Никколо
15 апреля 2022 г., 21:31
Даже в свете мечущегося огонька толстой восковой свечи с трудом можно было разглядеть очертания силуэта юноши, свернувшегося жалким клубком в углу кельи. Первое, что Стефан сделал, даже не отдавая себе отчета в привычно властном жесте — придержал за плечо сделавшего следующий шаг в глубину кельи монаха. Фигура в углу еще больше сжалась в напряженный до предела комок. Как же знаком был Стефану этот белый от ужаса взгляд затравленного зверя, и от догадки его самого обдало холодом утоптанной земли, конского навоза, пахучей соломы и слепящей болью от особенно сильного укуса царственного содомита… Стефан нахмурился, отгоняя кошмары недавнего прошлого, с которым учился мириться, чтобы продолжить жить и защищать тех, кому он дорог. Кажется, он понял, для чего приехал сюда. Этого почти ребенка нужно спасать от тех же демонов.
Монах повернул голову, вопросительно приподняв брови, но к незнакомцу прислушался — замер на месте, не двигаясь. В руках он держал глиняную миску с водой и небольшую пузатую склянку, очевидно, с каким-то лекарством. Оглядевшись, Стефан взял в руки стоявший на таком же, как в его келье в Монтекассино, небольшом столике кувшин, посмотрел на уровень воды в нем и повернулся к кругленькому монаху, что сопровождал его. Тот понятливо закивал, и торопливое топотание стало затихать дальше по коридору.
Поставив кувшин на место, Стефан обошел столик и стоял перед парнем, пока тот не заметил новое лицо и не бросил на него исподлобья диковатый взгляд. Стефан как можно дружелюбнее улыбнулся и протянул к лежащему руки ладонями вверх, показывая, что не навредит. Как бы тяжело ни было, он решил, что сделает всё, что нужно. Стефан развязал и скинул на тюфяк грубый, но теплый дорожный плащ, следом стащил через голову рубаху и остановился, услышав тонкий всхлип. Если бы было необходимо, руки Стефана не остановились бы и на поясе штанов, но испуганно заметавшийся взгляд отползавшего вдоль стены парня замер на его руках, а потом медленно поднялся по груди. Шрамы от взрезавшей кожу запястий грубой бечевки с бочки все еще оставались заметными, как и следы жестоких укусов на теле. Сейчас для человека стороннего, не знавшего их происхождение, это были просто рубцы, но лежащий заморгал и, неверяще вскинув взгляд, посмотрел на Стефана глаза в глаза.
Стефан не ошибся в своих предположениях.
— Его привезли почти две седмицы назад, и мы с братом-лекарем никак не можем его полностью осмотреть, — шепотом забормотал за спиной Стефана второй монах, очевидно, тоже понявший если не все, то хотя бы то, что появившийся неожиданно незнакомец может значительно продвинуться в решении проблемы. — Вы ведь поможете?
Стефан на короткий миг полуобернулся, пальцем коснулся губ и развел руками, чуть виновато улыбаясь.
— О… — судя по округлившимся глазам, осенило монаха, — вы, должно быть, тот самый немой паломник, подопечный Его Высокопреосвященства, про которого писали нашему отцу-настоятелю, — напевно забормотал он себе под нос. — Помоги несчастому, ради Господа, не дай ему погубить душу… Не должно это слышать в этих стенах, но мы почти отчаялись. Еще немного, и его тело начало бы гнить. Вы же чувствуете этот запах? Мы и дверь-то не закрываем до конца из-за него. Боялись, что парень сотворит с собой страшное или сбежит, за ним кто-то постоянно присматривает, но он забился под лавку и не выползает из угла даже по нужде. Братья, что метут и моют полы, это заметили. Посмотрите на его ноги…
Ноги, как и все остальное, скрытое лохмотьями, Стефан уже рассмотрел. И если в месиве, сбившемся из-за засохшей крови в колтуны, рыжий цвет волос можно было определить, хоть и с трудом, то черно-желтые синяки на грязной шее сквозь порванный ворот рубахи рассмотрел бы и слепой. Несложно было понять причину плачевного состояния мальчишки.
