Лавка с секретами

«Когда я осознаю, что смертен и могу в любой момент умереть, то представляю мальчика на качелях. Он сидит над обрывом, ветер дует ему в спину, словно подгоняя оттолкнуться от земли и устремиться в полёт. Но я не даю ему этого сделать. Так я понимаю, что многое зависит от меня.»

Эти слова однажды мне сказал Хёнджин. В тот день он был в ужасно подавленном состоянии, каким я его ещё никогда не видел. Кисть в его дрожащей руке оставляла на полу синие пятна, но он не замечал их, будто скользящие капли синей краски заменяли его слёзы. Действительно жутко видеть отчаяние в человеке, который обычно спокоен и доброжелателен ко всему живому. Тогда мы просидели в тишине около часа: я боялся сказать лишнее, вмешаться в его мысли и случайно отпугнуть мимолетное желание выбраться из этой апатии, а он боялся услышать свой голос. Так и молчали, пока вся краска не высохла и слёз совсем не осталось. Что с ним случилось, я до сих пор не знаю, но те слова, сказанные чуть хрипловатым, тихим голосом, я запомнил надолго. Он также говорил, что эта визуализация успокаивает. Только почему-то сейчас я представляю себя над обрывом не потому, что думаю о неизбежности смерти, а потому, что смотрю на почти готовую картину для Минхо. Мне пришлось долго заставлять себя взяться за неё, но Хёнджин был непреклонен в моих просьбах отказаться от работы. Заказов последнее время немного, а долгожданная выставка, о которой так беспокоится хозяин мастерской будет уже на следующей неделе. Из-за этого Хван более собранный и строгий, нежели обычно. После того, как я получил конверт с текстом заказа, прошла целая неделя. Семь дней затишья. Он больше не пытался увидеться или связаться со мной по телефону. Но оставив меня один на один со своими мыслями и силуэтами в голове, он по-прежнему был рядом. Как докучливый внутренний голос, который иногда слишком убедительно нашептывал мне, что изобразить на картине. В какой-то момент эта власть надо мной стала невыносимой. Картина шла плохо, наброски грязно наслаивались друг на друга, оставляя на холсте серые смазанные пятна от чернил. Я не знал, как одновременно собрать все свои ощущения в одну композицию и бороться с навязанными кем-то изображениями. Сознание рисовало смешанные образы, цвета на палитре не хотели сочетаться, а краска мучительно долго высыхала, как и мои чувства в прочем… Я мог бы выдумать что-то несуществующее лишь бы скорее отмучаться от картины. Но Минхо не ждет шедевров, он ждёт правду. И в этой борьбе я вновь проигрываю той части себя, которая не хочет мстить, морочить голову и отпускать его, увы, тоже не хочет. Я с облегчением делаю последние штрихи - ставлю авторскую подпись, на обратной стороне пишу название работы и посвящение моему особенному заказчику. Она готова. Накрываю холст защитной тканью, выключаю свет в мастерской и бегло оглядываю её перед тем, как закрыть дверь. На улице почти стемнело, осенняя прохлада уже висит в воздухе, а с деревьев и крыш стекают капли дождя. Благо до моего дома идти всего десять минут. Ёжусь то ли от холода, то ли от внезапно взявшегося волнения. Страшно подумать, что придёт в голову Минхо, когда он увидит мою картину. Отдавать её совсем не хочется. Но ведь придётся… даже если он не торопит. Моя правда заключена в одной ключевой детали, которую я специально спрятал на задний план. Она незаметна при поверхностном осмотре. Поймет ли Минхо по ней, какую из трёх тем я выбрал? Конечно. Он всегда знал обо мне чуть больше, чем я сам. Для него я очередная предсказуемая книга, где ему наперёд известны все поступки моего героя. Зачем ты тратишь время на что-то настолько скучное? Возвращаясь домой, я по привычке проверяю почтовый ящик и замечаю в нём поблескивание глянцевой бумаги. Аккуратно достаю её и вижу фото пятилетней давности. Сердце тут же пропускает колкий удар, навеянный воспоминанием из прошлого. Наше первое и последнее фото с Минхо, сделанное на старенький полароид с наклейкой солнца у объектива. После он сломался, разбился, потерялся - точно не помню, но я его больше не видел. Фото немного поцарапано по нижнему краю, но видно, что владелец хранил его бережно. Снизу черными чернилами выведены место и время. «Буду ждать тебя завтра в 15:00. Дождевая улица 7, рядом с закрытым фонтаном. Минхо». Совсем недалеко от нашей мастерской.

