Идите нахуй, дядя

— Нет, я не буду, Серёж. Даже не проси. — Пожалуйста… — Нет. — Пожалуйста, Ванюша. — Точно, блять, нет. Да. Он будет. Ваня устал уже признавать, что ведётся на все глупые Серёжины уговоры, закапывая себя под обломками стыда. Иногда такие вот «пожалуйста, Ванюша, ради меня» доводят до последствий. А Серёжа только веселится. — Давай, Вань! — подначивает, проглаживая по плечу. — Или ты зассал? Ваня не зассал, нет, он просто — адекватный. В его голову почему-то не приходят дикие челленджи со смущающими условиями. Он вздыхает, отталкивая от себя холодные пальцы в приступе обиды, и чешет шею. — Хуй с тобой. Какой-то пухлый мальчишка, дай бог, полторашка ростом, как раз выходит из буфета. Бессмертных из-за угла наблюдает, как мальчик топает по кафелю, держа перед собой булку с колбасой. Он уверен, что маленький школяр неделю копил на эту вкусную тёплую сдобу, чтобы теперь потерять её из-за одного кудрявого уебана. — Эй, малой! — Ваня старается окликнуть погромче, но потише, хотя в узком коридоре они одни. Всё равно позорище какое-то… Мальчик поворачивается, и у Вани сердце в ушах громко стучит, когда он сталкивается взглядом с честными большими глазами. Ну как можно поступать так жестоко с ребёнком? Тем более, после четвёртого урока. — Отдавай б-булку, — командует Бессмертных, возвышаясь над третьеклассником (или скольки-?). Тот замирает, непонимающе рассматривая парня. Думает, наверное, какой же глупый лохматый одиннадцатиклассник перед ним стоит. А вдруг у него после такого потрясения останется травма? — Что? — голос такой писклявый, задорный. Ване даже немного смешно, когда румяные щёки надуваются. Если так подумать, они сейчас как Лёлек и Болек, только один у второго по какой-то причине пиздит еду. — Э-э, говорю, булку давай сюда. Мальчик задумчиво моргает, пряча её за своей спиной: — Идите нахуй, дядя! — и, смеясь, убегает. Ваня затихает прямо посреди коридора, пока за углом, кажется, умирает со смеху Пешков. Он воет, как будто плачет, а не смеётся, и еле-еле выползает к Бессмертных. — Тебя нагнул мелкий, — Серёжа хватается за стену, силясь устоять на ногах. Будет ли медсестра на месте, если он начнёт задыхаться от смеха? — Не урыл, а закопал. Ваня всё ещё в ступоре. Это, то есть, как?.. Что было? Это что вообще сейчас?.. С каких пор начальная школа такая злая? Он пытается возмущаться, издавая охуевшие звуки, но сформировать чёткое предложение всё равно не получается — от удивления. Его, к тому же, не слушают. — Нет, это… в смысле? Вот я, когда в третьем классе был — такого себе не позволял! — Серёжа зарывается лицом в его плечо, пытаясь успокоиться, но у него не получается. Ваня отталкивает, но как бы нехотя, только из нежелания запачкать джемпер слезами-соплями. — Да я бы даже спасибо сказал, если бы у меня вот так забрать булку пытались! — Су-у-ука, — тянет Пешков. Его вой сливается с мелодией звонка (год назад поменяли со звона на заедающую в голове песенку «это звонок на урок…»). Они спохватываются, хватая рюкзаки, которые оставили на креслах в холле, и несутся на первый этаж. На биологию, конечно, не хочется, но надо. Ваня корит себя, что снова повёлся на эти споры. Нужна ли ему была смятая двухсотрублевая купюра от Пешкова? Ну, разве что в буфете закупиться основательно — сок, котлета в тесте (на которую Серёжа говорит «фу, вонючая») и батончик. Ещё и сдача осталась бы. В любом случае, в этом нет никакого здравого смысла. Бессмертных так только имидж себе портит — отличник, хороший и милый мальчик, отзывчивый и добрый, а тут вдруг в послужном списке череда оплошностей. Почти отобрал булку у ребёнка, вырубил свет в актовом зале во время выступления, оттуда же выкрал батарейки из всех микрофонов, подписал все парты в кабинете физики «кто тронет — тот гей». Это далеко не конец, наоборот, только начало всего, на что он согласился по науськиванию Пешкова. За этим следовали мамино растерянное «Вань, детство в одном месте заиграло?» и извинения перед учителями (каждому он как-то на спор насолил). Пока Екатерина Максимовна рассказывает о глобальной экосистеме (у них уже повторение, поэтому вдвойне неинтересно), Ваня мысленно всё возвращается к Пешкову. Нет, правда, зачем он каждый раз идёт на