уверен – должны были ещё пахнуть или краской, или тем, чем ей помыли голову в салоне. И плечи как будто сильно опущены, словно его пташка чем-то сильно обеспокоена или хотела соврать. – Ох, я задумалась, извини. Что ты там спрашивал? Ах да. Комиссия. Получилось, Гриша. Как нельзя лучше! В чемодане документы, они будут нужны, когда буду проходить осмотр для поступления. Как только закончу лицей, буду полностью взрослая и вменяемая. В будущем начну работать и буду уже самостоятельная. Но, если честно, я действительно устала. Смена часовых поясов и перелёт дались не очень просто. Поэтому хочу сходить в душ и спать. – Ответила Катя, повернувшись к нему с мягкой искренней улыбкой, начиная перебирать вещи в чемодане, чтобы найти, во что переодеться после ванной. – Чёрт. Я не помню, где моя форма. Придётся завтра идти в костюме, а потом заехать в дом. Плохо, что папа забрал Бахтияра с собой. У тебя утюг есть? – Рядом с тобой, на табуретке, лежат мои футболка и спортивки, если хочешь. Чтобы не искать сейчас. – Рассеянно пробормотал Гриша, почёсывая заднюю часть шеи. – Есть конечно. В аппаратной, ты же видела его. А зачем он тебе? – Чёрт, а ведь точно. Нужно будет ещё к окулисту обратиться, видать, пора уже. А утюг за тем, что костюм-то из чемодана. Представляешь, какой у него будет шикарный вид? Утром придётся проутюжить. А ты иди ложись, Гриша. У тебя тени под глазами такие, что туда сажать можно что-нибудь. – Фогель подошла к нему, положила холодные пальцы на горячие щёки, покрытые щетиной, и внимательно уставилась на его лицо. Сердце неустанно колотилось быстрее нормы, а душа тянулась к другой, и теперь у неё была такая же возможность его рассмотреть поближе. Была бы лупа – Катя обязательно посмеялась и достала, чтобы можно было пошутить про «рассмотрен под лупой». – Это правда выглядит ужасно и болезненно. Давай-давай. Я, конечно, совсем совесть потеряла – только вернулась и уже командую тут, но мне можно. Потому что я – причина этого. Прости, Гриша. Я не хотела умирать. Хотелось просто убраться подальше. Это… было так ужасно… Представь ситуацию, когда ты выходишь из уборной, а к тебе подкатывают преступники и суют в лицо бумажку, в которой прописано буквально, что меня продали в брак уже достаточно давно, а ты об этом даже не знал. Земля начинает вращаться, а потом под ногами разверзается Ад, когда взгляд падает на подпись человека, в которого ты верил, был на сто процентов уверен, что о таких вещах узнал бы. Последний раз так больно мне было только в тот день, когда Мигель стал героем. Если бы можно было повернуть время вспять, вернуться в прошлое и изменить хоть что-нибудь – я бы, возможно, действительно поступила по-другому. Лещинский застыл, когда она потянулась к нему, чтобы, сдвинув брови к переносице, неодобрительно покачать головой. И просто позволял трогать щёки, от тепла которых согревались пальцы Кати, которая с таким грузом вины в глазах посмотрела из-под ресниц, когда извинялась за чужое предательство и свою реакцию, что он едва удержал при себе желание всё-таки наброситься на неё и выбить эту дурь из головы более приятной, по его мнению. Ведь, обычно, взаимные чувства – куда более приятная вещь для раздумий и волнения, чем случившееся на дне рождения. Вновь это желание вспыхнуло, когда Фогель зашлась в приступе кашля, который напомнил историку, что она ещё не восстановилась окончательно. – Воробушек, прекрати! Христом Богом прошу – перестань насиловать горло, когда сама сказала, что тебе ещё тяжело долго разговаривать. У нас теперь много времени, чтобы пообщаться. Побереги себя хоть немного, пожалуйста. Ты не виновата во всём этом. Никто не виноват, если рассудить честно. Никто из нас не мог даже предположить, что это может закончиться именно так. Главное, что ты вернулась.. Целая и живая. Если честно, мы с Адой, возможно, возненавидели бы тебя, если бы ты умерла, не борясь при этом за жизнь. Но мы верили, что ты очнёшься, что твоя улыбка снова появится на лице. И это случилось. Твоя улыбка – это один из главных моих поводов для гордости. Потому что я был одним из тех, кто помог тебе вновь научиться радоваться. Поэтому, если ты так боишься и винишь себя за это – просто улыбайся для меня, для подруг, и это будет для нас самым главным извинением и ценной наградой в пришедшем году. – Потёмкин положил руку ей на спину и осторожно погладил, чтобы хоть как-то поддержать, и, взяв с табуретки свои вещи, сунул их в руки Кати, развернул на сто восемьдесят и подтолкнул к коридору. – Расслабься, Воробушек. Ты дома. Помни об этом. А теперь иди плавай. А я пойду проверю Стрекозу. Что-то тихо слишком. Кажется, она отрубилась на моём диване в аппаратной и спать мы снова будем на одной кровати. Надеюсь, ты перестала драться во сне. Катя обернулась через плечо, посмотрела на Гришу снова. Взмахнула пару раз ресницами, и улыбка сама собой растянулась на потрескавшихся от холода губах. Историк улыбнулся ей в ответ, показывая, что рад, и они разошлись по коридору в разные стороны. Аня действительно заснула, сидя на диване в ожидании, когда они наговорятся, поэтому Гриша аккуратно уложил её, накрывая одеялом, и погасил свет в комнате. А Фогель тем временем уже согревала ванную, ощущая, что и внутри неё всё согрелось, когда она переступила порог и оказалась рядом с самыми важными людьми в жизни. Прислушиваясь к собственным ощущениям, она уставилась на звёздное «небо», найдя там Малую медведицу. Улыбнувшись, аккуратно залезла в ванную, задвинула шторку, приклеивая её края, и, поставив душ в крепление, встала под струи воды, позволяя пару наполнять всё вокруг, как любовь и тихое счастье клубилось под рёбрами, словно рой