Ничего не ответив монаху и вообще стараясь не делать излишне резких движений, Стефан сделал плавный осторожный шаг вперед. Парень снова испуганно вздрогнул и отшатнулся было, вжимаясь спиной в стену, хотя куда уж дальше, но после паузы, видя, что ничего не происходит, он чуть расслабился, настороженно зыркая из-под лохмотьев. Стефан услышал, как монашек за спиной зашептал молитву во благодарение, и сделал еще один шаг.
Он опустился перед мальчишкой на колени, а в голове на секунду промелькнула ошеломившая его самого мысль — мог ли он подумать до той встречи с королем Наварры, что он, лорд и граф, будет стоять на коленях перед мальчишкой-простолюдином. Стефан позволил настороженному парню медленно протянуть руку и, держась спокойно, показывая, что не испытывает брезгливости, дал ему коснуться своего запястья, а после оставшихся на груди следов от зубов жестоко-страстного содомита.
— Он… не кусал меня, — в тишине кельи раздался безжизненный голос.
Монах, не сдержавшись, громко икнул, но парень словно не заметил этого, снова погружаясь в бездну безразличного умирания, а Стефан не отреагировал, не отвлекаясь от мальчишки, чтобы его внимательный поддерживающий взгляд стал той самой ниточкой, по которой мальчик выберется из своей раковины.
— Я нечаянно уронил из клещей заготовку для шпаги. Она совсем немного погнулась, и это легко можно было исправить парой-тройкой ударов молотом… Но он отвесил мне такую оплеуху, что я упал на стоявший рядом низкий стол для инструментов. Сначала он хлестал меня сыромятным ремнем, он часто пользовался им «для того, чтобы добавить ублюдку ума»… Одним из ударов он порвал мне штаны. Я же ученик, подмастерье, взятый мастером из милости, у меня совсем нет денег на новые вещи, и… — парень, выдав душившие его слова, наконец хрипло всхлипнул и, поджав колени, стиснул их бурыми от засохшей грязи руками так, словно переживал все заново.
Стефан по себе знал это ощущение, когда тревожащие душу воспоминания становятся настолько яркими и осязаемыми, словно тело оскверняют вновь. Снова и снова по кругу переживать произошедшее…
— Было очень больно, — первый порыв погас, возвращая безразличный взгляд и стеклянно-безжизненный голос. — Он зачем-то плюнул на меня, я слышал, но не понимал — зачем, что происходит… Сначала. А потом… я кричал, пытался вырваться и убежать.
Мальчишка надолго замолк, уставившись на плясавшую на стене тень.
— Он шипел «не сжимайся, bastardo», а я не мог понять, за что он так ненавидит меня… Потом обожгло внутри словно раскаленным металлом. Он вышел… — парень гадливо поморщился, явно сдерживая тошноту, и резко одернул от груди немого паломника руку, продолжая полубезумно всматриваться, как видно, в поисках грязи, которую был просто обязан оставить после себя на Стефане, — из меня, ударом сбросил со стола на пол и продолжил избивать башмаками. Я не помню, как оказался на той дороге…
— Его обнаружил в чаще леса наш обоз, — монах за спиной осторожно приблизился и начал объяснять шепотом. — Разлившийся ручей размыл основную дорогу, и братья поехали по тропе в объезд. Крюк в полдня, но их словно сам Господь повел туда. Иначе бы парня не нашли, и он бы…
— Да лучше бы так и случилось! — ударив кулаками в стену, вскинулся мальчишка, закричав так громко, что монах испуганно отшатнулся за спину Стефана, запутался в полах сутаны и шумно шлепнулся на пол.
Стефан быстро, но осторожно взял мальчишку за плечи, удерживая, пока тот вновь относительно осознанно не посмотрел на него. И это было знакомо — нежелание жить, что стучит в висках и бьется в вене на запястье, притягивая горячечный взгляд. Ему самому совершить непоправимое не дали, и он не позволит, пусть этот мальчик сейчас, как он сам еще каких-то два месяца назад, даже мысли не допускает, что все может наладиться.
