100 и 1 причина чтобы жить

На следующий день то волнующее воодушевление не то чтобы прошло, но оно сгладилось. Силы накатывали волнами, то появляясь, то исчезая. Будто беспокойное море. Так Гарри и ощущала себя: беспокойным морем, чья мутная вода то выносила на берег всякий мусор типа пластика, веток и мелких водорослей, а то забирало всё это особо сильной волной обратно, в себя. На глубину. Тем не менее, она начала думать. Размышлять. О простых бытовых мелочах. Она перестала зависать, бессмысленно пялясь в пространство. Она помылась в душе. За прошедшую с пирога с патокой неделю она несколько раз присутствовала на общих с Дурслями приемах пищи. Вернон неодобрительно фыркал в усы. Дадли пытался достать «кузена», пинаясь под столом и строя угрожающие рожи; впрочем, не получив никакой реакции, он подуспокоился. Петунья смотрела. Петунья смотрела, не говоря ни слова. Смотрела и иногда заносила в комнату какую-нибудь еду. Петунья смотрела на неё своим задумчивым непонятным взглядом, пока не настал следующий понедельник, а Гарри тогда уже два дня как снова почти не выходила из комнаты. Она не очень любила выходные. В эти дни, когда Вернон не уходил на работу, а Петунья - в гости или на собрания сплетниц, в доме было слишком людно. – Ну ка, негодник, - резко проговорила она, поставив на стол очередную тарелку с бутербродом, - поднимайся. Гарри, заспанная, но не спавшая уже как пару часов, вздохнула, посмотрев на неё. А та, хоть и немного стушевавшаяся под тяжёлым взглядом «племянника», всё же продолжила своим самым неумолимым (и немного наигранным) голосом: – Чтобы сейчас же позавтракал, умылся, надел что-нибудь поприличнее. Мне нужно в магазин, а ты понесёшь сумки. Чтобы через полчаса был внизу! И она вышла из комнаты, громко хлопнув дверью. Вставать не хотелось от слова совсем. У Гарри было такое чувство, что встать она просто физически не могла. На кухне зашумел миксер. Гарри перевернулась и медленно села. На завтрак был бутерброд. Он никак не хотел пережёвываться. В ванной её сил хватило только на то, чтобы почистить зубы и умыть лицо. В отражение она старалась не смотреть. Можно ли считать приличными выцветшую на солнце футболку серого цвета и болтающиеся на толстом ремне штаны? Вероятно, нет. Но она будет считать их таковыми за неимением желания искать что-то другое. Она спустилась на кухню. Петунья сидела там, смотря телевизор и держа в руках полупустую кружку с чём-то вроде молочного коктейля. Они вышли из дома, не говоря друг другу ни слова. Наверху в комнате Гарри лежал недоеденный бутерброд. * Внешний мир оглашал своим шумом. Хоть Литтл-Уингинг и был довольно маленьким городком, то и дело по дороге проезжали то машины, а то велосипедисты. Околообеденное время, как видно, располагало. Ветер шелестел листьями редких деревьев и кустов. У кого-то в доме работал телевизор. У кого-то плакал ребёнок. Где-то смеялись, где-то ругались друг с другом люди, а где-то мяукали-лаяли их питомцы. Солнце ярко светило, заставляя жмуриться. Тогда Гарри поняла, насколько спокойно ей было в своей комнате. * С Петуньей то и дело здоровались соседи, такие же домохозяйки как она в основном, перекидывались ничего не значащими фразами про погоду. И хотя в магазинах, в которые они заходили, было не так много людей, как могло быть например в выходные, на взгляд Гарри, там было чересчур людно. Люди говорили, нечаянно сталкивались порой и смотрели. Гарри хотелось сжаться в комочек где-нибудь в уголке, чтобы никто не видел её, никто не беспокоил. Но она молча несла сумки, немного скованно шагая за Петуньей, иногда запинаясь из-за слабости в ногах. Она устала ещё в самом начале их прогулки. Бакалея, лавка мясника, булочная, хозяйственный магазин. Ручки пакетов сначала немного натирали ладони, а спустя некоторое время начали казаться невыносимым грузом. Придя в дом номер четыре, Гарри только и мечтала, что лечь, пусть даже на пол. И дело было не только в усталости от ходьбы и таскания сумок. Казалось, сам внешний мир, его шум и его живость, высосали из неё все силы и эмоции не хуже дементора. Она уже пошла к лестнице наверх, когда рука Петуньи ухватила её за плечо, направляя в сторону кухни. – Посиди немного тут, я подогрею пасту. Шум в голове, казалось, проникший туда с улицы, путал мысли. Гарри, не думая ни о чем конкретно, села за стол, прикрыв глаза. Радиоприёмник на полке немного шумел, но это не мешало четко услышать слова какой-то песни... ...So much younger than today I never needed anybody's help in any way... Казалось, это шум внешнего мира пробирался через радио в дом. Гудели ноги и голова. Гарри, оперевшись на ладони, начинала засыпать сидя, вслушиваясь в потрескивающую музыку. ...Help me if you can, I'm feeling down And I do appreciate you being 'round Help me get my feet back on the ground Won't you please, please help me... Заставил встрепенуться её голос Петуньи: – Тебе нужно поесть. Перед ней стояла полная тарелка макарон с каким-то соусом. Она заторможенно кивнула. Через какое-то время в её руку силой вложили вилку, а она подняла вопросительный взгляд на Петунью. Та опять смотрела. Только в её взгляде теперь явственно читались непонимание и какое-то странное раздражение. Брови её были сведены, но глаза смотрели с беспокойством, - остро, внимательно. – Тебе нужно поесть, Гарри, - мягко повторила она, - так продолжаться не может. Она не помнила, когда миссис Дурсль в последний раз называла своего племянника по имени, а не оболтусом или негодником. Гарри. Кто-то звал именно её. По имени. Её. А не незнакомую девочку с улицы. Она начала жевать макароны. Она не чувствовала вкуса. Но Петунья таким странным участливым голосом сказала, что это необходимо. Шум в голове заглушал все мысли. Гарри просто сидела, пережёвывала, прослушивалась к треску радио, уже не игравшего песни, иногда посматривая на Петунью. Она ощущала себя будто во сне. * В комнате было темно из-за прикрытых штор, немного прохладно и тихо. Гарри рухнула на кровать, не переодеваясь, прямо в уличной одежде. Она чувствовала усталость. Не темную безнадёжную усталость от всего, как иногда бывало. А хорошую усталость. Глаза слипались сами собой. Гудящие ноги отнимались. В голове было поразительно спокойно, мелькали там только мелодия, услышанная по радио, и шум улицы. Хотя может это был шум крови, делающей свой привычный маршрут от сердца к мозгу и обратно. Гарри уснула. Она ещё не подумала об этом, но непременно подумает утром. Ради такой приятной усталости стоило жить. Ради шума с улицы, заглушающего все тревоги, оглашающего с непривычки, монотонного, будоражащего. Ради этого странного участия со стороны Петуньи. Со стороны тёти. Может быть, она всё-таки беспокоится о Гарри? Но сейчас она уплывала всё дальше в сон. В ту ночь ей ничего не снилось, ничего её не беспокоило.