бабочек. Он меня не прогнал! И поведение ни разу не изменилось, даже когда я дала ему понять, что он мне нравится! Гриша не злится… а я, как дурочка, боялась возвращаться и вообще показываться здесь. Мурад рассказал мне, в каком состоянии они были, когда реанимация привезла меня, но он же не признается. Будет до последнего подбадривать меня, забывая, что теперь это будет моей задачей. Я постараюсь дать им максимально своего присутствия, чтобы оба как можно скорее привыкли к мысли, что я вернулась, и дать их жизням поскорее вернуться в более-менее стабильное русло. Особенно в преддверии экзаменов, от которых в мае голова будет взрываться у всех троих. Потянувшись к уже знакомой полочке в углу, Катя распахнула глаза, когда нащупала любимый шампунь с запахом кокоса и ванили. Уставилась на целую бутылку и просто таращилась несколько минут, пытаясь обработать, что историк не просто запомнил, что она любит, но даже купил новый набор, видимо, за то время, что она провела на больничных койках. Мысль медленно повернулась ещё немного, позволяя ухватить за хвост и тот факт, что он сделал ей какао. Которое в этой квартире начало активно применяться только с её появлением. Мозг выдал ошибку и обезьяну, бьющую дисками, при попытке обработать такие, казалось бы несущественные, мелочи, но которые всё это время продолжали учитываться. Святая Дева Мария… он верил, что я вернусь. С большой долей вероятности даже ждал! А я что? А я вновь решила за него, как он будет себя вести, и даже сегодня хотела поехать в дом, а не домой, потому что сама выдумала и сама же испугалась. Какая же я ещё всё-таки глупая. Сотни раз ведь говорили мне – ну не решай за других. Нет, не слышу же. Нужно будет набраться смелости и поговорить с ним о том, что было на дне рождения. Или эта ситуация рано или поздно всё-таки станет Дамокловым мечом над головой. Осознать, что её ждал человек, который показал, что и её закостенелое сердце умеет любить, было приятным и слегка одурманивающим фактом. Или голова закружилась, а перед закрытыми глазами как будто начали искрить фейерверки, от температуры воды, в которой Фогель всегда принимала ванную…Но её душа действительно как будто стала невесомой и совсем не помещалась в собственном теле. На которое Катя взглянула в зеркало и долго рассматривала, уделяя особое внимание шраму, который пару часов назад так пристально рассматривал Лещинский. Благодаря Бенишу она полюбила себя такой, какой была после аварии, и теперь стала подмечать мелкие детали, за которые всегда себя мысленно хвалила. Сперва это было довольно живенькое заживление шва до снятия ниток, позже – гордость за каждый набранный грамм. Гриша был прав, заметив её худобу, потому что она правда потеряла в весе за тот месяц, что провела в коме, но уже достаточно активно набирала вес и не планировала останавливаться, пока её 47 не станут хотя бы 55. Много лет её вес стоял на месте, порождая собой всё новые и новые причины для самоненависти, и когда Фогель последний раз взвесилась в больнице перед рейсом в Россию, была счастлива и убеждена, что ей не снятся цифры, которые действительно становятся больше. Улыбнувшись своему отражению, оделась в такие привычные спортивные штаны и футболку с потёртым принтом енота, что сердце вновь как будто бы стало больше от тепла, что оно расплёскивало на всё внутри. Выскользнула из ванной, потрясывая почти сухими волосами, и тихо заплыла в спальню, сразу же отметив, что Гриша сидел на привычном краю, задумчиво всматриваясь в морду Принца, который точно так же таращился на хозяина в ответ. – Ты в нём проблески Марсианской цивилизации пытаешься рассмотреть? – Посмеиваясь, спросила Катя, когда пришлёпала босыми ногами к коврику около кровати. Воткнув новый телефон на зарядку, откинула одеяло, так здорово пахнущее кондиционером, и улеглась, накрывая себя до самой талии. Кажется, после больницы какое-то время у неё будут проскальзывать некоторые оставшиеся привычки. – Ложись. Если Аня спит, значит нам уже точно пора. Иначе завтра не поднимемся. – Ты напугала меня. – Ворчливо пробубнил историк, взглянув на это дивное диво через плечо, поднимаясь с весомого куска одеяла, чтобы не оказаться ночью ни с чем. – Всё будет нормально. Не привыкать, что ли? И не с таким вставали. Спокойной ночи, Воробушек. И знай – я правда верил, что ты вернёшься.

Ко мне.

К тебе. Я знаю. Уже знаю. – Я догадывалась. Спасибо, что верили в меня. Вы помогли мне понять, что я всё ещё жива и буду счастлива. Доброй ночи. – Сонно пробормотала Фогель, повернувшись на бок, чтобы видеть Потёмкина, и практически сразу её дыхание стало ровным. Гришу это очень порадовало. Он ощущал, что перед ним уже не прежняя Екатерина Фогель. Не та забитая, сломленная девчонка, которая имела тягу к истории и не имела – к жизни. Которая не умела принимать комплименты и отрицала собственную красоту. Теперь она – довольно уверенная в себе девушка, которая сияет и любит жизнь, строит планы на будущее и готова отхватить от жизни всё, чего была лишена восемь последних лет. Внутри неё как будто на просвет можно было разглядеть вновь обретаемый стержень. Он был уверен, что в скором времени они все смогут наблюдать её настоящий характер и стремление к достижению целей. И готов был на это смотреть. Улёгшись поудобнее, повернулся к спящей Кате лицом и, как и все разы до этого взяв за руку, несколько минут просто слушал быстро бьющееся сердце, оставив лёгкий поцелуй на её пальцах, и в течении небольшого промежутка времени погрузился в сон. Тихий и безмятежный, в котором не было места ни кошмарам, ни страхам. Только отдых от всего, что спустя три месяца валилось с плеч огромными валунами облегчения.

