Другие. Версия 3.0

Хорошо быть бабой Идой. Можно не держать спину, перекрещивать облезлую шаль по-деревенски и вязать придурочные коврики. И шаркать, шаркать тапками. Почему-то все время всплывает в памяти мадам Линдерман с указкой наперевес и губами в ниточку. И разношенные шлепки едут по хрустким коврикам с особым цинизмом. Ида Львовна скрюченной спиной чуяла напряжение. И животом. Снова запылали проклятые знаки Печати. Нельзя было смотреть в глаза Рогатому, нельзя. Хотя этот так, безобидный Бемби по сравнению с одноглазыми монстрами. — Садитесь, мальчики. Зовут-то тебя как, касатик-рогатик? — баба Ида поставила вазочку с вареньем в центр круглого столика. Касатик, вероятно, был голоден. А потому схватил теплую оладушку, зачерпнул смородиновой сладости и понес ко рту. — Борис, — послушно отозвался он. Варенье капнуло на грудь некрасивым потеком. — Ка, — хрюкнул Кирилл. — Кирюша, — укоризненно покачала головой бабушка. Женя пнул друга под столом. Борис дернул щекой. Баба Ида снова развернулась к плите, не желая видеть тьму в красивых оленьих глазах. Она не слышала, что прошипел рогатый, у нее шипело и плевалось дешевое масло на сковородке. Живот снова обожгло болью. Рука дрогнула, и оладушки слились в единый толстый блин. Ида Львовна вздохнула. Пора прерывать бессмысленный мальчишеский спор. Она стряхнула супер-оладью со сковороды на опустевшую тарелку — колкостями обменивались, а жрать не забывали — добавила еще душистого варенья. И располосовала свое печево крест-накрест огромным кухонным ножом. Бориска отшатнулся вместе со стулом. Женька нервно хихикнул. — Ба-а-аб, ты чего? Ты скажи, скажи, пожалуйста! Бабулечка, ты давно их видишь? — не вынес Кирилл. — Всю жизнь, — отрезала Ида Львовна. Лицо внука скомкалось. — Вот только жалеть меня не надо, — она воздела нож к потолку. — Да я… — Уважаемая, мнэ… — вопросительно задрал брови Борис. — Ида Львовна. — Да. Ида Львовна, — Рогатый сделал попытку приподняться, задел очередной подвесной горшок. — Гм. Я не знаю, сколько вы слышали из нашего разговора… — Не имею привычки подслушивать. — Так вот. Отец Кирилла украл одну вещь. Ему не следовало убивать хранителя к тому же. Найти его не могут. Но знают о сыне, Кирилле, то есть. Никто не подозревает, что он полный лох в Другом мире. А потому за ним придут. — Не вижу логики, — холодно подытожила баба Ида. — Преобразователь нужен всем, — загорячился Борис и застыл с приоткрытым ртом. — Спалился, — сказал Женька. Рогатый прикрыл веками заклубившуюся тьму, посопел по-оленьи. — Ты это, дым-то не пускай мне на кухне, — баба Ида махнула полотенцем перед Борискиной мордой. На самом деле ей хотелось завизжать. И снова в памяти мелькнула картинка из глубокого далека, из юности, которую она успешно забыла, ибо случился ее первый провал нечеловечески давно. Пансион мадам Линдерман закрылся в семнадцатом. Тыщадевятьсот. Потому что жизнь поменялась не в лучшую сторону. И все они, наивные девчонки, оказались в новом мире, полном распоясавшихся тьмоглазых нелюдей. Танька-Танька, как же она ныла на одной ноте, пока ее пил раздутый от обжорства монстр. А она, Идка, в это время бежала, сверкая белым подзором нижней юбки, бежала, как простолюдинка, забыв все манеры, вколоченные мадам Линдерман. Кирилл в опасности. Привычный, разношенный мирок снова накренился. Что уж теперь, недолго, поди, осталось. Это за Таньку, точно. Прилетела ответочка. Не все счета еще закрыты, ой не все. Борис успокоился, перестал выпускать из ноздрей пар, остро пахнувший зверем. — Ну во. Опять на человека стал похож, — развязно отметил Кирилл. — Вы доведете меня до нервного срыва. — А это был не он? Срыв? — рыкнул Женька. Борис намертво замолк и только сверлил взглядом бабу Иду. Та в ответ довольно потерла руки. Мысленно. — Мальчики, идите к себе, идите. Взрослые поговорят наедине, — Ида Львовна сказала это специальным учительским голосом, который до усрачки бесит пацанов. Тем не менее парни вышли. Женька с ругательствами запнулся о шуршавый коврик. Кирюша задел макушкой «крапиву» в миллионный раз. Ида Львовна не поверила хлопнувшей двери. И правильно. Когда она хотела, тапки обретали свойства волшебных летучих туфелек Хоттаба-ибн-хрен-его-знает-забыла. Скользящий шаг, еще один, беззвучная схватка взглядов со внуком. Вот теперь точно — закрылись в комнате. — Вообще-то дело касается Кирилла напрямую. А вы его как сопливого малолетку, за шкирку и в люльку. Как же так, Ида Львовна? — покачал рогами Борис. — Он с Захаром встречался в последний раз хорошо если десятилетним, получил плюшевого медведя и был счастлив. Я полагала, что он перестал видеть вас, после Печати. — По закону всех боевиков искомая вещь должна быть зашита в старой, потрепанной игрушке, — хмыкнул Рогатый. — Может посмотрим? И все закончится тихо-мирно к обоюдному согласию? — Как бы вам сказать, чтоб не обидеть…. Ида Львовна сыпанула в бокал три ложки сублимированного кофе, шесть ложек сахара, залила ядерную смесь кипятком, подсела к столу. Наплевать ей стало на брезгливо-снисходительный взгляд. Знаки на животе горели, как вчерашний ожог. Ложкой она брякала громко и вынимать ее из бокала не стала, никогда этого не делала после того позорного побега. К черту манеры. Указательный палец привычно прижал черенок к ободку. Хлюп-глоток можно еще и погромче сделать. — Меня тоже выбрали однажды, — баба Ида мечтательно улыбнулась. — Я недолго была хранительницей преобразователя, лет десять. Тогда он назывался просто «волшебная палочка» и размером был вот, — она широко развела указательный и большой пальцы. Взгляд Рогатого ощутимо потяжелел. Заныли артритные суставы, а вокруг пупка закружилась саламандра, прожигая кожу насквозь. Ида Львовна со скрипом распрямилась, вскинула подбородок: — Я не справилась. Слишком доброй оказалась и доверчивой. А Он был так убедителен, так красиво пел… — О любви? — презрительная верхняя губа изогнулась, открывая крупные зубы, не по-оленьи острые. — О силе для всех, о сложной ситуации в стране, о том, что врагов слишком много и у них тоже есть кое-что непростое в арсенале. — Это было в девяностые? — насторожился Борис. — В сорок первом. — О-о-о. Почтительно замолк, замялся, прикидывая вопросы-ответы. — Что-то никто не спешит выламывать двери и уносить Кирюшу за темные леса, за высокие горы, — светским тоном прервала его размышления баба Ида. Рогатый вытащил телефон, пролистал, потыкал что-то. — Меня сдаешь, касатик? Кстати, ты знаешь, как работает преобразователь? Зачем вообще он нужен? Зачем нужен хранитель? — Не мое дело. — Провалилась твоя миссия, а? — Ида Львовна, не пытайтесь разозлить меня. Хотите, чтобы я вас выпил? «Не прокатило», — про себя цыкнула зубом баба Ида, вспомнила откуда про это «цыканье зубом» всплыло, захихикала. Охнула, схватившись за живот. — Покажите ваши знаки! Немедленно! Воздух сгустился, застрял в горле. — Да смотри, ирод проклятый. Длинноватая домашняя футболка никак не задиралась, путалась в шерстяном подоле юбки. Кто-то больно вцепился под мышки, приподнимая с табурета. Загрохотали шаги, дрогнули стены. — Оставь ее в покое, не трогай, ты обещал! — Да посмотреть… — Долбоеб рогатый. — Пшла, псина смердючая. Баба Ида согнулась вдвое, неслышно ускользнула, пока над ней рычали, шипели, плевались, тянули энергию. — Ах, каланхоэ, мои каланхоэ, — тихо пропела она на мотив «Маританны» незабвенного Магомаева. — Бутылки опрокинули. Хорошо, что заперты. Закрыты. Она задумчиво свернула пластиковую крышечку, в нос шибануло гнилостно-сладким. Ага, значит в этой была замочена банановая кожура для супер-роста растений. — Ба? Ты чего тут? У Кирюши свежий засос справа на шее и свежий же бланш под левым глазом, для симметрии. — Поливаю, не видишь? — Мы ему объяснили, кароч, больше не полезет. — Как было все равно не станет, дружочек, — вздохнула баба Ида. Потом вся компания паронормалов, нет, ненормалов, внимательно и молча смотрела, как Ида Львовна вытряхивает разбухшую, склизкую массу из опустевшей бутылки. — Да пошла ты, — баба Ида завернула крышку, чтоб не воняло, и кинула в мусорное