поводу? Что такого он получает, кроме выговоров и уколов совести, что заставляет его раз за разом соглашаться на любые условия этих дурацких споров? Серёжа грызёт колпачок ручки, витая в облаках. Ваня уверен, тот уже представляет, как свалит после шестого, потому что французский язык никому из них не нужен (у самого Вани максимум «экскузе муа, жё суи пуантре» — потому что вечно туда опаздывает). За одной партой они сидят с первого сентября этого года, когда Серёжа к ним перевёлся. В прошлой школе он что-то поджёг, и в эту его взяли только при условии «показательного хорошего поведения». Наверное, поэтому вся Серёжина чушь и исполняется руками белого и пушистого отличника, у которого кредит доверия побольше. Ваня помнит, что сначала Пешкова избегал — подумал, мол, с малолетними преступниками не общаюсь. Давал иногда списать, молча пододвигая тетрадь, безвозвратно делился ручками, но всё же относился настороженно. Вдруг, реально, какой-то ненормальный тип, который может и его хату сжечь. А потом всё как-то поменялось. — Ванюш, ты чего приуныл? — шепчет Серёжа, подвигаясь поближе. Ваня даже не удивляется, когда чувствует заботливую ладонь на своём рукаве. — Не нравится про сперматозоиды слушать? — Она не про них говорит! — спорит Ваня, стукая кудрявого по голове. Несильно, правда. Чтобы хоть что-то там осталось (нет, не потому что не хочется к Серёже так предательски-плохо относиться). — Дурак! — А чего ты орёшь-то? Кто обидел моего мальчика-зайчика-трамвайчика? — Бессмертных действительно всегда какой-то громкий, особенно когда возмущается. Ещё один его прокол в копилку к тем, что совершаются под надзором Пешкова. Ваню прозвище смущает — как и все другие три тысячи пятьсот тридцать два его приторно-милых прозвища. Но это не значит, что такое внимание ему неприятно… — Да никто меня не обижал, — выдыхает, приваливаясь плечом к чужому. — Просто задумался. — О чём? О мелком этом? — Да нет! Похуй на мелкого. — Тогда что?.. — Я же сказал уже… — Бессмертных, вы мешаете мне! — резко обрывает Екатерина Максимовна, задерживая на Ване недовольный взгляд. Он испуганно замолкает. — На перемене пообнимаетесь с Пешковым. Слава богу, всем одноклассникам настолько плевать, что они не заостряют на них внимание. Ваня тут же двигается на скрипящем стуле правее, подальше от соседа. Эй, это не объятия были — просто Серёжа навалился на него, оперевшись подбородком на острое плечо, а Ваня потерял концентрацию и закинул ему руку на шею. С чего бы им просто так обниматься? Пешков хихикает, укладывая голову на сложенные руки. Странно, что он всё ещё телефон не достал — просто чиркает в тетради. — Наругали бедного Ванюшу, — сюсюкает на грани слышимости. — Тихо! — шипит Бессмертных. — Не мешай мне слушать. Серёжа закатывает глаза. Следующим — алгебра, на которую учитель не приходит, вынуждая их весь урок заниматься своими делами. Пешков ноет, что мог бы провести это время полезнее — пойти покурить. А после ещё физкультура. Пока Ваня, красный и горячий от пота, переодевается в школьную форму, Серёжа быстро впрыгивает в старенькие Эир Форсы и напяливает шапку. — Кто куда, а я по съёбам! — дразнится, пытаясь зачем-то погладить Ваню по голове. Он сопротивляется, потому что волосы у него, вообще-то, противно-вспотевшие. Ему самому-то неприятно трогать, а каково будет другу? — Тогда, до завтра? — Размечтался. Я тебя подожду в Кофиксе. Пойдём к тебе чиллить, — гордо признается Пешков, застегивая куртку. — А Олегу Петровичу что сказать? — Скажи, что жё не па де верж. — Сам скажи, — дуется Ваня, вспоминая, что придётся сорок пять минут провести за первой партой одному, надеясь, что его не заметят и не спросят. Как вообще получилось, что Серёжа лучше него французский знает, хотя постоянно прогуливает? Он, к тому же, почти троечник. — Ну чего ты, Ванюшечка? Грустно одному оставаться? — хихикает кудрявый. — Погнали со мной! Ваня молчит, задумавшись. — Или слабо? Не слабо. Или, видимо, слабо, если Ваня снова подстраивается. Успевают только крикнуть Вадиму, мол, передай, что нас нет — мы болеем, и убегают, пока не пришла злая тётя Лена закрывать раздевалку. — Ура, нахуй французский! — Серёжа тащит его за рукав дутой куртки к дому, не стесняясь парить прямо