***

Аня проснулась, как и привыкла, ни свет ни заря, поэтому к моменту, когда два демона, восставших из Ада, судя по виду обоих, вползли на кухню, была одета и готовила лёгкий завтрак из дохлой мыши, которая повесилась в холодильнике: яиц, молока, помидор и двух сосисок, которые ещё на удивление не истратили срок годности. – Доброе утро, ребятки. Вы выглядите так, словно прошли все круги Ада по Данте. Я ведь говорила, чтобы вы ложились спать. Полезно иногда взрослых слушать. – Посмеиваясь, изрекла Фрикашина, отправляя своё омлетное творение на разогретую сковороду. – Садитесь. Кофе уже варится, чайник тоже должен закипеть в ближайшее время, так что какао тоже скоро будет готово. – Спасибо, Аня. Кстати, я подумала над тем, о чём мы с тобой разговаривали в самолёте. Я приняла решение. Я подумаю об этом в преддверии последнего звонка, тогда скажу тебе свой ответ, ладно? Думаю, оставшихся полтора месяца будет достаточно, чтобы принять всё это и не действовать на эмоциях. – Просипела Фогель, буквально рухнув на табурет, едва удерживая глаза открытыми даже после того, как они с Гришей умылись, коллективно засыпая у зеркала со щёткой в зубах. – Терпеть не могу смену часовых поясов. Организм чувствует себя отвратительно. – Договорились, Катёнок. Согласна с тобой. Мне в этом плане повезло жить на две страны из-за Гриши и кофейни, поэтому и организм умеет сразу перестраиваться. Если ты начнёшь так же мотаться туда-сюда, то в будущем тоже будешь переносить это на ногах. Псина сноровку такую уже потеряла, как по мне. Сидит вон, лицом стол пробить пытается. – Отъебись от меня, малая. Я в порядке. Просто спать без кошмаров оказалось слишком хорошо и просыпаться организм, пока не заберёт всё, что я ему должен, явно не хотел. А надо, иначе Принц тут оставит нам «подарок» в честь возвращения Кати. Ты-то улетишь, а мне это убирай и квартиру проветривай. Даже если у меня автономный подогрев пола – негоже в минус пятнадцать квартиру морозить лишний раз. Мне поможет кофе. И это стол мне лицо скорее разобьёт. – Душнила. – Хором откликнулись подруги, засмеявшись от одинаковой мысли. – Я же говорила, что Принц сегодня обязательно идёт со мной на улицу! Я безумно скучала по прогулкам с ним. – И мы идём с тобой, Воробушек, потому что там точно будет скользко, не хочу, чтобы ты неудачно упала. Хочется надеяться, что твой постоянный магнит на попадание в больницу сломался после аварии. – Согласна. Думаю, что после такого точно не планирую попадать туда ближайшие годы. – Со смешком отозвалась Катя, забирая у Ани свою чашку, зашипев на неё после ощущения жжения на кончиках пальцев. – Спасибо! Господи, не верится, что всё это – правда. Ощущение, как будто ничего не изменилось, не было зимы, дня рождения и всего этого. Только мы уже другие. Оглядываюсь назад – и всё кажется таким далёким, каким-то… вымышленным, что ли. Как будто эффект Мандалы сработал. Только был сентябрь – а через три месяца уже экзамены. Гриша улыбнулся её словам, откидываясь на стул, и уставился в потолок, отдаваясь потоку мыслей, улавливая за веками стремглав летящие обрывки. Как и Ефремова, которая обернулась к ним лицом и, задумавшись, прижалась к столешнице бедром. Молчаливое согласие с тем, что время действительно безумно быстро пролетало и было наполнено очень разными событиями. И эмоциями – тоже. За обсуждением свежих сплетен из лицея и лёгким завтраком они начали своё утро. Ане пришлось ждать обоих на коридоре с поводком Принца, с которым они в итоге пошли вперёд, и единственный, кто в итоге падал на действительно скользкой земле, был доберман. Фогель из соображений безопасности сразу шагнула в снег и шла только по нему, а Лещинский явно в прошлой жизни был танцором, выдавая такие па, что даже Ане иногда становилось завидно. Белая полоса чувствовалась не только в возвращении одного важного звена в их жизни, но и в воздухе, в атмосфере, да и в настроениях. Если ещё в декабре вокруг них всегда неизменно был траурный чёрный, безнадёга и сплошные страхи и непринятие, то отныне всё вокруг было цветным, в воздухе витала вера в будущее и завтрашний день, а самыми сильными страхами были диалоги, которые были необходимы, и грядущее ЕГЭ. У Кати и Аделины – потому что его необходимо было сдавать, а у Потёмкина – активно к нему готовить желающих. На пути домой Гриша как обычно подошёл к Фогель, взяв её за руку, пока другой печатал что-то в телефоне, как делал всегда в прошлом, и Катя спрятала смущённую, но счастливую, улыбку в шарф, ощущая приятное тепло, вновь затапливающее внутренности. Чуть крепче сжала его руку, подпрыгнула над бровкой и зашагала в ногу, свободной рукой придерживая Принца. Аня побежала вперёд, чтобы не опоздать на рейс домой, и попрощалась с ними, с надеждой на то, что подруга решится позвать Вильяма на последний звонок. А они оставили пса, Гриша подождал, пока Катерина переоденется в заранее отглаженный костюм, и они неспешно двинулись в сторону метро. Историк настойчиво предлагал прокатиться на такси, учитывая погодные условия, но переспорить Фогель, которая успела соскучиться по родным улицам и веткам, было непосильной задачей. Как, впрочем, и влезть в нужный поезд. Гриша вошёл после Фогель и аккуратно протиснулся к углу между поручнем и сиденьем, и взялся за него, тем самым отгораживая девушку от возможных идиотов, которые готовы были другим хоть на голову залезть. И всем своим видом показывал, что думает про её желание лезть в забитое метро. Катя подняла игривый