ведро негодную бутыль. Женька фыркнул. Он подобрел на Кирюшиной энергии, разрумянился. Баба Ида неприязненно поджала губы. И быстро, пока не передумала, заголила свой морщинистый живот. Парни вытаращились. Баба Ида подмигнула внуку — не куксись — перевела взгляд на Рогатого. У того в глазах была не просто тьма. Парочка молний вспорола клубящиеся черные тучи. А у нее опять, по ощущениям, клятая тварь вцепилась в кожу, мышцы, внутренности. Руки, держащие скомканную футболку, затряслись. — Красиво как, — потянулся дымными протуберанцами к ней Женька. — Ты! Кирилл ударил его изо всех сил. Тот даже не закрылся, рухнул вместе с табуретом, сметя посуду со стола. Баба Ида опустила футболку, одернула просторную юбку, посмотрела на скрюченного Женьку у своих ног. — Неблагодарная псина. Тарелку разбил, кретин. В дверь позвонили. — Так, — Борис поднялся, — дождались со своими игрищами детсадовскими. — Ба, как же, стой, я открою, — подорвался Кирилл. Он споткнулся о Женьку, который все силился подняться, рассерженно выматерился. — Да ну вас, что я, не знаю, кто там, что ли. Баба Ида пошаркала к двери. Шурх-шурх, тапками, клац-бряк старым английским замком. — Ида, чего у тебя тут? Была б молодка, решила бы, что пьянка-гулянка у тебя. Ась? Здорова? — заорал во весь голос сосед снизу, дядь Коля. — Люстра пляшет у меня, и штукатурка сыплется. — А и гулянка! Вишь, молодежь усмиряю. Пить не умеют, сопляки, а туда же! Кирюшины друзья тут, иди, Коля, иди поздорову. Спасибо тебе, — громко ответила Ида Львовна. Дядь Коля загоготал. — Как песни орать станут, ко мне приходи, старая. Первача налью на смородине, чисто нервы успокоить. Киря! Это бабка тебя приложила? А нечего хулиганить. И потопал вниз, похохатывая. — Нальет он. Пень трухлявый, глухой, а и то услышал. Сидеть, я сказала! — рявкнула баба Ида. И довольно оглядела композицию. Осколки второго горшка валяются вперемешку с землей и ломаными листьями, Кирилл с виноватой битой рожей стоит, по-журавлиному поджав ногу, Женька сидит на полу, светя фингалом. Рогатого не видать. Затаился, поди, на кухне и носа не кажет. — Ба! Что это за знаки? У тебя еще круче моих! — Пацаны. Все бы вам меряться, кто круче. Подметай мусор, ну. Чего встал? И ты тоже, ша… Женя. Баба Ида снова громко зашаркала. Бориска обнаружился на кухне. Сидел, писал что-то в телефоне, зараза рогатая. — То есть вы утверждаете, что эти светящиеся татуировки, видимые невооруженным глазом, являются знаком принадлежности к Хранителям? Баба Ида хмуро смерила взглядом невозмутимого Бориса, достала муку, яйца, сыворотку, принялась творить тесто на блины. — Ба? — теперь и Кирилл смотрел на нее вопросительно. Придется обломать юношеские ожидания, только вот Рогатый… — Борис, ты сам такой умный или подсказал кто? Тьма из оленьих глаз перетекла к рогам, зависла маленькой безобидной тучкой. Ида Львовна поставила кастрюлю на плиту — постоять, погреться, вернула Рогатому презрительный оскал. Похоже, тьмоглазый впечатлился полным комплектом бабкиных зубов. — Могу я узнать, Борис Рогатович, кха-кха, вашу должность? — что ж, она хотя бы сделала попытку быть вежливой и официальной. — Иванович я, если уж соблюдать протокол. Борис Иванович Хандаев, — признался тот. — Оперуполномоченный отдела магических преступлений. Работаю над пропажей преобразователя. И, боюсь, я не преувеличивал опасность для Кирилла. Последний Хранитель был суров, насколько я знаю. Не вращаюсь я в тех кругах. — Борис неопределенно покрутил пальцем в воздухе. — Ты! Ты! Ты типа мент? Блядский боже, ведешь себя, как отморозок. Вот дерьмо! А в кинчиках не врали, ну и методы у вас. Прикинуться левым козлом, лезть в штаны, вас этому в академиях учат, что ли? — нервно рассмеялся Кирилл. — Баба Ида, ну скажи, ну чего ты молчишь-то? Я-то думал тебя поберечь, молчал как рыба, а ты, ты, ты тоже эта! Все вы! Ида Львовна, встала, сделала два шага — много ли тех квадратов на кухне! — цапнула за руку разобиженного внука, потянула к себе. — Сядь-ка, дружочек, сядь. Ну что