на улице. Ваня просто послушно шагает туда, куда его тянут. Он в который раз думает — почему именно Серёжа? Почему именно он сам? К выводам прийти не удаётся — просто, сука, ну, тепло от Серёжи на сердце, как это объяснить? Не то чтобы это не странно — это необычно, конечно, но всё равно по-другому Ваня не может относиться. У кудрявого что-то такое озорное и детское горит в глазах, что хочется присоединиться. И все эти челленджи, где Бессмертных чертит мелом на ступеньках школы «школа для дураков», клеит на туалетные кабинки фотографию Джейсона Стетхема с надписью «я запрещаю вам срать», цепляет на чучело совы в кабинете биологии солнечные очки — всё это так Серёжу веселит, что Ваня просто не может не делать. Он не способен отказать, потому что знает, что делают не со злым умыслом, желая подставить, а просто… ну, характер у кудрявого такой. Он и сам проникается этой азартной радостью, когда очередная шалость удаётся (если не брать во внимание громко стучащее в ушах сердце и страх, что поймают и отругают). Другие почему-то не понимают, и это они странные, а не Бессмертных. — Ванюша, Ванюша, — напевает Пешков, цепляясь за Ванину шею. — такая ты еблуша… — Ты еблуша! — скрывая улыбку, возмущается Ваня, запуская замёрзшего Серёжу к себе домой. Тот смеётся, не расцепляя рук. Ваня прислушивается пару секунд к тишине квартиры. Мама уже ушла с обеда на работу, предусмотрительно оставив кастрюлю с супом на плите, значит можно расслабиться (то есть, материться и рассказывать кудрявому нежно и ласково, какое он ебло). Дома пахнет борщом и бородинским хлебом. — Со сметаной? — уточняет Ваня, накладывая три поварёшки для Серёжи. Первым всегда ему. — Со сметаной. А Ваня, если честно, и так знает. Как можно не запомнить за столько времени? Серёжа почти заплёвывает свой чёрный свитер, пока ест, и Ваня смеётся, мол, кто пустил свинью за стол. Серёжа запивает суп чаем и заедает сметану хлебом, рассказывает со своей стороны про мальчика, пославшего Бессмертных. Милый, — думает Ваня про Серёжу. Уже не в первый раз. Ну, и придурковатый тоже. — У тебя морщина! — громко удивляется Пешков, разглаживая большим пальцем хмурую складку на Ванином лбу. — Что тебя так опечалило, любимая? — Да вали… — лениво отзывается тот, отталкивая от себя загребущие руки. Заканчивать предложения после плотного обеда тоже лень. — Ничего меня не печалит. Ваня не гарантирует, что ему не грустно. Что-то внутри всё же жуёт, и он уверен, что дело в ебучем Серёже. Они лежат на его кровати. Серёжа переписывается с кем-то, Ваня смотрит приколы, которые бабушка прислала ему в Одноклассниках (отвечает на все кринжовым смайлом со слезами, зато родственнице приятно). Когда Бессмертных убирает телефон, сдвигаясь чуть ближе к Пешкову, переворачиваясь на бок, тот издаёт смешок. Они лежат лицами друг к другу, но кудрявый смотрит в экран, пока Ваня проходится по его лицу взглядом. Ну да, лицо как лицо. Красивое, с искривлённым, но статным носом с крутой горбинкой. С неровной щетиной по щекам. С редкими прыщиками. На шее второй подбородок собрался от неудачной позы. Или это только с Ваниного ракурса. — Что? — выдыхает Серёжа, переводя взгляд на Ваню. — Нравлюсь? — Да иди ты, долбоёб, — Бессмертных цокает, отворачиваясь. Щёки — почему-то — предательски краснеют, и почему-то, сука, Пешкову обязательно нужно это отметить. — А что ты смутился тогда? — он откладывает телефон, хватаясь руками за чужое плечо. Ваня не поддаётся. Не сейчас. — Потому что нравлюсь, да? — Нет. — Да нравлюсь! — С чего ты взял вообще, залупа кучерявая? Че ты несёшь? Серёжа теребит за руку — Ваня от этого покачивается туда-суда, но всё равно не поворачивается обратно. Даже смешно. — Тогда развернись! Я же это не с потолка взял! Ваня задумывается: а чего он боится? Сердце в ушах стучит, мешая успокоиться. Если сейчас не повернётся — будет подозрительно. Значит есть, что скрывать. А Ване нечего скрывать, хотя он себя чувствует так, будто есть. Он всё же переваливается на другой бок, снова оказываясь перед любопытными карими глазами. Только теперь красный весь. Не подозрительно ли, что он повернулся? Может всё же не надо было? А взгляд отводить сейчас нужно, или это странно? — Если не нравлюсь — поцелуй! — говорит