и абсолютно невинный взгляд, в котором читалось только: «Терпи, солдат». Как будто не могла потерпеть и проехаться на метро с лучшей подругой после занятий. Около выхода со станции Адель уже ждала их, стоя около дальнего фонарного столба и спрятав руки в карманы пальто. Заметив нужные лица, та улыбнулась и шагнула навстречу, налетая с объятиями на лучшую подругу и здороваясь с учителем. Катя засмеялась, когда их обеих поддержал Лещинский, чтобы обе не рухнули, и они направились в сторону учебного заведения, обсуждая расписание и негодуя на географию, стоявшую первым уроком. Пусть и была отличницей, но даже Катя не любила Салтычиху и иногда задавалась вопросом, как её вообще допустили к работе с детьми. В воротах разделились: Потёмкин пошёл вперёд, пожелав им хорошего дня, а подруги сперва направились в раздевалку. Фогель привлекла внимание завуча, к которому пришлось подойти. Но когда Элла Николаевна осознала, что это именно она, выслушала ситуацию и отпустила, попросив завтра быть в форме. Катя кивнула, попрощалась и они двинулись вверх по лестнице, на ступенях которой Ласточка пожаловалась Адель, что ей отчего-то страшно. Ноги подрагивали, а в голове гулял ветер. – Это ведь не имеет никакого смысла, если всю шайку Нины наказали. Как думаешь – всё будет нормально? – Да. Я могу тебе это гарантировать. Пока тебя не было – никто не занимал твоё место, часто спрашивали, всегда окружали меня вниманием и предлагали подсесть к кому-то из них, чтобы я не чувствовала себя одиноко. Как будто после ухода этих идиотов другие перестали чувствовать себя неправильными от того, что проявляют дружелюбие. – Понимаю. Я, конечно, им не верю, потому что им всегда было всё равно на то, что надо мной издевались, но если они действительно стали вести себя, как класс, я с радостью доведу до конца нас всех, как староста. Или вы выбрали новую? – Не выбрали, залётная Птичка! – Весело присвистнув, заявил Кудряшов. Тот самый рослый одноклассник, за спину которого она готова была спрятаться в тот день, когда впервые познакомилась с Гришей. – Мы почему-то верили, что ты вернёшься. Честно, я рад видеть, что ты выздоровела и сегодня уже будешь на учёбе. Когда увидел Аду, а потом прислушался и с горем пополам узнал второй голос – не поверил. – Спасибо, Артём. Да, вчера прилетела обратно с лечения. Отец звонил историку и Адаму Васильевичу, договаривался, чтобы я могла сразу вернуться к учёбе. Только разговаривать долго немного сложно, да. Видишь, ещё и без формы сегодня. Буду привлекать к себе внимание. Кто мне запретит? – С вежливой улыбкой спросила Фогель, когда они вошли в нужное крыло и отправились в конец коридора. – Вон, ближайшие две недели буду делать дополнительные задания одни, помимо домашки. – Знаешь, дорогуша, что я тебе скажу? Все уже повеситься готовы были без тебя! Ты была такая заводила на самом деле, всегда могла растолкать нас на что-то и организовать это, даже если не участвовала ни разу. Да и в целом ты очень собранная. Сейчас такие баталии идут из-за последнего звонка… это трындец. А всё потому, что не могут договориться по поводу вальса. Мы, пацаны, «за» – традиции всё-таки – но девушки просто поражают. Я думал, что им будет как раз и легко договориться. И ленты мы ещё не купили. Потому что цвет тоже стал ребром. Так что… если ты не против, то помощь твоя очень бы пригодилась. – Я постараюсь помочь. То, что вы до сих пор не начали тренировать вальс плохо, конечно. Теперь придётся встречаться каждый день и на несколько часов стабильно. Но не критично. Если все постараемся – получится. Ленты выберем, время есть, правда они будут дороже. – Пообещала Ласточка, когда они немного сжались, чтобы войти в кабинет, где все присутствующие отложили свои дела, уставившись на неё, как на восьмое чудо света. – Доброе утро! Я вернулась. Надеюсь, вы поможете мне быстро войти в курс и встать у штурвала, чтобы на последний звонок и выпускной всё прошло хорошо. Девушки окружили их с Адель парту, наперебой спрашивая всё подряд, как и рассказывая. Парни лишь здоровались и некоторые говорили то же, что и Кудряшов – что рады её видеть здоровой. До звонка было слишком мало времени, чтобы наговориться, но Салтычиху злить никто не захотел, а потому, едва раздалась знакомая трель – все заняли свои привычные места и встали, приветствуя учительницу. Та сразу нашла взглядом Фогель, ведь всему учительскому составу довели информацию о её возвращении, и попросили, по возможности, заранее составить все нужные задания для аттестации. Уроки пролетели незаметно – многие учителя сами начинали расспрашивать Катю о её путешествии и самочувствии, и она с большой охотой рассказывала о том, как проснулась в клинике во Франции, о красотах Марселя, по которому они с Аней погуляли перед самолётом. Пообещала, что быстренько всех догонит по отметкам и заданиям, а также набрала заранее дни, когда могла бы написать пропущенные контрольные. По пути из лицея Фогель предложила подруге зайти в телефонный магазин, чтобы восстановить утраченную сим-ку. Всё это заняло дополнительные пятнадцать минут, однако выйти, будучи вновь на связи, было достаточно приятно, а Адель была рада, что подруга счастлива. Пока с лица Кати не ушла вся краска, а улыбка не погасла. Двоеглазова мгновенно напряглась, подойдя к ней ближе. – Ласточка, ты чего? Что ты там такого увидела? – Мне… мне нужно срочно в больницу на Литейном. Ада, прости, давай я тебе позвоню, когда сама пойму? Обещаю. Всё нормально. Просто… некоторые