ты, малыш, ну, — прижала вырывающегося Кирюшу, чуя, что если бы не посторонние, разревелся бы. — Вот и добереглись. Я тоже помалкивала, думала, пусть детство будет нормальное. — Чего тут нормального, если кругом ненормалы, — буркнул внук. — Садись и ты уж, — позвала баба Ида Женьку. Тот мялся в дверях, не зная куда спрятать несчастные глаза. Тьмы в них было с куцый собачий хвостик. — Говорю один раз, повторять не стану. Пишешь, мент рогатый? Пиши. Я, Батоева Ида Львовна, такой же ненормал, как и вы. Другая. И ты Другой, — она печально улыбнулась внуку. — Способности Хранителя врожденные, передаются по наследству, их не раскачать и не убрать. Можно только заблокировать. Вместе со всеми атрибутами ненормала. Морщинистая рука по часовой стрелке погладила вокруг пупка. — У Кирилла Батоева, моего... — баба Ида сбилась, — племянника, способности обнаружились слишком рано, да и Захар, мой брат, был действующим Хранителем на момент рождения сына. Да, оперок, у тебя неверные данные. А если у вас на прозекторском столе имеется настоящий труп, то это как раз Охотник или его помощник. А Захар, получается, в бегах и с волшебной палочкой. Хм. Или без нее. Или не в бегах, а прикопан по-тихому. Ида Львовна с силой потерла ладонями лицо. — Опачки. Племянник, значит, — сердито дернулся Кирилл. — Прости, малыш, я выгляжу не слишком хорошо для твоей тётушки. И документы для нормалов мне второй раз выправляли не так давно. Да и я привыкла даже про себя называть тебя внуком. — Баба Ида ласково взъерошила короткую прическу Кирилла. Тот вытянулся в струнку, отстранился. Баба Ида вздохнула. — То, что выглядит, как татуировка, наносится другим способом. Это Печать Молчания. Подождите, доскажу. А то и правда, расслабились, сидим, чаи гоняем, а враг не дремлет. Кстати, ксиву покажь, оперок. А ты, Женечка, поклянись молчать о том, что услышишь. Борис шлепнул корочки на стол. Красненькие, совсем как в старом фильме про ментов. Ида Львовна медленно поднесла руку, поводила ею над сложенным удостоверением. Вены на старческой кисти вздулись. Красная обложка замерцала, проступил рисунок глаза в треугольнике. — Неоригинально, — буркнул Кирилл, старательно вытягивая шею. — Глаз Гора. — А ты, щенок, даешь клятву именно мне, — Борис уже стоял и держал за горло Женьку. — Отвали, Кир. Не лезь, я сказал. Пусть этот шакалёнок скажет Слово. — Ему, — захрипел Женька, — Кире. Дам. Да что вы все меня сегодня, кха-кха, — он потер шею. — Зараза рогатая. Женька бухнулся на колени, подполз к ошарашенному другу, уткнулся ему лицом в пах и забормотал: — Служить буду, верность моя только тебе, силой клянусь. — Ты кому обещаешь, а? В глаза смотри, — Кирилл дернул за волосы Женьку. Борис подозрительно закашлялся. Баба Ида захохотала. Женька покрылся красными пятнами, сморгнул злые слезы. — Тебе обещаю, тебе, дурак ты. Я ж тебя, я тебя, да я для тебя. Короче, всегда рядом, ты не думай, это только сначала проверил, а потом не смог без тебя, — заторопился он. — Ладно, все. — Кирилл зажмурился, скривился. — Говори уже, ба. То есть тетя Ида. — Все равно я твоя баба Ида, Кирюша. Не мучайся. И Женечку не мучай. Видишь же, как он прикипел к тебе. Кирилл упрямо мотнул головой. Но Жеку вздернул с пола, толкнул к табурету. — Не позорься. Сиди и слушай. — Сказки почти не врут. Волшебная палочка может все. Нет, не двигать горы или поворачивать реки. А давать возможность сделать это. Но, только для обладающих силой или способностями ненормала. У меня такие есть. Были. Я могла держать ее в руках, хранить и не поддаваться искушению переделать мир и людей, — начала Ида Львовна. — А оно было? Искушение? — перебил Борис. — Конечно. Я была юной максималисткой, к тому же сразу после тепличных условий пансионата столкнулась с вами, тьмоглазыми. Время было… В общем, было тяжело. Мир перевернулся с ног на голову. В пансионате нас к такому не готовили, — баба Ида снова поставила чайник на плиту. — Подразумевалось, что мы будем просто хранительницами домашнего очага, повыходим замуж за ненормалов. Да, Кирюш, не