Парень вскинулся, возвращаясь из кошмара в реальный мир, и заморгал в такт приближающимся шагам.
— Брат Лучиано, — на взволнованный голос посланного за водой монаха пытавшийся помогать лесному найденышу брат отмахнулся, кажется, отказываясь от помощи, и пока он, кряхтя, поднимался, шаги приблизились уже к Стефану. — Вы просили. Я и тряпиц еще принес.
Одной рукой продолжая поддерживать шатающегося от слабости мальчишку, Стефан обернулся к монаху и кроткой улыбкой поблагодарил за принесенный полный кувшин воды. Тот будто засиял от благодарности за выполненную им просьбу. Торопливость его движений и непосредственность реакции на благодарность и оценку его действий отчего-то навело Стефана на мысль о некоей болезни тела и духа, но искренность улыбки и огромное желание помогать казались сейчас придирчивому к людям в прошлом вельможе двора Екатерины Медичи куда более ценным. Люди вообще все больше открывались для Стефана с самых неожиданных сторон.
Еще раз улыбнувшись «солнечному» монашку, Стефан обернулся на второго брата и взглядом указал ему на дверь. Монах понятливо кивнул, и вскоре Стефан с мальчишкой остались в келье вдвоем.
Еще не стихли удаляющиеся шаги, как Стефан посмотрел на едва стоящего парня и снова перевел взгляд на дверь.
— Не закрывайте… — мальчишка понял беззвучный вопрос и вдобавок к словам еще и замотал головой, едва не упав от головокружения. — Здесь все равно никого не бывает. Я это за прошедшее время понял. Ты — немой? — вдруг с совсем детским любопытством спросил он.
Стефан нахмурился, а потом кивнул, не пряча наверняка проскользнувшую в глазах боль.
— С тобой это случилось после того, как тоже… — мальчишка вновь поморщился, так не сумев договорить, но Стефан как никто понимал это ощущение грязи изнутри и снаружи. Стефан снова кивнул, не сдержав вздох. — Поэтому ты понял, что со мной. И тебе не противно? Как можешь ты прикасаться ко мне, «грязному ублюдку»?
В голосе мальчишки было искреннее недоумение, на которое Стефан теперь уже серьезно покачал головой. Придвинув кувшин поближе, он взял первую из груды чистых тряпиц и вопросительно посмотрел на парня. Тот попытался было вырваться, но тут же посмотрел в спокойные глаза Стефана и со сдавленным вздохом-рыданием обреченно кивнул.
Стефан не мог успокаивать и подбадривать словами, но он открыл для себя за время немоты способность «говорить» действиями. Даже не жестами, а взглядами и поступками. Можно сладкоречиво увещевать, но лучше терпеливыми осторожными движениями размочить влажной тряпицей засохшую бурую корку крови и не спеша очищать от нее тело часть за частью. Парень поначалу вздрагивал почти на каждое прикосновение, но постепенно сведенное приступом паники тело расслаблялось в мозолистых руках, и когда Стефан полностью стащил с мальчишки лохмотья, когда-то бывшие рубахой, тот вдруг забулькал давно подавляемым плачем. А Стефан, уверенный в своих действиях, привлек парня к себе и, усадив на лавку, заключил в кокон рук. И, почувствовав защиту, мальчишка дал наконец волю своей боли, выпуская ее из себя.
Когда рыдания сошли на нет, и парень лишь устало вздрагивал, Стефан продолжил отмывать его. Грудь и спина были очищены, явив ужасающие следы многолетних избиений, до сих пор не так заметные под грязными лохмотьями и пятнами крови. Стефан осторожно стер остатки разводов с бока задремавшего в его руках парня и увидел, что чистая вода закончилась.