ответы на мои вопросы готова дать Эмма. Я не могу упустить подобный шанс. – Взволнованно протараторила Фогель, набирая ответ, и заодно Грише, что сперва заедет в дом, а потом вернётся домой. – Пожелай мне удачи, пожалуйста. – Удачи, Ласточка. Я буду ждать твоего звонка. Пусть она объяснит тебе всё, что будет способна. Ты это заслужила. Беги же. – Серьёзно кивнула Двоеглазова, погладив подругу по плечам, отходя, чтобы Катя могла сесть в подъехавшее такси. Подтвердив водителю адрес, Фогель пристегнулась и уставилась на сообщение, которое оказалось среди десятков других, пришедшее практически месяц назад: «Катя, приди в больницу на Литейном. Я расскажу тебе правду». Руки дрожали, горло словно вновь обвил терновник, врезаясь своими шипами в тонкую кожу, заставляя её кровоточить. Страх и предвкушение распространялись по телу в геометрической прогрессии, а слёзы жгли глаза, когда Ласточка порылась в голове в поисках ответа на вопрос, почему так испугалась, увидев адрес нужного медицинского учреждения. Машина подъехала на остановку, где школьница вылезла, как можно быстрее закрывая дверь, зная, что они не могут стоять здесь. На дрожащих ногах Катерина обошла остановку, рассматривая это здание, и прошла чуть вперёд, слезливым взглядом рассматривая зелёную табличку: «Ленинградский областной онкологический диспансер». Втянув в себя слёзы, она метнулась внутрь, чувствуя, как предательски подгибаются колени. На посту медсестёр спросила, как найти мать, и чуть не бежала за санитаром, показывающим дорогу. И её сердце сжалось, казалось, до размера молекулы, рухнув куда-то в ноги, когда Фогель оказалась в палате. Эмма лежала на дешёвой кровати, подключённая к капельнице, из носа торчала трубка, а голова была перемотана грязной, местами жирной, косынкой. Под глазами были чёрные круги, щёки впали, делая из когда-то красивой женщины едва узнаваемый скелет. Щёки обожгла первая волна слёз, когда Катя вошла, подходя к кровати, рядом с которой стоял стул. Вокруг неё не было других больных, поэтому здесь было тихо, словно в морге. Из-за этого по телу бегали мурашки, заставляя Фогель потирать собственные руки. – Эмма… – Ты наконец пришла. Я думала, что тебе не хочется узнать правду, которая терзала меня всю твою жизнь. – Голос был грубый, хриплый, как будто звук на пути из горла проходился по наждачной бумаге. Женщина зашевелилась, с трудом открывая потухшие глаза, и сразу зашлась в кашле, закрывая рот рукой. На которой осталась кровь, которую Эмма небрежно вытерла об одеяло. – Я умираю. Твой отец меня бросил. А значит мне терять нечего и злиться он будет только на себя. Ты не моя дочь, Катя. И никогда ей не была. Когда я говорила тебе это в приступах ярости – не шутила. Лишь не могла сдержать в себе правду… –… что ты такое говоришь? – Выдавила из себя Фогель, напряжённо наблюдая за матерью, боясь, как бы та от болезни не тронулась рассудком. – Эмма… – Не перебивай. Я с трудом говорю. Ты потеряла много времени. Слишком поражены лёгкие. Восемнадцать лет назад я действительно была беременна. Точнее, почти девятнадцать. Это правда. Но мой ребёнок умер внутри меня, пока меня везли в клинику с кровотечением. Спросишь, что его спровоцировало? Лёша изменял мне с какой-то… шлюхой. Да. До сих пор помню, как смотрела на видео, которое мне отправили. Истерика. Падение с лестницы, на которой я оступилась. И всё. И я убила единственное хорошее, что могла принести в этот мир. Пока я лежала в больнице – не знала, что мой ребёнок умер. И первые несколько лет тоже. Правду я и сама узнала, когда тебе было уже девять. Так вот. Оказалось, что та русская шлюха залетела от твоего отца. Но, я думаю ты понимаешь, кто такая баба низкой социальной ответственности, и в каких условиях живёт. – Приступ вновь начал сотрясать худое тело, вымазывая всё вокруг кровью, но Эмма упорно продолжала, кажется, желая просто исповедаться. – Когда Лёша узнал, что наша дочь умерла, он просто забрал тебя у настоящей матери. Вы все похожи друг на друга. Ты – копия своего отца, а потому я даже не почувствовала, что ты – не моя. Девять лет спустя я столкнулась с этой женщиной, когда мы с Лёшей в очередной раз поругались и разошлись, чтобы остыть. Она бросилась на меня, орала, проклинала, требовала вернуть дочь и забрать деньги, которых ты якобы не стоила. Понимаешь, да? – Господи. Он меня… купил у неё? – Заливаясь слезами, прошептала Фогель, до боли сжимая руками волосы на голове, чтобы только не позволить прорваться рыданиям. – Да? – Да, девочка моя. Спустя несколько лет, когда её чуть не убил Шульц, она вновь начала мозолить твоему отцу глаза и он просто откупился от неё.. Можешь не ждать, что я расскажу тебе, сколько ты стоишь. Не знаю. Как и не знаю, что стало с твоей настоящей матерью. Семья Мигеля прекрасно знала, что твой отец нарушил закон, украл ребёнка, записав тебя на меня и его, а также о том, что заплатил той женщине за молчание. Поэтому он выгородил их сынка, когда тот изнасиловал тебя восемь лет назад. – Подытожила бывшая жена Алексея, с безразличием наблюдая за слезами девчонки, сидящей перед ней. – Я не могла тебя полюбить до того, как узнала правду. А когда узнала – и подавно не могла подавить свою ненависть и к тебе, и к твоему гребаному отцу, и тем более, к родной матери. А теперь я при смерти и рассказываю тебе это. Я не хочу, чтобы тебе было больно, Екатерина. Хочу, чтобы ему было. Когда ты придёшь, чтобы спросить с него за всё это. Шульцам за молчание он также