смотри такими круглыми глазами. У мадам Линдерман были собраны девочки от смешанных браков. Все мы были сиротками при живых отцах, Других отцах. А матери, как правило, угасали к концу беременности, сил хватало только родить. Или не хватало. Ребенку в животе не объяснишь, что пить мамкину энергию неразумно. Из нас, полукровок, и получаются хранители равновесия. Семейный ли очаг хранить или баланс сил меж нормалами и ненормалами — это как карта ляжет. У меня легла так, что оказалась я вроде как твоей коллегой, — баба Ида помахала Борису рукой. — Тебя еще, опер Хандаев, в проекте не было, а я ловила зарвавшихся рогатых и одноглазиков. То есть не сама ловила, а видела тех, кто наглеет, ставила метку и отправляла опергруппу. — А! Все же есть на них управа! — потер руки Кирилл. — Есть. Свои же и держат. Иначе все пойдет в разнос. — Ночной Дозор, блядь, какой-то, — тихо сказал Женька. — Я, честно, не знал… — Я не устояла. Нарушила равновесие. — Ида Львовна величественно выпрямилась, как будто сделалась выше ростом. — Позволила стать нашим сильнее, брать больше энергии из нормалов. Мне, конечно, пели в уши, что иначе нам было не победить. Возможно. История не имеет сослагательного наклонения. Я ответила перед Судом по всей строгости. Печать Молчания мне наложили именно за это. — Когда? — Кирилл побледнел до синевы. В глазах его плескалось опасливое восхищение. — После окончания Великой Отечественной. — Ну, ба! Ну ты ваще! Стоп. Это сколько тебе лет? — Мальчишка! Неприлично спрашивать такое у дамы, — хмыкнул Борис. Ида Львовна укоризненно погрозила артритным пальцем. — А тебе не интересно, за что печать наложили на ТЕБЯ? Кирилл испуганно прикрыл живот руками. — Ты, внучек, получился шибко одаренным хранительскими способностями. И слишком мал для них. Поэтому тебя притормозили в развитии. Если бы не Женька… — То была бы левая тёлка, — перебил Борис. — Не. Никаких телок, — Кирилл покосился на бабу Иду. — А то я не знаю, как эти самые способности должны в идеале открываться, — махнула рукой баба Ида, — видишь, даже печать не помогла. Но-но! Не вздумай вообразить себя избранным! — Да я чо… — Не чокай! В дверь снова позвонили. Отрывисто и робко. Компания ненормалов замолчала. Еще раз короткий дзынь, и сразу скрежет ключа. Кирилл с отчаянным лицом рванул на амбразуру. Женька прыжком с места свалил его на пол, накрыл собой. Баба Ида посмотрела на четыре елозящие по линолеуму ступни в проеме кухонной двери. В одном черном носке сияла пятка сквозь дыру. — Придурки, — умилилась она. Борис картинно покачивался на двух табуреточных ножках и быстро набирал в телефоне. Не падал он, вероятно, велением свыше. — Блядь! В кои то веки явишься домой, и тут пидарасня малолетняя валяется. Кир? Это кто тебя? Глаз на жопу натяну, сука! Слезь с моего ребенка! — загромыхал голос Марии свет Иосифовны. — Мам, не тронь его! Чо приперлась ваще? Москва затрахала? — Не, ну нормально! Мать приехала отдохнуть домой, а ее сразу на хер? Ида-а-а, ты где, кошёлка старая? Твое все воспитание! Топот, легкий вскрик и тишина. Ида Львовна подперла щеку кулаком, с тоской уставилась на пожелтелый потолок и тихо прокомментировала: — Ну, Бориска, держись. Это тебе не пацанву пугать. — Кхм, — только и успел произнести Рогатый. Табурет благовоспитанно встал на четыре ноги. Опер от ненормалов уперся локтями в круглый стол, рассматривая крупную женщину, неслышно возникшую в дверях кухни. Он просканировал взглядом выпукло-вогнутые рельефы, стиснутые модным платьем, поехавший макияж, высокий начес — госспади, у его училки был такой! — и глаза сплошь в лопнувших сосудах. Напрягся. — Ида?! Ты что тут, бордель устроила? Что это за крендель на моей кухне? Ты куда смотришь ваще? — взвизгнула Кирова мамаша. — На блины смотрю, — ответила баба Ида. Она уже стояла у плиты. Аппетитный запах поплыл в сторону вошедшей. — А. Хорошо. Я страшно голодная, — голос женщины потек густой патокой. У Бориса волосы меж рогов встали дыбом. Он вскочил. — Кир! Баба Ида плавно развернулась вместе