— Я знал, что если чудо и получится, то только у вас…
Одновременно с едва слышным шепотом рядом с пустым кувшином появился новый, полный. Стефан перевел внимательный взгляд на кардинала и протянул уже крепко спящего мальчишку. Его Высокопреосвященство без излишней брезгливости тут же прислонил мальчика спиной к себе, наверняка оставляя на белоснежном одеянии следы крови из потревоженных ран, и так и держал, пока Стефан осторожно снимал со спящего обрывки штанов и смывал пока хотя бы видимую грязь с ног и растерзанного прохода. Он смутно помнил, как это делали с ним, и старался быть еще более осторожным.
— Утром лекарь осмотрит его, — вновь зазвучал шепот кардинала, едва они уложили парня на набитый чистой соломой тюфяк. — Я хочу его забрать в аббатство, — кардинал повернулся к Стефану. — Вы смогли, с Божьей помощью, как я и надеялся, найти к нему подход, и рядом с вами ему будет легче принять случившееся и пережить это. Вы способны помочь друг другу. Когда я получил письмо от настоятеля с рассказом об этом несчастном, я сразу подумал о вас, лорд Стефан. Это жестокая судьба, но и шанс для вас обоих.
Стефан понимал, о чем говорит кардинал, но свое решение он принял, лишь только увидев мальчишку и все поняв. Собственный кошмар словно вернулся наяву, отразившись в других глазах, и это все определило.
Кардинал одобрительно кивнул, увидев решение Стефана в прямом взгляде.
***
— Простите, что опоздал. Брат Алонсо попросил помочь ему подвязать виноградные плети и не ожидал, что это займет так много времени. — Никколо, благодарю тебя! — окликнули со стороны хозяйственных построек. Рыжая копна волос взметнулась, когда парень оглянулся на голос. Молоденький послушник, возрастом не старше того, к кому обращался, даже не сняв перчатки, благодарно помахал рукой и скрылся в полумраке сарая. Никколо повернулся обратно, смущенно улыбаясь и искренне не видя причин благодарить его перед всеми, на весь внутренний двор. Ему нравилось в аббатстве все, он выполнял любые поручения, о чем бы его ни попросили, и это было не просто чувство признательности тем, кто спас от смерти его тело и душу. Он оказался среди людей, которые отнеслись к нему, как к равному, по-человечески, даже зная, как он был опозорен. Но особенно помог немой паломник, по рассказам братьев привезенный в Монтекассино самим кардиналом. Его Высокопреосвященство монсеньор Франчески тоже нравился Никколо своей простой манерой называть вещи своими именами, но при этом показывать, что сан не влияет на его отношение к людям. И на этот раз порицание священнослужителя вызвал не подвергшийся насилию подмастерье, а сам кузнец. Кардинал, понимая, что законы, увы, на стороне мастера, добился того, чтобы слух о совершенном им мерзком поступке разнесся по городку, и уже сами жители вынудили растлителя бежать. При этом кардинал не испытывал уколов совести, чем окончательно поразил Никколо и стал для него воплощением судии на земле. Стефан же стал Никколо другом и, как мечталось втайне, даже отцом, которого парень никогда не знал. В пору было видеть знак в том, что младенцем его обнаружили в лесу оставленным на поживу диким зверям (священник из городка, в который принесли сверток, вспомнил, что видел в таверне мужчину с рыжим младенцем на руках), и так же в лесу его, избитого и оскверненного, выброшенного туда кузнецом, желавшим скрыть следы преступления, нашли монахи и привезли в монастырь, где он начал путь к новой жизни. Стефана Никколо преданно любил, ловя каждый взгляд и каждый жест, чтобы тут же сделать то, что тот не может попросить словами. На это Стефано, как его называл Никколо, закатывал глаза нарочито рассерженно, но глаза его при этом улыбались. — До обеда еще есть время, — затараторил парень, подбегая и поднимая упавшее на бок, потому что Стеф отвлекся, увидев его, поленце. — Давай я буду собирать щепу и складывать. Так мы закончим