платил до дня изнасилования. Но когда мог уже этого не делать – всё равно боялся. Потому что на его ход у Шульца было два наперёд. Один из которых всегда была возможность прижать за это, разыскать эту шлюху и заплатить уже за то, чтобы она говорила об этом. Вот такой круговорот денег и дерьма в природе, чтобы защитить себя любимого от позора, который не позволил бы дальше расти Объективу. Теперь ты знаешь. Как минимум то, что у меня были все причины тебя ненавидеть. В ту ночь я действительно хотела, чтобы ты умерла. И твой отец узнал, что такое на самом деле потерять своего ребёнка. Я была на 36 неделе. – Я… это пиздец, Эмма. – Прошелестела Катя, вскакивая с табуретки, которая отлетела к соседней койке. – Я ненавижу вас. Обоих. До самых глубин своей души. За всё, что пережила из-за вас. За то, что ты выместила свою несостоятельность на мне! Но я никогда не желала тебе смерти. Будешь лечиться в лучшей клинике России. Ты не имеешь права умирать. Ты недостаточно страдала за мои мучения. В ярости прокричала Катя, ощущая, как эти дикие, инородные вибрации выворачивают внутренности, выжигают душу, уничтожают каждый метр мозга набатом стучащей мыслью: «Дочь шлюхи». Та единственная правда, которую Фогель жаждала услышать от отца, принять его раскаяние с ней и простить каждый грех, оказалась тяжёлой. Жгучей чёртовой лавой, которая неумолимо извергалась и извергалась из самых глубин души, бессовестно выжигая клеймо по всему периметру желудка, стекая вниз, прожигая до самых кончиков пальцев. – Главного врача где можно найти? – Чужим, полным отчаяния и ненависти голосом спросила Катя, подлетая всё к тем же медсёстрам. – Прямо сейчас. Я перевожу эту женщину в лучшую клинику в Москве. То, что он отсутствует, Катю уже не волновало. Впервые использовать громкую фамилию отца было вынужденной, но чертовски прекрасной мерой. После которой оказалось, Адамчук никуда не уезжал, просто вечно был недоволен, что на работе нужно было делать свою работу. Столкнувшись с диким существом перед ним, без лишних вопросов связался с той стороной, которая за эти сорок минут уже действительно «готова была» принять Эмму у себя. Алексей действительно быстро работал, когда понимал, что могло вызвать у его дочери ни привета, ни ответа, а лишь чёткий приказ: «Эмму сегодня же должны принять в московской клинике по онкологии». Катя не помнила, как бежала из диспансера, память выкинула все такие неважные события. Боль росла и росла в геометрической прогрессии, множилась на миллиард, требовала выхода. Гнула Фогель к земле, заставляя, забежав за забор бывшего дома, споткнуться об ветки и рухнуть коленями в лёд, прячущийся под слоем нечищеного снега. И выть, орать от пожара, пробивающего рёбра. Закапывать руки в белое покрывало на земле, не чувствуя холода, боли от кровоточащей коленки. Рыдать, заливаясь слезами до боли от мороза. Хватать эти холодные кристаллики и тереть ими лицо, царапая порядком измученную нежную кожу. Адреналин, смешиваемый с яростью, помогал держаться на ногах, гнал в дом. В котором Хаос окончательно слился с девушкой, чья старая личность была окончательно уничтожена непосильной правдой, вытеснил душу, которая впервые, казалось, по-настоящему умирала, и разлился по венам сладкой патокой. Такой, которую невозможно выдрать. Со стен полетели картины. Каждый вдох, царапающий горло, каждая падающая слеза сопровождались падением предметов. Важных в прошлом. Тех, что оставались историей этого дома и их жителей. Пять полных лет агонии и боли. Почти шесть – ненависти чужой женщины, которая, как оказалось, имела на неё полное право. В голове обезумевшей птицей билось только: «Ненавижу-ненавижу-ненавижу-ненавижу». Грохот, звук бьющегося стекла вылетающих вставок из рамок были наслаждением для ушей, которые пульсировали, как и глотка, от рыданий и криков, которые продолжали мучить душу и тело. Ваза за вазой летели в пол, разлетаясь, как и она сама, танцующая среди безумия. Босыми ногами по битому стеклу, нанося ступням раны, несоизмеримые с той, что ей окончательно нанесла Эмма Фогель. Нож, что эта женщина припасла для финальной атаки, оказался самым длинным, самым острым, припорошенным самой терпкой отравой, какая только могла быть. Когда в ход пошли тарелки и посуда с кухни, Гриша, едва оказавшийся на улице, пуще прежнего рванул к дому, молясь всем, в кого верил или хотя бы допускал существование, чтобы Катя была в порядке и не поранилась. Этот шум, доносящийся из здания, разгоняли от страха кровь. Пять часов назад она написала, что поедет в больницу и заедет сюда. За это время она уже тысячу раз должна была успеть вернуться домой со своей формой. Зайти домой и понять, что её нет, и наткнуться на автоответчик было выше его сил. Сердце едва не перестало биться, когда сотни попыток услышать родное: «Гриша, что случилось?» не увенчались успехом. За те сорок минут, что были потрачены на то, чтобы добраться сюда, где он был один раз за восемь месяцев, волосы уже сто раз успели метафорически поседеть, а мозг выдумать сотни сценариев, худшим из которых был тот, где её возвращение живой и счастливой оказалось просто галлюцинацией. Ещё один истерический крик, сопровожденный ещё большим грохотом, достигли ушей, когда историк уже пересекал двор, даже не закрыв за собой калитку. Распахнув дверь, Лещинский поднял глаза и остановился, как вкопанный. Весь коридор был уничтожен, перевёрнут с ног на голову, усеян стеклом, развалившимися деревянными рамками и сваленной мебелью. Тумбочка