со сковородкой. Рука-рукоять-рычаг. Горячий масляный блин влип точно в лицо Марии Иосифовны. Если это была она. От утробного рыка звякнули стекла в стареньких деревянных рамах. — Ллюдишшшки… — Снимай печать, Рогатыч, быстрее. — Вы нашли время, Ида Львовна. Трахаться с вами не буду! — чопорно возмутился Бориска. — Блядь, ты дебил, — дикими глазами посмотрела на него баба Ида. — Давай свои корки красные, мент поганый. Красным было не только удостоверение опера, но и рожа монстра, неразборчиво бормотавшего проклятия. Оно, вопреки канонам, не стремилось заломать присутствующих мощными лапами, на которых лохмотьями повисли цветастые рукава. Оно вращало выпученным глазом — третьим лишним во лбу — и жрало энергию из всего. Каланхоэ осыпались пеплом, из-за плиты выполз заглянувший на пирушку соседский таракан и пал усохшей тряпочкой. Борис резвым козликом подскочил к Иде Львовне, обнял ее со спины, вжал в живот непростой документ с магическими закорюками от высшего начальства. — Делать-то что? — Да хоть подержи старуху. Оно меня пьет. Ну пусть, пусть, — угасающе забормотала баба Ида. — Наши скоро будут… Иде Львовне еще никогда не было так хреново. С чего она взяла, что если останется без сил, то Печать Молчания падет, стоит чуть подтолкнуть ее магическим атрибутом? Ставили же магистры. Подпись, характерную подпись спиралью Самого Главного она заметила на удостоверении и понадеялась, а вдруг… А-а-а-а, как же больно. Но не больнее страха за Кирюшку с Женькой. Где вы, глупые щенки, кусающие за ляжки медведя? — Вкусная, — хлюпнуло чудовище. Борис держал тяжелеющее каждый миг тело, пытался сам присосаться к вторженцу и понимал, что ни черта не получается. Что-то у него\неё было при себе, работающее защитой. Догадка стала оформляться в голове, но в этот миг руки как будто провалились внутрь этой странной старухи. Он в ужасе дернулся. Красные корочки стукнулись об пол, встали домиком. — Отдай бяку взрослым, — сказала маленькая морщинистая фея и хлопнула шерстяными крыльями. — Я тебя блинчиком угощу взамен, договорились? Трехглазое страшилище перестало бурчать и раздуваться, стеснительно прикрыло лицо гигантской ладонью, глянуло почти нормальным левым глазом между пальцев. — Ты кто? — Фея без пальто, — проворчала Ида Львовна, — отдай мне вредную штуку, которая у тебя лежит в сумочке. Слушай, ну не тупи, Маша! Или хочешь век таким страхубоищем вековать? — Я? Маша? — поразилось страхубоище. Опер Хандаев неразборчиво булькнул. Что-то влажно шлепнулось в раковину. — Бориска! Блевотину убирать сам будешь, я не подписывалась, — не оборачиваясь сказала фея Ида. Она продолжала висеть в воздухе в полуметре над затертым линолеумом, помахивала тем, что недавно было пуховым платком и требовательно протягивала тонкую почти девичью ладонь к своей уродской невестке. Старушачья одежда мешком висела на плечах, прикрывая босые ступни. Шлепки и толстые носки остались валяться у плиты. — Да! Забери! Забери, оно жжется и хочет есть, — заторопилось чудовище. Монструозные пальцы дернули за тонкий ремешок, оторвали застежку сумочки вместе с клапаном и закопались в недра женской сокровищницы, выбрасывая лишнее. Помада прокатилась по тараканьему трупу, пудра грохнулась, извергнув ванильное облачко, запорхали салфетки с прокладками. — Сама себя ругать станешь за… — начала бывшая баба Ида. — Вот. Чудовище протянуло фее невзрачную, похожую на дешевую биковскую ручку штуковину. Та схватила ее без раздумий, скупо махнула, взлетела повыше и ткнула прямо в третий, кровавый глаз. Мария Иосифовна беззвучно стекла на пол. В обмороке лежала уже обычная, сильно пожеванная обстоятельствами тетка. — Борис! — рявкнула фея. Опер понятливо кинулся в коридорчик, фея спланировала за ним. Нога в рваном носке торчала из дверного проема, ведущего в Кирину комнату. — Кирюша, живой! — Кир! И псина, — упавшим голосом закончил Борис. Кирилл сидел на полу, баюкая мертвого Жеку. Не свисают под таким углом головы у живых людей и нелюдей. — Вот. Типа клятву выполнил, — Кирилл смотрел