Серёжа. До Вани не сразу доходит. — Как это вообще работает?! — он садится, прижимаясь спиной к стене, поджимая под себя ноги. — Зачем мне тебя целовать, если ты мне н-не нравишься? Да даже если бы… то есть, ну нахуя? Че ты себе напридумывал, идиот? Серёжа тоже садится, еле умещаясь так, чтобы быть прямо напротив Ваниного лица. Кровать всё же для одного. — Ну, если я тебе не нравлюсь, для тебя это будет просто, — утверждает Пешков, внимательно наблюдая за изменениями эмоций на лице друга. — А если нет, значит ты что-то чувствуешь! — Ничего я не… ничего не чувствую! — Тогда докажи! — Мне нечего тебе доказывать. — Значит нравлюсь. — Это так не работает. — Ну, конечно! — Да нет же! — безысходно, зло даже, выдыхает Ваня, хватаясь за тёплые щёки. Он только через несколько секунд понимает, что делает. Точнее, что наделал. И почти отлетает, слезая с кровати. Семь длинных мгновений — прижавшись губами. Он ничего не осознаёт, просто у Серёжи влажные и горячие, а свои собственные — сухие и искусанные, это он помнит. Получилось с привкусом борща и чая. Да это даже не поцелуй, — уговаривает он себя. Просто вытянул губы уточкой и дотронулся до чужих, приоткрытых. Без языков там, не по-французски (Олег Петрович сказал бы «бон эссе» на такие финты). — Ты зачем?.. — озабоченно спрашивает Серёжа. Ваня еле слышит — у него кровь переливается в ушах. Как там говорят? Лучшая защита — нападение? — Ты же сказал! — Я не думал, что ты поцелуешь! Ване почему-то кажется, что он сейчас заплачет. Пешкова, думает, надо выгнать нахуй, включить какой-нибудь сериал и отвлечься. И губы оттереть. — Ты, еблан, — голос дрожит, а Бессмертных надеется, что Серёжа этого не слышит. — Сам предложил… …А я безотказный, когда дело касается тебя. Этого Ваня вслух не говорит, всё, кажется, и без этого поломано. Серёжа встаёт. Оглядывает комнату, словно в поисках чего-то, и уходит вглубь коридора. — А куда ты теперь намылился? — Ваня спешит за ним, зачем-то перекрывая путь к входной двери. — Что, неприятно было? Пешков молчит. Ваня далеко не такой смелый, каким притворяется, и далеко не такой злой — наоборот, хочется под одеялом расстроенно спрятаться. — Ты же сам сказал «целуй, если я тебе, типа, не нравлюсь». Я поцеловал. Тот молча роется в своём рюкзаке. — Ну давай, уйди ещё теперь. Можешь в школе всем рассказать, что Бессмертных — пидор, и ему нравится его друг. Давай ещё, напиши там, кому ты до этого писал. — Когда писал? — сдавленно спрашивает Серёжа, рукой зачёсывая волосы, что валятся на лицо. Ване кажется, что его фигура в темноте коридора слегка размывается. — Пока лежали. Серёжа поднимает голову. — А ты сам-то кому писал? Девушке своей? — кажется, он тоже думает, что лучше нападать. — Бабушке своей, еблан. Совсем дурак что ли — какая девушка? Которая скидывает приколы про этого, усатого… — Олега Петровича? — подсказывает Пешков. — Якубовича! Они почему-то смеются. Ваня приседает, обнимая колени руками, Серёжа так и стоит, прижимая к груди рюкзак. Повисает молчание. — То есть ты всё-таки поцеловал, потому что нравлюсь? — уже спокойнее уточняет кудрявый. — А ты попросил, потому что нравлюсь, да? — предполагает Бессмертных, еле сдерживая усталый смешок. Он это только что придумал, но версия в голове звучит до страшного правдоподобно. Они друг другу не отвечают. Тишина выходит громче любого ответа. Странная получилась ситуация — а ведь могли просто пойти на французский. — Если не слабо… — Ваня прокашливается, выпрямляясь. — Если ты не слабак, то поцелуешь ещё раз. — А если нет? — Будешь должен три месяца кормить меня в буфете. Серёжа откидывает рюкзак на пол, в кучу обуви, и подходит поближе. Ваня в этот момент проклинает себя за свой рост, за то что выше — так он всё это видит. — Прости, Ванюш, но денег на буфет у меня нет, — шепчет Пешков, задевая губами чужую щёку. Они стукаются зубами, когда одновременно подаются вперёд. Серёжа мычит от неприятной боли и ближе прижимается губами. В этот раз — тоже борщ. Ваня дёргается, когда Пешков щипает его за бок, отстраняясь. — Идите нахуй, дядя. Ваня охуевает, честное слово, когда Серёжа, дико смеясь, убегает в сторону кухни. Ебучий приколист. Ну и, конечно же, идёт за ним. Когда-то было по-другому?