была вывернута полностью, комод в гостиной, которая была ближе к лестнице, был очевидно сброшен на что-то. Больше всего его пугал океан битого стекла, в чём Гриша убедился, аккуратно присев в той самой комнате с комодом, кончиками пальцев проверяя крошку на полу. И её истерика. Они столько раз слышали, как Фогель рыдала и истерила, что его тело уже внутренне реагировало на подобные вибрации. Он вырос надёжной стеной у Кати за спиной, резко перехватывая тонкую руку, которая застыла с очередной дорогущей вазой, которая уже через секунду оказалась на столе. Лещинский не делал больно и не держал крепче, чем было необходимо, чтобы избежать новой порции нежелательного шума. – Катя-Катя… если хотелось шуметь и крушить – нужно было вернуться домой. У меня хотя бы шумоизоляция стоит. Сюда уже полицию вызвать хотели. – Покачал головой Гриша, мгновенно разжимая пальцы, когда Фогель дернулась, впечатываясь в дверной проём, ведущий в другой коридор. – Тише, Воробушек, это всего лишь я. – Ты зачем пришёл? Уходи, Гриша. Убирайся. – Прохрипела, едва дыша через полностью забившийся нос, Катя, невозможно трясущимися руками вытирая уже порядком красные и опухшие глаза, не смотря на него. – Я не хочу тебя видеть. Никого не хочу. Уходи же, чёрт возьми! – И тебе привет. Ты пять часов назад последний раз выходила на связь. Ты не берёшь гребаный телефон, который всё это время переводит на автоответчик. Я прихожу домой с работы и вижу тот же, блять, самый вид, что три ебаных месяца до этого. Возвращается главный страх, всё внутри вибрирует от дикого ужаса, что твоё возвращение – иллюзия. Галлюцинация моего ебаного мозга, который после твоего появления перестал работать, как должен был работать! Не смей выгонять меня, когда чуть не умерла и была за тысячи километров, когда мы даже не знали живая ли ты! Я просто переживал за тебя! Ясно тебе? До тебя всё никак не дойдёт? – Реакция Фогель выбила ему почву терпения из-под ног. Слова рождались из самых глубин души, отдавались пульсацией в висках и слетали с языка раньше, чем Лещинский успевал их обрабатывать. – Простая истина не дойдёт? Я ведь однажды почти сказал это вслух. Почти, блять, признался. Тебе. Когда ещё даже себе не мог. Даже в мыслях не позволял себе допустить такое. – Что ты несёшь? Пожалуйста, уходи… Вы не нужны мне. Я справлюсь. – Катя вжалась спиной в косяк и съехала по нему, запуская обе пятерни в запутавшиеся волосы. – Эта непосильная правда только моя. Уйди, чёрт возьми! Я не закончила. Я хочу уничтожить всё. Каждую унцию того, что несёт в себе эти проклятые пять с половиной лет. Всю гребаную ложь, которая всплыла! Я хочу разнести весь этот сучий дом вдребезги! – Разноси. Только не во вред себе, чёрт возьми! Ты не одна. Сколько ж можно тебе это объяснять? Я всегда буду рядом, буду на твоей стороне. Если ты будешь не права – поддержу, и только наедине поговорю. Я буду тебя защищать, если это будет необходимым. Потому что я всегда защищаю близких. Потому что не могу оставить их один на один с каким-то дерьмом. Почему тебе так сложно довериться мне? Неужели ты так и не простила мне той чуши, которую я сказал, когда мы только познакомились? Хочешь, на колени встану? Только не гони меня, Катя. Я хочу быть здесь. – Даже если я – в буквальном смысле дочь грёбаной шлюхи, которую незаконно оторвали от матери? Даже если я – носитель отвратительного набора генов? Я блять ребёнок измены. Папаша изменял Эмме. И только поэтому получилась я! Она потеряла ребёнка в тот день, когда он узнал, что эта шлюха наоборот незадолго до этого родила меня! – Истерический крик не сделал Грише больно так, как удары Фогель самой себе по голове. Дёрнувшись, Лещинский рухнул около неё на колени, удерживая голову большими ладонями, защищая от новых ударов. – Я, чёрт возьми, ребёнок женщины, которую имели все, кто хотел. Эмма имела все права меня ненавидеть. Имела право хотеть моей смерти! Она… Гриша, она умирает! У неё рак лёгких. Она умирает! – Да, Катя. Потому что я люблю тебя. Я хотел сказать тебе в твой день рождения, искал, куда ты убежала, но к сожалению не успел. Прости меня. За всё, что ты была вынуждена терпеть с тех пор, как я упорно не хотел принимать правду такой, какой она была. Когда-то я уже говорил тебе – я идиот, который не умеет контролировать эмоции и язык, что с твоим приходом всё стало не так. Я стал не таким. Ты пришла и заставила меня хотеть быть лучше. До твоего появления я не особо думал перед тем, как говорить, меня не парило, обижал ли я кого-то этим или нет. Мне было плевать на чужие проблемы. Я никогда в них не лез. Но ты… ты другая. Всегда была такой. С тобой так поступали, а ты всегда думала о других, но не о себе, не отвечала агрессией на агрессию. В тебе откуда-то бралась доброта и сострадание к другим. Ты такая светлая, тёплая, с твоим переездом ко мне я узнал, что такое спокойствие и настоящий дом. И то, что, кажется, твоя биологическая мать – давалка ничего не значит. Тебя вырастили другие люди. Ты никогда не контактировала с ней и подобными ей. Твой мир – леди, пьющие чай с оттопыренным мизинцем, а её, прости меня, члены и в лучшем случае какой-нибудь коктейль из алкашки с примесью травки, чтобы пережить очередной заказ. За что ты себя наказываешь? За выбор этой женщины? За выбор твоего отца забрать тебя? В чём ты виновата, Воробушек? – Заметив, как Фогель застыла, подаваясь ближе к ласке, Лещинский сместил руки, опуская горячие большие пальцы на её щёки, стирая слёзы. Смотрел