***

– Наклонись чуть ниже, так солнце не лезет в глаза, – с легкой ухмылкой проговорил Ли, проверяя картридж в своём фотоаппарате. – Ты, конечно, очень забавный, когда щуришься. – Может я хочу выглядеть забавно на этой фотографии? – на секунду хмурюсь, но совету следую. Наши лица теперь на одном уровне, да так близко, что на щеках от неловкости выступает легкий румянец. – Сейчас надо замереть и постараться не моргнуть из-за вспышки. Раз. Два. Три. Щёлк! Вот она прелесть моментальной печати. Одно мгновение и фото уже у тебя в руках. Даже идти никуда не надо. – Теперь ждём пару минут, – Минхо осторожно держит пока что чистый кусок фотобумаги и внимательно наблюдает за проявлением мелких деталей. – В фильмах обычно трясут её, чтобы ускорить процесс. – Это не обязательно. Структура снимка очень чувствительна, могут появиться трещины или следы. – Ты так и не сказал откуда у тебя этот полароид? Вижу, как Минхо замялся после моего вопроса. – Родители подарили на день рождения. Всё не мог купить кассеты, – прозвучало убедительно, несмотря на неоднозначную реакцию пару секунд назад. – Люблю моментальную съёмку. Фотографии получаются живыми в одном единственном экземпляре, – я мечтательно посмотрел на небо. Крона дерева скрыла часть обзора, но среди веток проглядывалось большое облако, которое заслонило солнце, дабы оно не мешало нам. – Такое не удалишь. А неудачное не выкинешь – жалко. Так и останется лежать навсегда где-нибудь на нижней полке. – Ты не можешь получиться неудачно, – я медленно перевожу взгляд с неба на лицо Минхо и вижу его тёплую улыбку. Невероятно. Мои бабочки в животе так и норовят вырваться наружу. Ведь их с каждой подобной улыбкой становится настолько много, что места внутри катастрофически не хватает. Щекотно где-то в районе солнечного сплетения. Это одна из тысячи случайно задела нервные окончания своим крылом. Вот бы она там запуталась, – Только глянь, как мы здорово смотримся вместе, – Минхо отдаёт мне фото. – Оно твоё. Я беру, но только для того, чтобы получше его рассмотреть и тысячу раз про себя согласиться, как хорошо мы получились. После раскрываю ладонь Минхо и кладу туда снимок. На нём цветущая весна, солнце, ещё незашедшее за облако, смущённый я, а рядом небезразличный сердцу человек. Май ему к лицу. Как бы слащаво это ни звучало. Касаюсь его руки намеренно дольше, чем следовало бы, ощущая всё тепло и мягкость кожи. – Пусть останется у тебя, – киваю самому себе, в знак убеждения. – А ты? – Сделаем ещё! – Нет. Ты останешься у меня? – Конечно. – без сомнений отвечаю я. Мои бабочки уже давно прикипели к тебе.