просящим взглядом. — Ба, помоги, а? Чота у него с шеей. Жека, ну хули ты меня пугаешь? Просыпайся, говнюк. Ты обещал. — Не тряси его, — скомандовала баба Ида, — выползай, осторожно, я сказала. Дай-ка поддержу. Клади прямо, прямо, руки-крюки!!! Отходи. Смешная фея с оренбургскими крыльями висела в воздухе горизонтально, выравнивала Женькино тело, ругалась матом и гнала внука умывать неприлично сопливый нос. — Нормальный нос. Ты его вылечишь, ба? Ты же эта, типа магиня теперь? Борис Иванович, ну скажи ей! А этой суке я вывеску подрихтую, срать, что мамаша. Фея с опером переглянулись. С кухни донесся протяжный стон. В дверь требовательно позвонили. — Как всегда вовремя, — сплюнул Хандаев. — Откройте, полиция. Всем лечь на пол. Работает спецназ! — трубно возвестили мегафоны. И входная дверь вместе с косяком рухнула в узкий коридор, сметая все доступные вешалки. Первого же ненормала в маске накрыла с головой просторная бабкина тужурка. Второго пристукнул пакет с меховыми шапками. Третий поехал на скользком коврике и грохнулся на спину. Ида Львовна мгновенно втянула за шкирку внука в комнату, убирая с линии огня. — Борис, разберись сам. Кир, дверь закрой, держи и не пускай никого. Черт с ней, с клятвой. Я ее в этот раз не давала. — Фея утвердилась босыми ногами на полу, поддернула съезжающую юбку, подумала секунду и скинула ее совсем. — И так сойдет. Нуте-с, нарушим равновесие еще раз. В руках ее была самая настоящая волшебная палочка. Она сияла, как звезда из-под толщи воды. Ида Львовна присела на корточки перед Женей, стиснула его левое запястье в поисках отсутствующего пульса. И с уверенностью, которой не ощущала, провела преобразователем от головы до пят. Потом сосредоточилась на животе и шее, после на голове. Кирилл держал руками хлипкую щеколду, привалившись к двери одним плечом и расставив ноги для упора. И смотрел, смотрел, смотрел. Время замедлилось. Топот, командные голоса за стенкой, толчки в последнюю преграду перестали иметь значение. В груди пекло угольями, кислота в глазах перестала кипеть, а знаки на пузе гореть сквозь футболку. И замерзшие от неживого тела руки согрелись. Загорелись так, что захотелось немедленно положить их на слабо шевельнувшуюся Жекину грудь, нажать, добавить огня, вдохнуть воздух в порозовевшие губы. — Давай, — мотнула головой баба Ида, как будто подслушала. Кир отлип от трясущейся в пароксизмах штурма двери, опустился на колени и прямо на глазах у бабки засосал Жеку как никогда. Отдавал ему энергию, не жалко, ритмично давил на грудь — дыши-дыши-дыши — и ликовал — живой! — На кровать его, — скомандовала баба Ида. Кирилл очнулся, вскочил, подхватил за ноги, бабка взяла на себя проблемное туловище. — Башкой вертеть меньше надо будет. Тяж-желый, гад. Кирюша, отойди-ка, открою, пока нам дом не разнесли. Щеколда все же пала за секунду до того, как фея к ней прикоснулась. Дверь хлопнула по спинке кровати, отлетела обратно. Ида Львовна вежливо придержала створку. — А могла бы и в морду, — сказала она зеркальному шлему, — мальчик, опусти пукалку. Хандаев!!! — заорала она, — ты плохо работаешь. Почему в меня целятся наши доблестные воины? М? Доблестные воины в количестве трех штук втиснулись в комнатенку самым волшебным способом. Безразлично отзеркалили двух парней на кровати, парящую фею и скудную обстановку. И молча вышли. Ида Львовна помчалась на гул голосов. — Хандаев, тебе было поручено что? Допросить парня! Как его? Кирилла Батоева. На предмет местонахождения его пропавшего отца, подозреваемого в убийстве с отягчающими обстоятельствами. А ты что опять устроил? Что это за бомжиха с переполненным резервом? Где пацан? Какого облезлого мутанта ты срываешь группу на штурм? Где монстр? А? Этта хто? — замолчал наконец-то багроволицый начальник, уставясь на пожилую фею с шерстяными крылышками. — Привет. Ида Львовна Батоева, очень неприятно. Представьтесь, пожалуйста, и озвучьте, кто будет восстанавливать порушенную дверь? — пропела баба Ида. — Она была не заперта, кстати. Всего и надо было — нажать на ручку и толкнуть. — Майор Пелевин, — пробормотал начальник, глядя на голые фейские коленки. Рога у него были совершенно бычьи, сурово загнутые внутрь и вперед. Бориска фыркнул. Мария свет Иосифовна печально понурясь сидела на табурете. — Какая сука разбила пудру? Шанель, между прочим, — пробормотала она. — Ты и разбила, пи... звезда наша потусторонняя. Все теперь на амнезию вали! — вызверилась фея. — Сына чуть не грохнула, тоже не помнишь? Мужа, небось, ты и припечатала, а? — Я? — вскинулась бывшая монстриха. — Захар был, точно. Зачем мне его надо было? Эти сказали, встретитесь, посидите в культурном заведении, сыпанешь ему в бокал порошок. Дали. И мне дали. Наркота, что ли? — заговорила она, раскачиваясь. — Пишите, следаки, чего медлите? — пихнула фея в бок майора. У Хандаева в руках уже помигивал красным телефон. — Кто сказал? — ласково переспросил опер Марию Иосифовну. — Ну эти! Настоящие полковники, — оживилась она. — Сказали — только ты, Мария, можешь спасти страну. Враги не дремлют! Надо преверти… привенти… перветривный типа удар, а сил-то у всех поровну. Захар кочевряжится, строит из себя целку! Не понимает, как нужен нам преобразователь. Это ж на благое дело! Ничего, людишки пояса затянут и сплотятся еще сильнее, а мы на острие атаки, как всегда… На алтарь победы… — Ну ду-у-у-ура, — зажмурилась Ида Львовна. Посмотрела на сбледнувшие ответственные лица, на то, как майор, кусая губу, набирает явно заветный номер на своем гаджете. Подлетела к нему тихонько, не прерывая откровений невестки, шепнула: — Подожди, Пелевин. Я тебе другой номерок дам. Тут уже не твоя компетенция. Это дело комитета Равновесия. А штучка у меня. Опять. И я уже не такая, — она посмотрела на бубнящую Марию, — идиотка наивная. — Понял. — Хорошо. А то я решила, что ты тоже из этих. Хм. Пережравших силы. Смотришь на меня, как будто феи у тебя по носом порхают каждый чертов день. — Да я это с перепугу, — смутился майор. — А вот мужчин, признающих свои слабости, я уважаю, — мурлыкнула фея. Встала, как положено, вертикально, подхватила майора под локоток. — Как, говоришь, тебя по имени-отчеству? И не женат??? Это прекрасная новость. Лучшая после волшебной палочки… Вместо эпилога Дверь поставили быстро. Новую, солидную, красивую, толстенную, как в киношном банке. Баба Ида со вздохом сожаления использовала преобразователь в личных целях: наложила иллюзию. Дырки в дерматиновой обивке не стала делать. Забыла, понимаете ли, их расположение. И дядь Коле немного подправила память. Пусть думает, что грохот-топот был местной дискотекой. Машку, совсем потерявшую товарный вид, увезли компетентные магические органы. Вытрясать из памяти образы «настоящих полковников», пошагово восстанавливать происшествия в стольном граде и тут, в провинции, выцеживать хоть ниточку, ведущую к пропавшему Захару. Мальчишки помогли прибраться после нашествия. — Вы же можете теперь, — Женя взмахнул рукой, — пах-бах, и все чисто-прекрасно. Двигался он немного скованно. А Кирюша все норовил перехватить у него веник и тряпку. — Тренируйся, — деланно сурово свела брови баба Ида. — Но не вертись сильно. Женя осторожно кивнул. — Спасибо. — Ты мне спасибом не отделаешься. Тарелку борща слопаешь, тогда будем в расчете. Все, я на кухню. Женька с Кириллом одинаково робко улыбнулись. Но захихикали, заразы, стоило загреметь кастрюлями. Думают, что баба-фея не слышит, как они рады, что горшки с крапивой не станут больше бить по башке, а кретинские шуршавые коврики улетели в помойку. Ида Львовна увернула газ по максимуму, чтоб борщец доходил еще десяток минут, и зашаркала… Ох нет, теперь тихо вспорхнула, подлетела к внуковой комнате, тихонько приоткрыла створку. Наивный ребенок полагает, что кровать за дверью не сразу видна входящему. В зеркале над столом отразились двое, медленно, как будто боясь сделать больно, ласкающие друг друга. Глаза в глаза, сердце к сердцу. Фея кивнула, притворила дверь и отправилась вязать новый коврик. Из мягких тряпочек. Как раз успеет. И борщ настоится.