в глаза, как будто невидимой силой удерживая тёмный взгляд напротив. Гипнотизирующий. Шокированный. – Плачь, Катюша. Даже если ты узнала правду – она растила тебя, ты любишь её. Не отрицай. Чисто как ребёнок – мать. Иди ко мне. Сердце колотилось об рёбра, душа танцевала, ловко обходя все болевые ухабы, а тело стало таким лёгким, словно законы гравитации перестали существовать в тот момент, когда её мозг обработал простое «Я люблю тебя». Искреннее, идущее из самого сердца, отразившееся в глазах. Блестящих. Уверенных. Родных и до одури нужных. Места, где к ней прикасались пальцы Гриши, полыхали огнём, как и всё внутри. Вата в голове сменилась опилками, которые подожгли, стоило ему поманить Катю к себе. И она позволила притянуть себя, уставившись слезливым взглядом чуть ниже, на его губы. Как больная. Натурально зависимая. Склонив голову на бок, задумалась, будет ли в этот раз привкус вишни и табака. Подняла взгляд чуть выше и осознала, что Гриша всё это время наблюдал за ней, позволяя себя рассматривать, осознавать ещё одну новую правду, которая лечила каждую нанесённую Эммой рану. Крепко прижимая к груди, раздвинув ноги, чтобы было удобнее обоим. И Катя, наконец, перестала думать о других, задумываться о последствиях, просто поддалась порыву души, потянувшись вперёд. И улыбка расцвела прямо в чужие губы, когда в мыслях пронеслось осознание, что в этот раз вишня была не вперемешку с табаком. Это было одно целое. Как и они друг с другом. Гриша вновь опустил руки на её щёки, притягивая ещё ближе, осторожно целуя, несколько раз прерываясь на необходимую передышку. Желая поймать собственное сердце, когда она, словно маленький котёнок, прижалась, тихо попросив спрятать от мира, от дома, от Хаоса, внутри которого они оказались, и крепко сжала его руку. А Лещинский лишь сильнее привлёк её к груди, прижимаясь щекой к макушке, которая действительно ещё отдалённо пахла краской, и ждал, пока Катя выплачется. Он терял отца. Знал, что это такое – потерять родителя. Да, не считал семью любимой девушки – родителями, но знал, что невозможно было за секунду окончательно взять и возненавидеть кого-то из них, когда сталкиваешься со старухой с косой. Не пытался убеждать, что всё будет хорошо, что обойдётся. Рак был таков – либо повезёт и болезнь отступит, позволит прожить ещё хоть чуть-чуть, или в самые короткие возможные сроки окончательно спалит. И почему-то ему казалось, что в случае бывшей Фогель это будет второй вариант. Невообразимо болезненная смерть. Потёмкин часто слушал, как брат что-то учил, даже проверял выученное, и знал, что рак лёгких один из самых трешовых, и если Эмма была больна мелкоклеточной формой, то, с большой долей вероятности, не протянет и двух месяцев. И хотел оградить Катю от этого как только мог до тех пор, пока не станет ясно, что шанса действительно нет. Когда она перестала трястись и просто сидела, прижавшись лицом к груди, Гриша начал осторожно подниматься, помогая при этом и Кате, и молча потянул её подальше от устроенного погрома. И тогда обратил внимание, что шла Фогель, как косолапый мишка. – Кать, ты почему идёшь так странно? – Встревоженно поинтересовался Гриша, когда догадка поразила мозг. – Чёрт. Ты точно поранилась. Здесь есть аптечка? – Извини… Да, есть. Вернись в кухню, в шкафчике над плитой должна быть. По крайней мере перекись там должна быть. – Пробормотала в ответ Катерина, усаживаясь в кресло в кабинете отца, находившемся с другой стороны дома. – Если нет, то найди ванную на втором этаже.. Потому что на первом всё разгромлено… и мне мало. Только силы покидают. – Отдохни. Сейчас я помогу тебе обработать ноги и поедем домой? – Хорошо. Едем домой. Только давай зайдём в магазин? Я уже очень давно не пью лекарства. Мне уже абсолютно точно можно кофе и алкоголь. Хочу попробовать самое вкусное вино, какое только сможем найти в магазине. – Устало просипела Фогель, склоняя голову к плечо, прикрывая глаза. – Я буду ждать тебя здесь. Историк улыбнулся, соглашаясь на такой вариант, и ушёл в поисках аптечки. Та действительно нашлась на кухне, поэтому он нашёл кабинет и осторожно присел рядом с засыпающей Катей, осторожно придерживая правую ногу, которая действительно была порезана. Осторожно обработав, сделал тонкую, но прочую повязку, отыскал в спальне наверху носки, помог обуться и вывел на улицу. Где Катя подтянула его шарф, пряча нос, который мгновенно начал болеть от контакта с морозом. Взяв Лещинского за руку, вышла за забор, захлопывая калитку, и села в машину такси, переплетая пальцы. И задремала – сорок минут в тёплой машине и с приятной тихой музыкой сделали своё дело. Гриша разбудил её уже около торгового центра, помог вылезти и повёл внутрь, прохаживаясь между стеллажей с винами. Сделав выбор, повёл и на кассу, с улыбкой подкидывая несколько шоколадных яиц, чтобы порадовать Фогель. С которой они вернулись домой только к десяти часам ночи, но впервые полностью счастливые и отдавшиеся моменту. В котором приготовили мини-ужин, попробовали новый напиток и даже танцевали вальс в темноте около окна в спальне, рухнув влюблёнными и счастливыми в кровать, позволяя усталости накрыть с головой и забрать с собой в царство сна. Тихого. Безмятежного. В котором было только светлое будущее и только перспективы, без чёрных полосок и с исключительной тягой к жизни. В царство, где Катя окончательно исцелилась и научилась смотреть вперёд, не оглядываясь назад, и увидела, наконец, своё заслуженное место под Солнцем.