***

Остался. Только по иронии судьбы, как тот самый неудачный снимок, который убирают в комод, лишь бы не видеть. Зачем же ты его достал? Следующий день наступил непозволительно быстро. Я не мог до конца объяснить себе, почему следую его указаниям, и как до сих пор по невидимой ниточке связан с его желаниями. С каждой минутой предстоящей встречи волнение и трепет подступали всё сильнее, словно я как неопытный мальчишка собирался на первое в своей жизни свидание. Я могу в красках описать каждую эмоцию от первого свидания с Минхо, и ни одной со всех последующих уже после него. Последний раз это был заказчик, с которым я познакомился в мастерской. У него была маленькая дочь и, кажется, проблемы с разводом. Тогда я рисовал для него картину их загородного дома, который пришлось продавать, но воспоминания об этом месте они хотели запечатлеть живыми красками, а не снимком фотоаппарата. Но сейчас я даже его имя смутно помню. Значит не важно. Я с трудом заставляю себя перейти порог своей квартиры и направиться к месту встречи. Мне страшно от одной только мысли, что она может преподнести и как много будет значить для меня после. Тщетно пытаюсь отогнать навязчивые мысли по пути и вдруг слышу спасительный звонок от мамы. Она будто чувствует, что мне сейчас необходимо отвлечься любым способом, даже если это будут бытовые вопросы о здоровье, работе и личной жизни. – Джисони, привет. Как твоё самочувствие? Последний раз, когда мы созванивались у тебя был подавленный голос. Всё хорошо? – я всегда задавался вопросом, как она без слов понимает о моём состоянии. – Да, мама, привет. Всё в порядке, я тогда очень устал в мастерской. Скоро выставка, мы много работаем над ней, – отчасти это была правда, но рассказывать матери о возвращении человека, из-за которого нам с ней пришлось расстаться на долгое время, я не осмеливался. – Ты совсем себя не бережёшь. – Хёнджин бывает одержим важными событиями, ты же знаешь. Не беспокойся, у нас почти всё готово. – Я поверю, если твой голос станет хоть чуточку живее, – она грустно усмехнулась, – Я звоню сказать, что решила приехать к тебе на выставку. – Мама, не стоит! Это ведь долгая дорога, а выставка не настолько важная, чтобы проделывать такой путь. – Но она важна для тебя! И мы давно не виделись. Не отговаривай, я уже отпросилась с работы. В выходные буду у тебя. Спорить с мамой всегда было бесполезно, если она в чём-то убеждена, то переубедить её почти невозможно. – Хорошо, я буду тебя ждать. Точно не знаю, кому были сказаны эти слова, потому что сейчас я стоял около закрытого на осень фонтана. Минхо ещё не пришел. На аллее было пусто и по-осеннему тоскливо, вдали виднелся туман. В трубке воцарилась тишина и голос, который прежде отвлекал меня от волнения, сейчас ждал чего-то очень важного. – Мам? Ты здесь? – Сынок, я очень скучаю по тебе. Дома без тебя всё стало по-другому. Как же невыносимо больно слышать от неё эти слова. Я покинул свой родной город, чтобы сбежать от проблем и воспоминаний в нём. В том числе и от семьи, которая не заслуживала услышать те слова на прощание. Мамина любовь всегда была такой чистой и оберегающей, но тогда я не смог больше притворяться и делать вид, что всё в порядке. И неподдельно любить в ответ, когда внутри меня сжигало от боли и предательства другого человека, тоже не смог. – Я.. – в горле обжигающе саднило, – Я тоже очень скучаю. Приезжай скорее. Мы попрощались, и я наконец взглянул на часы. 15:05. Опаздывает? 15:15. Забыл? 15:30. Или вовсе решил не приходить? 15:40. Почему я всё ещё жду? Задаюсь вопросом, зная что он не о этих сорока минутах, а о трёх лет жизни в другом, всё ещё чужом для меня городе. У меня было пару попыток вернуться обратно, взглянуть на те улицы и знакомых людей другим взглядом, но каждый раз я сдавал билеты за пару часов, не осмеливаясь сесть на самолёт. А потом и вовсе забросил эту идею. Отпуская гордость и обиду, пишу ему короткое сообщение: "Ты придешь?". Но ни через пять, ни десять и даже пятнадцать минут ответа так и не следует. Минхо будто насмехается над моей безвольностью. На улице становится холоднее и туман, что час назад был вдали, уже подступил к лавочке около фонтана. Скоро он и меня скроет из виду, и даже если Минхо придёт, то мы не отыщем друг друга, запутавшись в природной пелене. Я держу ладони в карманах пальто и неосознанно до боли сжимаю ключи от дома. Когда мысли начинают спутываться в один неразборчивый узел - это единственное, что меня держит в реальности. Я достаю свою правую руку и вижу глубокий красный след на ней. Так больше нельзя. Он не придёт. Не помню, как я оказался дома, выпил разом дневную дозу успокоительного и погрузился в глубокий сон. Спустя неизвестное количество часов, отголосками сознания я услышал стук в дверь. Сначала он казался мне тихим, несуществующим, как часть сновидения, но после десятого удара я понял, что это было наяву. Встать с кровати оказалось сложнее из-за слабости во всём теле, таблетки всё ещё действовали. Стук не прекращается, кто-то за дверью явно желает, чтобы я открыл дверь. Мучительно долго подхожу к ней и не разбираясь, кто стоит за пределами моей квартиры, открываю её. – Прости... Прости меня, – перед глазами всё плывет, я не могу сосредоточить свой взгляд на человеке, который стоит сейчас передо мной, но с легкостью узнаю голос. Такой встревоженный и растерянный. – Что с тобой? – пелена после снотворного начинает спадать, и я вижу лицо Минхо, охваченное беспокойством. Его руки трясутся, а ноги кажется с минуты на минуту перестанут держать его. Сверху он одет в один свитер и, кажется, ему очень холодно. – Я пытался приехать, но не смог, – я вижу с каким усилием он сдерживает слёзы и мне становится страшно. Я никогда не видел его таким отчаянным. Синяки под глазами, мокрые после дождя волосы, измученный вид и дрожь в теле, которая начала передаваться и мне. – Почему? – в голове настолько пусто, что слова звучат так сухо и убивающе равнодушно. Что чувствует от них человек напротив? – Мне так страшно, Джисон, – на глазах выступают слёзы, он делает неуверенный шаг ближе ко мне. – О чём ты? – Мне кажется, я уже не смогу выбраться самостоятельно. – Минхо, я не понимаю. И я действительно ничего не понимаю: ни его, ни своё отношение к нему после того, как сегодня впустую прождал нашу встречу, ни искреннюю тревогу за человека, который непрошено ворвался в мою новую жизнь и всё в ней переворошил. – Можно.. – вижу, как ему тяжело даются слова. Протягиваю свою руку, ту самую, на которой ещё виднеются сегодняшние раны, и совсем не пытаюсь одернуть себя, запретить. Всё равно не выйдет. Тянусь будто к утопающему, в надежде спасти его и уберечь. – Можно тебя обнять? Я боюсь, что ты снова нереальный, – "снова" эхом повторяется в голове. Что это значит? Я сглатываю ком в горле и недоверчиво киваю. Минхо падает мне в руки, и я ощущаю его истощенное тело, когда мы оказываемся так близко друг к другу. Его руки ложатся мне на поясницу, и он с каждой секундой прижимается сильнее. В этот момент я сам перестаю верить в реальность происходящего и думаю, что это всё отголоски принятого лекарства. Галлюцинации. Но спустя минуту я ощущаю на себе чужой, но до ужаса знакомый аромат седативного, вперемешку с обезболивающим. Я навсегда запомнил этот терпкий запах, смешанный с лекарственными растениями. Минхо принимал его в тот день, когда мы расстались.