быстрее, и я постараюсь нагнать то, что пропустил. Стефан пристально посмотрел на замершего в ожидании его ответа мальчишку и улыбнулся, кивая. Когда парень на следующее утро пришел в себя в палаццо, дежуривший рядом с ним Стефан потянулся за пергаментом, чтобы написать несколько слов, но мальчишка только виновато развел руками: «Я не умею читать и писать…». И когда уже в аббатстве назвавшийся Никколо парень излечил телесные раны, Стефан как-то подошел к нему снова с листом бумаги и написал на нем первую букву латинского алфавита. Никколо сразу понял, что ему предлагают обучиться грамоте, и с тех пор они каждый день занимались. Удивительно, но немой учитель и его ученик прекрасно понимали друг друга. — Никколо, — осторожно позвал из-за спины голос. Но парень сначала, старательно высунув кончик языка, вывел до конца новую букву и только потом обернулся. — Простите, — меж тем извинялся перед Стефаном потревоживший их брат, — я подумал, что Никколо будет интересно. Я помню, с каким восхищением он следил за работой нашего кузнеца, и тот предлагает обучить его. Сам он занят сейчас важным заказом для швейцарской гвардии самого Папы и просил меня передать, что, если Никколо хочет, может прийти после обеденной трапезы. Если, конечно, вы отпустите… Стефан улыбнулся и не стал томить ожиданием умоляюще глядящего на него ученика. Никколо радостно заулыбался на его утвердительный кивок и вернулся к кропотливому выписыванию буквиц. — Мы успели! — довольный паренек закрыл сшитую из подчищенных листов бумаги тетрадь и, посмотрев на главные часы аббатства, удовлетворенно кивнул тому, что есть еще даже четверть часа до обеда, чтобы поговорить с учителем. — Знаешь… — вдруг серьезно посмотрел он на Стефана, — когда я смотрел на работу монастырского кузнеца, у меня вдруг всплыло перед глазами то, что случилось… Но я помню, что говорил мне тогда Его Высокопреосвященство и что он постоянно пишет в своих письмах, которые братья читают мне по очереди. Я не позволю прошлому перечеркнуть будущее. Я, как и ты, никогда не забуду, что со мной произошло, но научусь жить с этим. Сейчас у меня есть ты, монсеньор Франчески, братья и новый дом. А дальше будет, как Господу угодно. Поэтому я буду учиться у кузнеца, только вот… Ты можешь на первый урок пойти со мной? Стефан немедля кивнул, ободряюще сжимая плечо Никколо. А после трапезы, когда все разбрелись по делам, Стефан наблюдал за первым уроком Никколо у кузнеца, одновременно проверяя его задание.***
Так прошел первый весенний месяц. Начало апреля ознаменовалось обильными дождями, отчего виноград пошел в рост. Никколо успевал работать на виноградниках с братом Алонсо, изучать грамоту со Стефаном и помогать в кузнице. Он восхищался тем, насколько мастерство кузнеца аббатства превосходит его прежнего мастера, и так азартно учился, что уже первая же выкованная им шпага была настолько хороша, что кузнец показал ее среди прочих вариантов главе Папской охраны. И совсем не удивился, увидев ее в ножнах, когда тот спустя неделю вновь появился в воротах. — Отличная работа, брат Пьетро. Я хотел бы заказать такие же для каждого воина. — Я позову того, кто ее сделал, — поклонился гордый своим учеником кузнец. — Так это не вы ковали? — удивился глава Папской охраны. — Это мой ученик, и я горд, что первую же его работу так высоко оценили. Значит, я не ошибся в мальчике. — Тогда зовите же его, — кивнул гость из Ватикана. — Я расскажу ему, что именно хочу, и у юноши появится шанс лично познакомиться с Папой. Вечером Никколо взахлеб рассказывал Стефану о важном заказе. — Я признаюсь, мне страшно. Поджилки трясутся! — искренне таращил он счастливые глаза. — Увидеть самого Папу! Прошу тебя, Стефано… Ты же поедешь со мной в Ватикан? Стефан немедля кивнул. Для него это тоже будет экзаменом — первый выход в мир после добровольного почти четырехмесячного затворничества.
